Рассвет начинается ночью

– Немного. По-моему, на три года.

Ивета поджала губы и едва заметно покачала головой.

– Она, насколько понимаю, более стройная и более высокая, – констатировала она.

– Ну… Да, она выше.

– И стройнее.

– Да нет, не стройнее. Просто у неё, – Мирослав мучительно искал ответ, – ну, телосложение другое.

– Ты хочешь, чтобы я похудела? – Ивета понюхала розу.

– Разве у тебя есть лишние килограммы…

– Не спрашивай, а отвечай, – она прищурила глаза.

– Нет, мне нравится твоя фигура. Ты красивая, Иветка, ты ничем не хуже неё. Да ты лучше всех! Она просто другая… Не хочу я говорить о ней, честное слово. Это всё прошлое, к которому я не вернусь. Помнишь, ты рассказывала, как какой-то парень разбил окно в кабинете, а ты сделала так, чтобы его не наказывали? Ты же прощаешь всё своим ученикам. Прости и мне. Пожалуйста.

Ивета покачала головой.

– Ну ты, конечно, сравниваешь, Мирек… Не находишь, что разбитое стекло в классе и… то, что между нами случилось, – это, мягко говоря, не одно и то же?

– Да я понимаю, – Мирослав схватил себя за волосы на затылке. – Не мучай меня, Иветка, я сам себя измучил…

– Ну, то, что эта Эва эффектнее меня, я помню. Эти фотографии… Думаю, даже девки, что раньше стояли вечерами на Крочеглавской улице, выглядят скромнее.

Ивета скосила глаза на Мирослава, и ей стало его жалко.

– А до неё… у тебя не было помутнений в голове? – поинтересовалась Ивета. – Только скажи честно. Сейчас ни к чему скрывать, лучше сразу всё выяснить.

– Нет, – соврал Мирослав. – Это было один раз. И последний раз. Ты веришь мне?

Ивета сделала несколько шагов молча.

– Я хочу тебе верить, Мирек. Но мне больно. Уже не так, как было в первые дни и недели, и всё-таки. Я пока не знаю, как мне жить с этой болью. Она чуть-чуть утихла, но никуда ведь не делась. Может, и не денется уже никогда.

Ивета остановилась, держа в руках букет, и посмотрела в глаза Мирославу.

– Я всё сделаю, чтобы эта боль исчезла. Я умею учиться на своих ошибках, Иветка. Поверь мне. И я люблю тебя.

Мирослав повернулся к Ивете, притянул её к себе и поцеловал. Она помогла ему, встав на цыпочки.

– Ну вот, мы помяли букет, – виновато улыбаясь и расправляя бутоны, сказала Ивета, когда они разомкнули объятия.

– Я тебе ещё столько этих роз подарю! – воскликнул Мирослав и снова привлёк её к себе. Ивета не возражала.

Первого сентября, когда закончился праздник, приуроченный к началу учебного года, Ивета и Алжбета заглянули в «Пражанку» – скромный и уютный ресторан недалеко от школы.

– Ну и похудела же ты, – сказала Вацликова, поглядев на подругу и отодвинув кофейную чашку. – Тебя что, родители не кормили?

Ивета расхохоталась.

– Не-ет, кормили, ещё как! Ты зря каждое лето отказываешься съездить к моим хоть на два дня – оценила бы, какое у нас семейное меню.

– Я тут попробовала пару недель посидеть на диете, – призналась коренастая Вацликова. – Это скучно. У меня и так немного удовольствий. Ты как хочешь, а я потом ещё и десерт возьму.

– Бетушка, возьми горячую малину с мороженым, ну пожалуйста! – засмеялась Ивета. – И я съем у тебя ложечку. Ну или две!

– Только ради тебя, – согласилась Вацликова. – Мне тут больше блинчики с джемом нравятся.

– Лосось с овощами гриль, – сказал официант, обращаясь к Ивете. – И запечённый гермелин с беконом и брусникой, – добавил он, ставя тарелку перед Алжбетой. – Приятного аппетита, пани.

– Спасибо, – ответила Вацликова и освободила нож из салфетки. – Ну что, рассказывай.

– Что тебе сказать, Бетушка… Всё так хорошо! Даже лучше, чем в самом начале. Приезжает раньше, чем обычно, с выпивкой никаких проблем. В Прагу ездили несколько раз. Гуляем, разговариваем. Целуемся на улице, – разулыбалась Ивета.

Алжбета с недоверием посмотрела на подругу и надрезала запечённый гермелин ножом.

– Я почувствовала по перемене настроения, что ты решила вернуться, – сказала она. – Ну а когда вообще перестала звонить…

Ивета бросила взгляд на Алжбету.

– Ты считаешь, я поступила неправильно?

– Жизнь покажет, – уклончиво ответила Вацликова.

– Ну ладно, выкладывай, – потребовала Ивета, почувствовав, что подруга недоговаривает.

– Иветка, я рада, что ты цветёшь, как вишня. Пусть бы так и было. Но не делай пока опрометчивых выводов. Просто ради собственного психического здоровья.

– Но Мирек правда очень изменился. Он совсем не такой, каким был ещё в мае или июне. Он очень заботливый, ласковый…

– Пусть так и будет. Радуйся тому, что есть сейчас. Но давай подождём хотя бы до зимы. Если он действительно поменялся – всё будет хорошо.

– Ты бы поступила по-другому, да? – спросила Ивета, трогая вилкой бурый ожог на печёном болгарском перце.

– Я бы не вернулась, – категорично заявила Вацликова.

– Почему? Ведь человек может поменяться. Даже преступники раскаиваются и живут потом нормальной жизнью!

– Некоторые раскаиваются. А некоторые, – Алжбета макнула кусочек гермелина в соус, – опять берутся за нож или пистолет. И я очень надеюсь, что твой Мирек – из первой группы.

– Но преступник, да? – недовольно спросила Ивета.

– С уголовной точки зрения нет. Но это не единственная точка зрения, – невозмутимо констатировала Вацликова.

– Мирек – не убийца, – негромко, но упрямо проговорила Ивета.

– С этим я не спорю, – отозвалась Алжбета.

Ивета хотела сказать в ответ что-нибудь резкое, но только поджала губы и покачала головой. Всё-таки Алжбета после их с Миреком разрыва неделю нянчилась с ней одновременно как подруга, мама и психотерапевт.

– Ладно, – сказала она. – Я подожду.

Тёплый и счастливый сентябрь сменится сдержанным бронзовым октябрём, а в ноябре сквозь позолоту надежды к ужасу Иветы начнёт проступать ржавчина. Однажды вечером она снова почувствует от Мирослава алкогольный запах.

– Да ничего страшного, видишь – я прекрасно стою на ногах. Иветка, у меня такая работа, которая не предназначена для алкоголиков, так что даже не обращай внимания, – ответит он.

С тех пор подобное станет повторяться регулярно. Всё будет ещё не так плохо, как весной, но уже совсем не так хорошо, как в сентябре. Вечера вновь станут молчаливыми: он у телевизора, она – за работой или домашними делами. «Опять-опять-опять», – будет тараторить надоедливый ноябрьский дождь.

– Бетушка, а Кубиш так и не звонил? – непринуждённо спросит она ноябрьским днём, когда окажется с Вацликовой наедине в учительской. Подруга мгновенно всё поймёт.

– Не звонил, – ответит Алжбета. – Хочешь, наберу его?

– Нет, я просто интересуюсь… – соврёт Ивета и больше не расскажет ничего.

Через пару вечеров, когда Мирослав не появится дома и в восемь часов, она не выдержит и сама позвонит Кубишу.

– Пани Ивета? – спросит он. – Что случилось?

– Ничего особенного, Михал, извините, что беспокою вас, – скажет она. – Скажите, Мирек теперь не выходит в Розделове?

– Нет, с тех пор ни разу, – ответит он.

– Спасибо, – она немного воодушевится, пожелает хорошего вечера, но Кубиш добавит:

– Правда, я сейчас не всегда работаю в его бригаде. Но когда работаю – ничего такого не замечал.

Настроение Иветы снова упадёт к нулевой отметке.

Мирослав вернётся около девяти абсолютно трезвым.

– Где ты пропадал? – спросит Ивета безо всякого упрёка.

– Сколько можно задавать мне этот вопрос? – вдруг разозлится он. – Или ты считаешь, что я вру и опять бываю у Эвы?

– Я так не считаю, Мирек, зачем ты… – опешит она.

– Ну вот и всё, – раздражённо посмотрит на неё Мирослав. – Мы вкалываем как ненормальные дотемна, а я прихожу домой – и меня опять принимаются пилить: то за пиво, то за то, что поздно пришёл…

Впервые после возвращения Ивета будет плакать – включив воду в ванной, чтобы Мирослав не услышал.

Через неделю подозрения измучают её. Пока Мирослав будет принимать душ после работы, она скользнёт рукой в карман его куртки и попытается снова проверить телефон. Но выяснит только то, что он сменил код для разблокировки.

Одинокие вечера станут для Иветы невыносимыми. «Принцесса, мне обязательно надо крепко потолковать с твоим благоверным и выбить у него из головы всю эту дурь», – скажет ей по телефону отец. «Ивушка, потерпи – может, у него трудный период на работе. Зачем ты сразу расстраиваешься?» – проговорит мать. «Сестричка, приезжай ко мне на выходные. Отвлечёшься, тебе станет полегче», – предложит Каролина. «Иветка, я понимаю, ты этого и слышать не хочешь, но подумай о разводе», – осторожно произнесёт Вацликова.

В последний день осени в Кладно лёг снег. После уроков Ивета осталась с Барборой Поленской в классе – готовиться к её первой районной олимпиаде по чешскому. Но если на уроках удавалось собрать себя в кулак, то теперь она постоянно застывала, глядя в окно: мысли Иветы были там, в квартире на Генерала Пики.

– Прости, Барча, я не могу, – в очередной раз не сумев сосредоточиться, она сняла очки и закрыла глаза ладонью. – Если хочешь, ступай на кружок, позанимаемся в другой раз.

– Что с вами, Ивета? – в синих глазах Барборы было беспокойство.

«Осталось только взвалить всю эту тревогу на Барчу. У неё же нет проблем», – подумала Ивета.

– Да просто… Тяжёлый период. Знаешь, очень трудно разочаровываться в самом близком человеке. Понимать, что ты ему не нужна, – сказала она, глядя в сторону.

– Вы про мужа, да? – спросила Барбора.

Ивета кивнула.

– Он вас не любит?

– Нет, – ответила Ивета и подумала, почему никто из взрослых, кому она изливала душу, не ставил перед ней этот простой и очевидный вопрос. – Я думаю, уже нет.

– Понятно… – протянула Барбора.

– А как у тебя дела дома?

– Более-менее, – Барбора спрятала ладони в рукава чёрного свитера. – Помните маминого мужа, которого вы видели, когда приходили к нам?

– Его трудно забыть, – Ивета покачала головой.

– Она его выгнала на прошлой неделе.

– Из-за чего?

– Не знаю точно. Я стараюсь не слушать, когда ругаются. Я вообще не люблю, когда кричат… Кажется, он что-то украл – то ли у мамы, то ли просто… Она выгнала его, а потом плакала, два дня пила… Сейчас так, ничего. Даже ходит на работу.

Проводив Барбору до дома, Ивета шла по припудренной снегом Водаренской улице и думала, что Лев Толстой всё-таки был неправ: несчастливые семьи несчастливы тоже совершенно одинаково. Ну чем она, Ивета Прохазкова, отличается от Клары Поленской? Тем, что одна перебирает знакомых выпивох, а другая верит в чудесное преображение своего единственного Мирека? Но ни Ивету, ни Клару – совершенно одинаково – никто не любит. Вот только у Клары по крайней мере есть дочь…

Через пять минут Ивета уже кружила в своём привычном вечернем вальсе между белых, красных и зелёных ценников «Лидла».

8

Журналист живёт в режиме аритмии. То не может разделаться с надоедливой информационной суетой, то рыщет в поисках темы хотя бы для маленькой заметки. То вымучивает слова, будто забыл алфавит, то не замечает, как вместо полосы написал полторы и обрёк редакторов на мучения.

На излёте апреля в окрестностях Кладно распустилась вишня. И рассветы, будто в тон её цветам, стали такими же розовыми. У Яна этот розовый день был посвящён рекламе автомобильных кондиционеров – нужно было написать разворот на тему, в которой он не смыслил вообще ничего. Естественно, дело двигалось в улиточьем ритме. Но этих мучений, видимо, было недостаточно, потому что в середине дня в кабинет к нему пришла Гержманкова.

– Гонза, выручай! – сказала она.

– Что случилось? – Ян поднял глаза от монитора.

– Новотная повредила ногу и не сможет сегодня поехать в рейд со скорой помощью.

– Слушай, Бланка, у меня работы полно, хотел сегодня успеть с рекламой. А Фиалова?

– У Фиаловой сегодня премьера в театре…

– Подумаешь, театр! А у меня сегодня чёртовы кондиционеры, что прикажешь делать? – вспылил Ян. – А их же ещё согласовывать!

От взгляда Бланки мгновенно повеяло стужей.

– Я поняла. Извини, что обратилась, действительно не стоило. Поеду сама, – сказала она и вышла из кабинета, с оглушительным спокойствием прикрыв дверь.

Через минуту Ян привёл дыхание в норму, через две был в кабинете Гержманковой, через три извинился, через четыре согласился отправиться в рейд, а через пять вернулся к себе и понял, что вполне успеет закончить с кондиционерами. Правда, работать всю ночь до рассвета – так себе перспектива, но хотя бы разнообразие. В свою квартиру в десятиэтажке на Бенешовской Ян поднимался с неохотой: после развода со Зденкой в ней всё было пластмассовое, ненастоящее, вызывавшее тоску чуть не до тошноты.

В десятом часу вечера Ян вместе с фотографом Коваржовой был на Ванчуровой улице, где располагалась служба скорой помощи.

– Не самая лучшая идея, честное слово, – ворчал в кабинете Доминик Урбанек, начальник службы, прихлёбывая кофе из кружки с красной звездой – эмблемой пражской «Славии». – Ночью люди спят, а не думают о своих болезнях. Лучше бы днём!

– А что было сегодня днём? – Ян нажал кнопку диктофона.

– Да ничего особенного, – ответил Урбанек, шумно отхлебнув ещё кофе. – Обморок, сердечные приступы, повышенные давления. А в три часа из Тржебиховиц привезли мужика с почти оторванной ногой.

– Как это почти оторванной? – изумился Ян.

– Очень просто, – невозмутимо вещал Урбанек. – Под трактор попал, нога в районе бедра держалась только на лоскуте кожи. К тому же массивная кровопотеря.

– Живой?

– Стабилизировали… Отправили его в Прагу, там справятся.

– Часто бывают такие тяжёлые травмы?

– Периодически, – снова исчерпывающе ответил Урбанек, но потом всё-таки добавил: – Чаще всего какие-нибудь автомобильные аварии. Все же хотят поскорее, поскорее… А потом собирай их по фрагментам.

– Можете вспомнить самый жуткий случай?

– Могу, – вздохнул Урбанек и отодвинул кружку с красной звездой. – Но не хочу, если честно. Хотя ладно, – поморщился он. – Это было двенадцать лет назад, я ещё работал на скорой. «Шкода» застряла на железнодорожном переезде. Парень, 25 лет, недавно за рулём, до последнего пытался вырулить, вместо того чтобы бросить к чертям эту колымагу. Его толком и собирать не пришлось… И вот ведь какая штука – в крови никакого алкоголя. Просто аффект – давил и давил на газ. А на следующий день мы откачивали его невесту – у них через неделю была назначена свадьба. Наглоталась каких-то таблеток, уже не помню, – Урбанек смотрел куда-то сквозь людей. – Помню только: мы её реанимируем, промываем, а я всё думаю: «А правильно ли мы поступаем? Как же ей теперь жить с такой бедой? Может, лучше бы…»

Начальник станции тяжко и длинно выдохнул.

– Так врач никогда не должен думать, понятное дело. Но мы ведь тоже люди, живые люди. Вот так… Только не пишите это.

– Напрасно, пан Урбанек… Это же самое ценное в материале, – начал упрашивать Ян, как делал уже сотню раз.

– Толку-то от этих материалов, – махнул рукой Урбанек, но спорить не стал. – Ну как хотите… Мы её спасли тогда и оставили одну с этим горем на всю жизнь – может быть, очень долгую жизнь. Вот и всё.

– Но по-другому ведь нельзя было?

– Нельзя… – снова вздохнул начальник станции, полез в шкафчик, стоявший позади кресла, извлёк оттуда бутылку сливовицы и рюмочку. – Не желаете?

– Нет, спасибо, – мягко улыбнулся Ян. – Мне ещё работать.

Через двадцать минут они уже мчались в Винаржицы на пьяную поножовщину – история банальная, но именно такие сюжеты занимают львиную долю криминальной хроники. Раненый выпивоха всхлипывал и дрожал, пока фельдшерица Новакова накладывала ему повязки на порезанные части тела, и всё порывался ей помочь, но она, продолжая бинтовать, энергично отталкивала его. А обидчик сидел в тёмном углу, обхватив голову руками, и еле слышно бормотал что-то в ответ на вопросы полицейских. Когда ехали обратно, Ян уже понимал: репортаж получится, даже если вызовов больше не будет – соединить откровения Урбанека с этой сценой, и полоса готова. В том, что Коваржова, умеющая слиться с интерьером так, что её никто не замечает, сделала отличные кадры, он уже убедился.

На станции Ян, расстегнув медицинский халат, в какой-то момент даже задремал, пока хмелеющий Урбанек любезничал с фотографшей, и проснулся, когда механический голос диспетчера сообщил:

– Генерала Пики, 1996, квартира десять. Женщина, 33 года, высокое давление.

– Опять давление… – развёл руками Урбанек. – Обратите внимание, как стремительно молодеет гипертония. Раньше она было уделом тучных стариков и старух, которые всю жизнь не знали, что такое диета, и зашлаковали свои сосуды до невозможности. А что теперь? 33 года, боже мой…

Лимонная санитка18 с красной полосой долетела до улицы Генерала Пики за пять минут. У первого подъезда в кругу фонарного света бригаду встречал мужчина в футболке и тапочках.

– Где вы там ездите? – сказал он, дохнув пивным перегаром.

– Вы Прохазка? Что случилось? – строгая Новакова не видела причин для дискуссии.

– Жена попросила вызвать скорую, – объяснил мужчина, пропуская медиков и журналистов в подъезд. – Эй, а что за фотоаппарат? – он повысил голос, увидев «никон» на груди Коваржовой. – Вы что, снимать тут будете?

– С нами журналисты, – пояснила Новакова.

– Журналисты могли бы и подождать на улице! – со злобой ответил мужчина, плетясь по лестнице следом.

– Мы просто наблюдаем за работой скорой, – поспешил успокоить его Ян.

– Пан Прохазка, лучше сообщите, что случилось, – невозмутимая Новакова отмеряла ступеньку за ступенькой.

– Откуда мне знать? Стоит что-то сделать не так, как она хочет, – сразу говорит, что у неё давление. Какое может быть давление в её возрасте? Просто симулирует, испытывает мои нервы…

– А почему вы всё-таки позвонили в скорую, если считаете, что это симуляция? – нахмурилась Новакова, обернувшись уже у дверей.

Прохазка не ответил.

Медики и журналисты протиснулись в тесную квартирку. Женщина лежала на кушетке, закрыв глаза левой рукой, её правая рука свисала к полу.

– Не снимай, – шёпотом сказал Коваржовой Ян. Фотограф кивнула.

– Здравствуйте, пани Прохазкова, давайте измерим давление… – Новакова принялась за дело.

Женщина только встрепенулась, а на её плечо уже легла колючая манжета тонометра. Она пристально следила за умелыми манипуляциями Новаковой и поморщилась, когда аппарат сдавил руку слишком сильно. Ян поразился, какие у неё красивые и какие усталые глаза. Но люстра светила тускло, и он никак не мог понять – серые или зелёные.

– Сто восемьдесят на сто десять, – констатировала Новакова и с укоризной взглянула на Прохазку, который стоял в дверном проёме. Он отвёл глаза. – После чего у вас поднялось давление? И часто ли бывает такое? – фельдшерица протянула женщине таблетку.

– Мирек, принеси, пожалуйста, воды… – попросила она мужа, садясь на кушетке. Заколка выпала из волос, и хвостик рассыпался золотистым веером по спине. – Мы поругались, а потом я почувствовала себя нехорошо. Такое бывает иногда, но сегодня как-то совсем сильно…

– Да не ругались мы, просто недоразумение, – пробормотал Мирослав, возвращаясь с кухни с прозрачным зелёным стаканом. – Иветка, ты просто слишком резко на всё реагируешь. Видишь, из-за этого и проблемы со здоровьем…

Ивета проглотила таблетку и почему-то протянула стакан Яну, который стоял в центре комнаты. Он на мгновение коснулся её тонких пальцев.

– Резко реагирую… Получается, я виновата, да? – в голосе Иветы хрусталём рассыпались подступающие слёзы.

– Тихо, тихо, Ивета, всё хорошо, – в гранитном голосе Новаковой зазвучали ласковые материнские нотки. – Сейчас поедем в клинику, стабилизируем давление, проверим, что с тобой… – Фельдшерица снова обернулась к Прохазке. – Соберите пока вещи.

– А какие вещи… – растерянно спросил Мирослав.

– Я сама соберу, – отрезала Ивета. Она осторожно поднялась с кушетки и подошла к шкафу.

Через десять минут санитка – без сирены, но с маячками – отправилась на Ванчурову. В салоне было тесно: Мирослав, помешкав, уселся вместе с вещами на переднее сиденье рядом с Коваржовой, на каталке расположились Ивета и Новакова, а Яну досталось откидное кресло напротив.

– Как чувствуешь себя? – шёпотом поинтересовалась фельдшер у Иветы, смотревшей в заднее окошко машины на пустынную ночную дорогу.

– Спасибо, пани, уже лучше. Тошнит только немного, – еле слышно ответила она, повернувшись к фельдшерице.

– Не волнуйся, ничего страшного, – ободрила Новакова.

Ивета еле заметно улыбнулась в ответ.

«А глаза у неё всё-таки зелёные», – констатировал Ян.

Когда через пару минут машина остановилась у больничных дверей, именно он подал руку Ивете. Её ладонь была горячей.

– Спасибо, – сказала Ивета, не глядя на Яна. – Мирек, пакет у тебя?

– У меня, чего ты переживаешь, – отозвался Мирослав, выходя из машины и протягивая вещи жене.

– Ну хотя бы один из нас должен переживать, – нахмурившись, ужалила в ответ Ивета, забирая пакет.

– Пойдёмте, пани, – сказала вышедшая из дверей медсестра приёмного отделения. Ивета и Новакова вместе с ней скрылись за дверьми. Ян, Мирослав и Коваржова остались на улице.

– И это всё, да? – непонятно у кого поинтересовался Мирослав. – Когда она теперь вернётся?

– От диагноза зависит, кто же вам сейчас скажет, – отозвался бритый налысо водитель скорой.

– То есть завтра не выпишут? – спросил он снова.

– Пан, ну откуда мне знать? Я водитель, а не врач, моё дело баранку крутить, – уже с раздражением сказал лысый.

– Может, вам стоило пойти вместе с ней? – не выдержала Коваржова.

– Вместе с ней… – ядовито усмехнулся он. – Да она меня ненавидит…

Ян посмотрел на Мирослава исподлобья. Тот будто почувствовал этот взгляд и подошёл к нему.

– Послушайте, пан журналист, можно на пару слов? – Мирослав подошёл к Яну почти вплотную, и он снова почувствовал кислый пивной дух. – Вы прямо вот всё будете описывать для своей газеты, да?

– Можете не беспокоиться, этот эпизод никуда не войдёт, – ответил Ян.

– Да? – повеселел Мирослав. – Это хорошо. Сами понимаете, дела семейные. С кем не бывает, правда? А то пойдут разговоры, на работе узнают…

Яну не хотелось продолжать разговор. Он подошёл к бритому водителю, стоявшему у машины, и протянул ему руку на прощание.

– Всего доброго, пан Вондра!

– Вы всё, да? – водитель пожал руку и потянулся к сигаретам.

– Да! Наше дежурство окончено, материала полно. Спасибо вам.

– Ну а мы ещё поработаем, – бритый потянулся и расправил плечи. – Удачи!

Ян распрощался с Коваржовой на улице Чехословацкой Армии, у её дома, а сам отправился к себе на Бенешовскую. Минуя по диагонали площадь Свободы, в черёмуховом бреду нежной весенней ночи он всё думал о сегодняшнем рейде, точнее – о его последнем адресе. Из 42 букв чешского алфавита у Яна всё чаще складывалось что-то приемлемое, но не более того. Он уже почти придумал, как напишет этот ночной репортаж. И только последняя сцена никак не получалась. На Мирека ему было наплевать – мало ли что он обещал этому типу: ну напишет, что было всё не на Генерала Пики, а на Генерала Клапака, поменяет фамилию, возраст… Но что делать с Иветой? Она никак не превращалась в часть репортажа. Усталые зелёные глаза, тонкие пальцы, разметавшиеся по худенькой спине волосы… Её испуг и растерянность, несмотря на то, что она так старалась держаться – особенно в присутствии чужих. Её ежедневное горе, которое постепенно превращается в диагноз. Пройдёт несколько дней – и она вернётся в этот тихий, уютный ад. Мирек будет пить и доводить её, она будет огрызаться, рыдать втихомолку, глотать таблетки от давления…

Типовое несчастье. Беда, которую никто не заметил и которую судьба показала ему. Вот только зачем? Чтобы написать о ней? Но в этом сюжете нет ничего примечательного. Главный редактор Ржига, прочитав репортаж, наверняка скажет на планёрке: «Гонза, ты же отлично начал: авария, пьянчуги с ножами – самое то, а эта история про повышенное давление – какая-то ерунда! Что ты сказать-то хотел?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ханов – печально известный даже за рубежом микрорайон чешского города Мост, превращённый переселёнными туда цыганами в гетто.

2

«Лидл» – немецкая сеть супермаркетов, распространённая в Чехии.