Рассвет начинается ночью

– Так ведь у Каролинки это второй ребёнок… – робко возразила Ивета.

– Всё! Говорить больше не о чем, – отрезал Мирослав. – И вообще я устал и… честно говоря, сегодня не голодный. Спасибо.

Мирослав поднялся и ушёл в гостиную. Ивета осталась на кухне наедине с остывающим рисом, а ещё досадой, которой было так много, что казалось, будто сердце сейчас разорвётся на кусочки. Просидев так минуту, она поднялась со стула, открыла дверцу шкафа. На полке рядом с пакетом муки стояла початая бутылка «Судличковой». Ивета обхватила прохладное стекло, поставила бутылку на стол, вынула из шкафчика прозрачный зелёный стакан, наполнила на треть и, помедлив секунду, влила сливовицу в рот. Но горло будто свело спазмом, и Ивета выплюнула жгучую жидкость в раковину. Она поставила бутылку обратно в шкаф, прополоскала стакан и выпила воды из-под крана. Ей хотелось захныкать и чтобы кто-нибудь большой и добрый пожалел и успокоил. Но большого и доброго рядом не было, в гостиной бормотал телевизор, а слёзы тихонько катились и капали.

2

– Так что все эти американские фильмы про апокалипсис – дерьмо! Если инопланетяне прилетят на Землю, они будут добрыми ангелоподобными существами и нас всех спасут, – авторитетно заявил фотокорреспондент Лубош Полачек. Час назад он принёс сотню снимков с новой выставки в историческом музее, не спеша обработал, выложил на сайт и теперь занялся любимым делом – философствованием. Солнечная мартовская пятница шла на закат, и вся редакция газеты «Кладненские новины» жила предвкушением грядущих выходных. Ну, конечно, за исключением тех, кому по графику в субботу и воскресенье выпало дежурить на сайте. Корреспондент Ян Планичка среди них не значился – он дежурил как раз сегодня, а между делом с интересом слушал рассуждения Полачека. Вот уже запланированы новости на вечер – они накормят вечно голодного читателя, пока журналисты будут отдыхать.

Дверь кабинета отворилась – и на пороге появился водитель Михалец. От его очков на стене плясали солнечные зайчики, а по лицу блуждала нервная улыбка.

– Ну что? Наверное, домой уже собираетесь? – проговорил он с тревожащей интригой.

– Кажется, инопланетяне всё-таки прилетели, – почувствовал неладное Ян. Через секунду вместо гуманоидов в кабинет влетела заместитель главного редактора Бланка Гержманкова.

– Как же хорошо, что вы не ушли! – воскликнула она. – О, и пан Михалец здесь! Отлично! Слушайте, мне безумно стыдно, но прямо сейчас надо ехать в Челеховицы. Там у фермера погибла свинья…

– И нашу газету пригласили присутствовать на церемонии прощания? – съязвил Ян.

Бланка шутку не оценила и нахмурилась.

– Ну чего тут смешного, у них там подозревают африканскую чуму! В Либерце, говорят, тысячи свиней пускают под нож, вот и до нас добралось! Лубош, вам сразу скажу на всякий случай, потому что знаю вашу мнительность: это не заразно, это чума свиней, а не людей, мясо больных животных даже можно есть, я специально для вас узнавала!

– Доверяй, но проверяй! – прищурился сухопарый Михалец. – Теперь Лубош, пока не попробует, не успокоится.

– Кому всё слать-то? – произнёс Ян и, вздохнув, начал собираться в путь.

– Мне, кому же ещё, – вздохнула в ответ Бланка. – Лубош, наснимайте, пожалуйста, там свиней… Только живых! От ваших снимков дохлых бобров в Доксах полгорода до сих пор под впечатлением.

Полачек взвалил на плечо лямку кофра с фотоаппаратом.

– Ничего, вот прилетят инопланетяне – и будут за нас работать по вечерам и выходным… – сказал он и шагнул к выходу из кабинета.

Добравшись до Челеховиц, больше ждали, чем делали дела. Редакционную «Фабию» за ворота фермы сначала не пустили, сославшись на карантин, – так и приходилось перекрикиваться, будто с одного берега реки на другой. Но потом суровый пузатый мужик в резиновых сапогах к тихому негодованию Михальца облил машину какой-то мутной жидкостью и разрешающе махнул рукой. Правда, фермера на месте всё равно не оказалось – сказали, что уехал в Прагу в лабораторию. Дозвониться до него было невозможно, а никто из работников ничего не знал.

Полачек от скуки нащёлкал портфолио чуть ли не для каждой свиньи в хозяйстве, Михалец нервно курил и сетовал на то, что друзья в «Старокладенском пивоваре» его сегодня уже наверняка не дождутся. А Ян то безуспешно набирал номер фермера, то звонил Бланке, то просто сидел, глядя за линию горизонта. Где-то там, в Кладно, на улице Бенешовской стоит десятиэтажный дом, в котором живут они со Зденкой.

Ян гадал: каким будет сегодняшний вечер? Как закончилась встреча Зденки в Дрездене с каким-то очередным неведомым ему арт-директором? От этого, в конце концов, зависит и его спокойствие – когда проекты творческого бюро, в котором работала Зденка, прогорали, она приезжала домой в таком состоянии, что при любом прикосновении била электричеством. Но и когда получалось наоборот, тоже было нелегко: жена превращалась в радостно слепящую лампочку на сто ватт, от которой хотелось спрятаться в тёмный угол. Уже три года, с момента знакомства со Зденкой, Ян летает на этих безумных качелях безо всякой надежды на то, что когда-нибудь станет проще.

В том, что их свела судьба, была виновата газета. В Кладно пылал жаркий июнь, и главный редактор Штефан Ржига, видя, что наступает мёртвый информационный сезон, хватался за каждый никчёмный пресс-релиз, как за волшебную таблетку. Так Ян оказался в Кладненском замке, где презентовало свои проекты пражское арт-бюро «Семантика». Культурой в «Кладненских новинах» занималась Агата Фиалова, но тогда она отдыхала в Макарске. Никто, кроме Ржиги, на эту информационную приманку не клюнул, и Ян в отсутствие коллег, с которыми можно было бы перекинуться хоть одним словом, страдал на последнем ряду, силясь сложить воедино все эти «нарративы», «культурные коды» и «манифестации смыслов», о которых так увлечённо говорили сменявшие друг друга культурологи, искусствоведы и прочие просвещённые люди. Ситуацию скрашивал только шведский стол, к которому то и дело подходили утомлённые слушатели и спускавшиеся с импровизированной сцены выступающие.

– Простите, вы из газеты, да? – раздался вдруг за спиной мягкий, вкрадчивый голос. Так наверняка разговаривали бы кошки, если бы знали человеческий язык.

Ян обернулся и увидел улыбающуюся девушку в белом платье с короткими рукавами. Голубые глаза в окружении весёлых морщинок контрастировали с каштановым каре. Он кивнул и быстро дожевал бутерброд с ветчиной и огурцом.

– Да, я из газеты. Из «Кладненских новин». Ян Планичка меня зовут.

– Как замечательно! – воскликнула она и протянула несколько листков с текстом. – Вот релиз!

– Спасибо, – ответил Ян.

– Хорошего вам дня! – пожелала девушка и упорхнула так же быстро, как и появилась.

Релиз был написан примерно тем же языком, на котором говорили люди, выступавшие на этом сомнительном мероприятии. Но в конце был номер телефона, по которому предлагалось звонить в случае затруднений, и подпись – «магистр искусств Зденка Каванова».

На следующий день, мучительно стараясь соединить всё услышанное в замке в более-менее удобоваримый текст, Ян набрал номер магистра Кавановой и убедился, что это и есть та самая девушка с кошачьим голосом. Её речь наполовину состояла из восклицательных и вопросительных знаков. Когда полчаса разговора было позади, Ян вывел закономерность: если Зденка начинает фразу со слов «ну это же очень просто!», дальше ничего не будет понятно.

– Хорошо, я сейчас приеду к вам в редакцию! – воскликнула отчаявшаяся, но не сломленная магистр Каванова. – Ждите через полчаса!

В обозначенный срок нагруженная распечатками и репродукциями Зденка перешагнула порог его кабинета. Они проговорили до самого вечера, а потом… Потом были ещё звонки, а после – встречи, свидания, потом альбомы с немыслимыми инсталляциями и авангардными картинами стали копиться у него в книжном шкафу, а вещи Зденки – в платяном. Туда же вскоре повесили и алое свадебное платье.

Яну нравилась её эмоциональность, оригинальность, её почти детская реакция на обыденные вещи, даже на погоду, её спонтанность и лёгкость, которой он сам, несмотря на профессию, не отличался. Труднее приходилось, когда Зденка чем-то огорчалась. От её слёз и криков деваться было некуда, а попытки Яна утешить наталкивались на реакции в духе «ты ничего не понимаешь!». Когда же Ян уходил в сторону, чтобы Зденка сама переварила своё расстройство, затем получал упрёки в том, что невнимателен к ней. Но тучи рассеивались, и снова становилось солнечно.

Дела у арт-бюро «Семантика», в котором Зденка Планичкова вскоре доросла до заместителя директора, шли в гору. Прага, Вена, Дрезден, Берлин, Лейпциг, Линц, Зелёна Гура – карта Восточной и Центральной Европы, которую Зденка повесила на стену в прихожей, ершилась цветными гвоздиками: так она отмечала места выставок, к которым приложила руку.

Карьера Зденки складывалась прекрасно, а их семейная жизнь – нет. Оказалось, что эмоции почти всегда опережают её разум. Там, где другие женщины добивались своего лаской, слабостью и безвредным обманом, она давила, упрекала, переходила на крик и слёзы. Домашние дела Зденка делала через силу, с надрывом, вынуждая Яна самому браться за них. И он брался – сначала для того, чтобы позаботиться о жене, а потом – чтобы избежать очередного выяснения отношений.

Однажды, когда Зденка уехала то ли читать лекции, то ли договариваться о выставке во Вроцлав, он вдруг поймал себя на мысли, что без неё ему комфортнее, чем с ней. Яну не понравилась эта мысль, но она была правдивой. Он представлял семейную жизнь иначе, с негромкими точками и запятыми вместо надрывных восклицательных и вопросительных знаков.

В прошлом году Зденка уломала Яна поехать вместе в Прагу на предрождественскую встречу её арт-бюро. Всё оказалось похоже на банальный офисный корпоратив, только с более высокомерными лицами и высокопарными тостами. Здесь Ян увидел жену в её естественной среде обитания. Как шустрая аквариумная рыбка, она возникала то в одном, то в другом месте скупо освещённого столичного лофта на Бржевнове, болтала, смеялась, танцевала. Ян сидел в углу и потягивал пиво, а Зденка как будто забыла о нём, больше предпочитая общество директора арт-бюро пана Пеканки – стереотипного стареющего подростка в обтягивающем ультрамариновом костюме и пёстром шейном платке. Когда Ян вышел на морозный воздух, в его душе шипел коктейль из ревности и отвращения. Немного постояв, он двинулся через автостоянку к громадине Страговского стадиона, когда-то собиравшего сотни тысяч зрителей, а теперь никому не нужного. Хруст снега под ногами умиротворял Яна, а быстрый шаг успокаивал нервы. Когда он дважды обошёл стадион вокруг, в кармане зазвонил телефон.

– Ты куда пропал?! – Зденка пыталась перекричать музыку.

– Я тут, недалеко. Вышел подышать зимним воздухом, – ответил Ян.

– Возвращайся к нам! А то пан Пеканка интересуется, почему тебя нет…

Ян нажал отбой и едва удержался от того, чтобы метнуть телефон в стену стадиона. Пан Пеканка, значит, интересуется… А пани Планичковой всё равно?

Он не вернулся в ресторан, прождал Зденку на улице до часу ночи. В такси до Кладно они ехали молча, а когда уже готовились так же безмолвно лечь спать, Зденка прошипела:

– Ты поступил эгоистично!

– Нет, я поступил по-идиотски – когда согласился ехать на эту тусовку! – со злобой ответил Ян. – Рад, что тебе было весело. Мне весело не было.

– А ты не умеешь веселиться! При этом хочешь, чтобы всё вертелось вокруг тебя. Ты думаешь только о себе! – Зденка хлопнула ладонями по одеялу. – Это был праздник, а ты мне его испортил!

Ян возмутился.

– Испортил? Я два часа блуждал по Страгову, пока ты там не отходила от своего пана Пеканки! Разве что не целовала его! – выкрикнул он.

– И что?

– И всё! Представляю, что за идиллия у вас с ним, пока вы ездите по Берлинам и Братиславам!

Зденка расхохоталась.

– У кого-то ещё вино не выветрилось, да? – спросил Ян, исподлобья глядя на жену. – Я сказал что-то смешное?

– Да нет, никто не перебрал. Как бы тебе сказать… У нас с паном Пеканкой не может быть идиллии! У него… у него другие интересы! – она снова захохотала и вдруг резко остановилась. – А ты, наверное, хотел, чтобы я весь вечер целовала тебя? Знаешь, Ян, я давно хотела сказать: в отношениях обычно бывает так – один целует, а другой позволяет себя целовать. Задумайся об этом. А пока давай спать.

В подтверждение намерений она отвернулась и выключила лампу на столике у кровати.

– Едет вроде кто-то, – проговорил Михалец и притушил сигарету.

Ян встрепенулся. На горизонте действительно показался чёрный джип.

– Наш едет! – авторитетно заявила одна из работниц фермы, толпившихся у административного здания.

– Ох, хоть бы пронесло, – добавила другая.

– Да, если инфекция, то нам крышка… – произнёс двухметровый худой мужик.

«Шкода Кодиак» подрулила к толпе, и насупленный водитель, не глядя на журналистов, вытащил с заднего сиденья еле держащегося на ногах фермера.

– Ну, помогите! – мрачно потребовал он от окружающих.

Фермера тут же подхватили под руки и повели внутрь здания, но у дверей он, подобно античному герою-победителю, поднял кулак вверх и произнёс, еле ворочая языком:

– Никакой чумы! Сказали, что этот, как его… Короче, всё нормально! Работаем как работали!

Пока ехали обратно в Кладно, Ян передал эти слова Бланке со стопроцентной точностью. Она в очередной раз вздохнула и отправилась писать новость.

Выйдя на Бенешовской и попрощавшись с Полачеком и Михальцем, Ян поднял голову и посмотрел на окна своей квартиры. Свет горел, а значит, Зденка уже вернулась из Дрездена.

Подходя к лифту, он почувствовал нахлынувшую усталость – и от всей рабочей недели, и от сегодняшней поездки с идиотской развязкой. Но больше всего от того, что его дом не был местом, где всё плохое, живущее за его стенами, кажется простым недоразумением. Тогда, декабрьской ночью после возвращения с пражского корпоратива, Ян, слушая ровное дыхание уснувшей Зденки, подумал: «Один целует, а другой позволяет? Ну и пусть так. По крайней мере, её целую я и позволяет она мне». Но уже утром компромисс рассыпался. Шагая на площадь Старосты Павла, где располагалась редакция «Кладненских новин», Ян спрашивал: по какому праву она расставила всё так, как хочется ей? И что за любовь такая – когда тебе снисходительно позволяют любить? Эта мысль день за днём назойливо крутилась в его голове, пока их жизнь продолжала идти по бесконечной эмоциональной синусоиде, которую вычерчивала Зденка.

– Ян, Ян, представляешь, мы договорились! – она едва не прыгала до потолка прихожей с бутылкой «Богемии Сект» в руках. – У нас будет выставка молодых чешских художников в Дрездене, а потом наоборот – саксонских художников в Праге! Ну скажи, что я лучше всех, а?

Ян улыбнулся, но, видимо, слишком устало или отреагировал не так ярко, как хотелось бы ей, и радость Зденки мгновенно погасла.

– Мда, ну как обычно, – она поставила бутылку и переплела руки на груди. – Ян, тебе ужасно не хватает эмоций. Ты всегда так странно улыбаешься, когда я радуюсь. И я никогда не понимаю: ты рад за меня или нет.

– Конечно, рад, – проговорил он, вешая куртку. – Но, извини, другим я быть не умею.

– Зато ты умеешь открывать шампанское, – сказала Зденка и протянула ему бутылку.

– Предлагаешь отметить успех вашего проекта?

– Предлагаю! – улыбнулась она.

– Ну давай, только руки помою, – Ян вошёл в ванную.

Зденка одним прыжком оказалась у стиральной машины.

– Представляешь, меня сегодня похвалил сам Ральф Шмидер!

Ян поднял глаза. Зденка в зеркале, снова схватив шампанское, искрилась счастьем, будто неведомый Ральф Шмидер был по меньшей мере немецким канцлером.

– Кто же это такой? – Ян включил воду.

– О, это очень известный в Германии коллекционер и галерист! – воскликнула Зденка. – Да и не только в Германии! Представляешь, у него в собрании есть Дикс, Баумайстер, Гросс5! Да, не самые известные, но ведь подлинники! Я буду не я, если не затащу его с этими картинами в Прагу!

– Давно ты приехала? – спросил Ян, намыливая руки.

– Да уж раньше тебя! – игриво упрекнула она. – Кажется, ещё семи не было. Пан Пеканка подвёз меня прямо до дома!

– Какой любезный человек, – автоматически съязвил Ян. – Просто золото.

– Ага, – подтвердила Зденка, почувствовав его укол. – И ещё при машине!

– Да куда уж нам, простым журналистам. Всё-таки деятель искусства! – сказал Ян, вытирая руки. Он почувствовал, что сейчас может разгореться скандал, но если раньше всеми силами избегал конфликтов, подстраивался, сглаживал углы, то в последнее время не думал об этом – будь как будет.

– Да, Ян, деятель искусства! И ты так ядовито шутишь, потому что не понимаешь, что можно жить по-другому. Ты бы всю жизнь жил в этом Кладно, ходил в свою газету по одним и тем же улицам и писал об одном и том же, – она пыталась сорвать хрусткую целлофановую обёртку с конфетной коробки.

– А у нас ничего позначительнее шампанского и конфет нет? – поинтересовался Ян, выходя из ванной.

– Конечно, нет, когда бы я успела приготовить? – искренне удивилась Зденка.

– Ладно, пускай так, – сказал Ян и принялся снимать фольгу с пробки. Через минуту шампанское зашипело в бокалах, пена стала медленно оседать.

– Ну давай, скажи что-нибудь высокопарное, ты же у нас мастер слова, а не я, – предложила Зденка.

– Что сказать… – задумался он на пару секунд. – Пусть ваше бюро способствует крепкой дружбе между художниками Кладно и Дрездена.

– Да не Кладно! – недовольно воскликнула она. – У нас уже совсем другие масштабы, если ты не в курсе.

– Ну хорошо, пусть так – дружбе между немецкими и чешскими художниками.

– Ладно, тост на троечку, но я большего и не ждала, – Зденка осушила бокал, положила в рот конфету и уселась за стол. – Кстати, мы начали насчёт машины. Может быть, всё-таки купим её хотя бы в кредит и я пойду учиться на права?

– А я?

– Ну, ты тоже можешь пойти учиться на права. Если, конечно, хочешь, – Зденка искоса взглянула на мужа. – Но ты ведь не хочешь.

– Не очень, честно говоря. Такси и автобус меня полностью устраивают.

– Да ты и пешком не прочь ходить, – Зденка начала злиться.

– Да, это полезно для здоровья. Сегодня прочитал, что в Праге какой-то спортсмен-любитель собирается пешком дойти до Афин.

– Как же с тобой тяжело, знал бы ты, – выдохнула она. – Ладно, я не хочу портить себе радость. Налей ещё.

Шампанское снова зашипело в узких бокалах. Зденка взяла свой за ножку и задумалась.

– Ян, как мы с тобой вообще сошлись, такие разные? – вдруг спросила она.

– Противоположности… – начал Ян.

– …притягиваются, – закончила Зденка. – Ну конечно, самый банальный ответ. А других слов у тебя нет?

– Работа в газете способствует тому, чтобы разговаривать штампами, – оправдался Ян и, глядя сквозь стекло бокала на исчезающие пузырьки, продолжил. – Знаешь, Зденичка… Например, наша газета существует три четверти века – и всё это время латают дороги, жалуются на протекающие крыши, воруют в магазинах, попадают под машины… Понятно, твой мир – не такой будничный. Но мы оба пытаемся сделать скучное красивым. В этом и похожи.

Ян поднял глаза на Зденку. Она смотрела на него немного удивлённо – видимо, этот тост хоть немного удался.

– За искусство, – сказал он и поднял бокал.

В ответ вместо слов тонко тенькнул хрусталь.

3

Синий рабочий автобус въехал в Кладно с западной окраины и готовился повернуть со Смеченской улицы на Витезну.

– Ну-ка, Томек, тормозни мне у костёла! – пробравшись к выходу, попросил водителя Мирослав Прохазка.

– Что, Миро, решил исповедаться в грехах? Правильно, давно пора! – рассмеялся кудрявый, похожий на грека каменщик Горачек, сидевший на переднем сиденье.

– Да какие у меня грехи… – усмехнулся Прохазка.

– Как и у всех, – предположил конопатый крановщик Мартинец. – Пиво, хоккей, женщины!

– Во-первых, я предпочитаю сливовицу, во-вторых, на хоккей не хожу, а в-третьих, женщина у меня одна-единственная, – парировал Прохазка. – Бывайте, ребята, до завтра!

Передняя дверь автобуса с шипением отворилась, и Мирослав спрыгнул на тротуар у костёла святого Вацлава.

– Кривит душой пан мастер, ох кривит, – Мартинец склонился над ухом Горачека. – Половина конторы уже знает, что крутит он с Эвой Долановой из бухгалтерии.

– Это светленькая такая? – уточнил Горачек.

– Ага, – подтвердил Мартинец. – Ну а чего, можно понять! Губки, мини-юбочка, каблучки – экстра, кто бы от такого шанса отказался! Думаешь, чего он тут вышел? Она же живёт где-то тут, а у него самого квартира в Крочеглавах.

– На Генерала Пики, – пробасил сидевший сзади двухметровый каменщик Кубиш.

– Ты-то чего уши греешь? – с недовольством обернулся Мартинец.

– А чего, нельзя? Ты бы шептал ещё погромче, – обиделся Кубиш. – Я был у Мирека дома, они новую мебель как раз купили, помогал таскать. Жена у него учительница, Иветой зовут.

– Учительница! Небось мозги ему выносит дома – вот он и подался налево! – засмеялся сварщик Плихта. – Встаньте, сядьте, сдайте домашнее задание…

– Да ну, мне не показалось, что так, – сказал Кубиш. – Приятная, любезная.

– Это на людях! – махнул рукой Горачек. – Моя такая же: как придут гости – ну просто ангел, а стоит уйти – и начинается…

– Да нет, Ивета другая, – возразил Кубиш. – Когда закончили дела, Мирек мне денег дал, а она настояла, чтобы ещё на кофе остался. И штрудель был вкусный…

– А ты б захаживал к ней на кофе, пока мастер с бухгалтершей развлекается… – подколол товарища занозистый Мартинец.

– Да иди ты! – беззлобно сказал Кубиш. И, вздохнув, добавил: – Жалко её…

Когда вечером Мирослав отправлялся к Эве, он всегда выходил подальше от её дома на Хельсинкской – чтобы ни у кого даже не возникло подозрений. На случай, если подозрения всё же возникнут, у него была готова легенда про старую двоюродную тётку, которая живёт в Розделове и которой он иногда помогает. В том, что Эва удержит язык за зубами, он сомневался, но отмахивался от сомнений, как от ночного комара. В конце концов, даже если вся фирма, в которой они работают, будет в курсе, у Иветы нет ни единого шанса об этом узнать. Её жизнь – это школа, дом, редкие поездки: вместе с ним – в Прагу, в одиночку – к сестре в Чешские Будеёвицы и к родителям в Словакию. Вот и всё. Ни с кем с его работы Ивета не пересекается, они живут в разных вселенных.

В очередной раз проговорив внутри это алиби, Прохазка свернул с многолюдной Витезной на тихую улицу Франтишка Черногорского. Поворачивать было не обязательно: можно было спокойно шагать дальше до площади Яна Масарика, но Мирослав старался пройти окольными путями и маленькими улочками с домами в один-два этажа – так ему было спокойнее.

Говорят, что на третий год супружеских отношений приходит первый кризис: муж и жена уже открыли все плюсы, уравновесили их минусами и узнали картонный привкус привычки. Так же было и у Мирослава. С учительницей Иветой Кошутовой они познакомились в кафе в доме культуры: она была с подругой, он с друзьями – банальная история. Первые попытки познакомиться Ивета парировала чуть ли не издевательски. Но это только разбудило азарт – и Мирослав всё-таки выцыганил номер её телефона. Договорились встретиться, начались свидания, стали кататься в Прагу. Он в те времена ездил на строительство домов в Йиглаве – и иногда срывался в Кладно, без предупреждения прилетал к ней на улицу Генерала Пики или в школу, и она не могла за вечной своей напускной строптивостью скрыть радость от неожиданной встречи. Ему нравилось, как Ивета постепенно поддаётся ему, как их встречи превращаются для неё в долгожданное лакомство: совсем скоро она любила своего Мирека так беззаветно, как могут любить только дети.

Будничное однообразие семейной жизни, наступившее после свадьбы, стало для Иветы счастьем. Она порхала голубкой между домом и школой, убирала, стирала, готовила – так прилежно, как будто старалась заслужить его улыбку или похвалу. Но прошло немного времени – и эта преданность стала его тяготить. Ему то и дело хотелось сказать ей что-то обидное. Например, что не идут очки или что ужин недостаточно хорош. И он говорил. Ивета не была безмолвным существом: иногда она огрызалась, часто обижалась, но потом меняла очки на контактные линзы, штудировала кулинарные книги. Порой, приезжая со стройки рано, он засиживался в пивной и специально отключал звук на телефоне. Мирославу было страшновато признаваться в этом, но ему нравилось, что она испытывает боль – как жестокому ребёнку, который убивает бабочку, чтобы прикнопить её к шершавой серой картонке.

Первый раз всё было случайно, на дне рождения у старого друга. Мирослав вдруг увидел среди гостей знакомые вороные кудряшки и вздёрнутый носик – и действительно: это была Дана из параллельного класса. За ней он безуспешно бегал в старшей школе, но с тех пор она стала не только красивее, а ещё и сговорчивее. Дана была одинокой и разочарованной, он – не совсем разочарованным и совсем не одиноким, но подростковая мечта, помноженная на хмель, оказалась сильнее предрассудков, хотя тесная комната, больше похожая на кладовку, была не лучшим местом для воплощения просроченных грёз.