След Всполоха

Пронзив своды пещеры, он вылетел на свободу. Поднявшись к облакам, Пётр заметил, то для чего он прибыл сюда – Разум, который засеивался в подходящее для развития тело, и собирался, когда приходило время сбора урожая. Разум, противопоставляющий себя необъятности и стремящийся с нею слиться.

Пётр мысленно устремился к ущелью, такому знакомому по предыдущим снам, и тут же оказался над ним. Он чувствовал энергетические вихри, и все, что он понимал и ощущал, проходило сквозь его прозрачное тело. Наверное, так воспринимает хрупкая ранимая душа флюиды, излучаемые мозгом.

Пётр видел, как Йоки, сидящие на траве и внимающие Голосу, внезапно исчезли. На краю пропасти стоял одинокий Йоки. Он двинулся вперед, но не упал вниз, а продолжал идти прямо по воздуху. Невдалеке другой неожиданно раздвоился, его красный двойник с похотливым взглядом создал желтого с аурой печали. Третья копия, наполненная зеленым свечением, олицетворяющая спокойствие, породила синюю, сосредоточенную на Возвышенном. А когда возникло фиолетовое излучение, то двойники пропали, и все началось сначала.

На другом краю скал могучий вихрь поднял в поднебесье каменный обломок утеса и с шумом бросил в океан. Падая, многотонная глыба рассыпалась на мелкие частицы; около самой воды ураганный ветер подхватил их. Они застыли, образуя замысловатые узоры, и, направленные могучей силой, вновь разделились…

Маленький мальчик, стоя на вершине скалы, забавлялся, притягивая облака и сгущая их в тучи. Он поднимался в высь сияющим лучом и, превращаясь в ветер, отгонял тучи к океану, заставляя проливаться их бешеным водяным потоком. А когда в небе появился огромный птеродактиль, изрыгающий пламя из зубастой пасти, то ветерок догнал его и обратился в маленького Йоки. Он весело смеялся, крепко держась за чешую на спине чудовища. Ящер, повернув голову, тоже улыбнулся мальчику, а потом исчез, и Йоки, падая в океан, продолжал смеяться.

Солнце прикоснулось к горизонту, собираясь покинуть эту сторону планеты. Пётр увидел, что все Йоки, живущие в ущелье, собрались на ровной площадке и, сложив вместе ладони рук, застыли в молчании. Они стояли до тех пор, пока не исчез последний луч Светила Дающего Жизнь, и небо пронзилось светом звезд. Тогда Обладающие Знанием, все так же молча, разошлись по своим жилищам отдыхать и накапливать энергию к следующему дню.

Все это Пётр воспринимал без удивления. Его сознание расширилось, и происходящее спокойно заняло в нем предназначенное место. Он подумал, что уже все увидел и понял, как вдруг его потянуло вверх. Это произошло против ЕГО воли, потому что воля здесь, не имела никакого значения.

Пётр почувствовал себя игрушкой, которую подбрасывает ребенок, и начинает пеленать, обращаясь, как с живой. Пётр проскочил заоблачную дымку, ворвавшись в космическую безграничность.

Он прошел сквозь энергию, окруженный причудливыми образами, сообщающимися между собой на Божественном уровне. И, сопровождаемый лучом, углубился в пустоту Вселенной.

Оставляя позади себя звезды и целые скопления созвездий, он замечал, как от некоторых из них исходят точно такие же лучи, направленные к только им известной точке. Пётр пронзал Галактики и Метагалактики, и чем ближе он приближался к центру Вселенной, тем медленнее становился поток энергии и усиливалось свечение.

Пётр увидел огромный потрескавшийся будильник, в котором вместо стрелок были удлиненные Метагалактики, а цифры заменялись огромными "черными дырами", каждая из которых стремилась втянуть стрелки в свое чрево. Стрелки извивались и вместо себя вталкивали в ненасытные утробы цифр все, что попадалось на пути. Зачарованный этой картиной, Пётр застыл, позабыв обо всем, и не заметил, как оказался возле большой стрелки. Она подхватила Петра и резко бросила его в ближайшую "черную дыру", всосавшую одновременно несколько планет и одну маленькую звездочку. Стрелка, воспользовавшись этим, проскочила дальше.

Петра втянуло, расплющило, разорвало на куски, соединило с каким-то Разумным творением иного мира, прибавило несколько щупалец и выплюнуло в пустоту. Пётр закрыл от ужаса глаза, а когда открыл, то оказался в палате. Все было хорошо и спокойно. За окном тополь раскачивал голыми ветками, маленький воробей стучал клювом о раму. Но что-то было не так. Пётр осмотрелся и… увидел. На кровати, в его пижаме, спал старый будильник с облупившимся корпусом. А сам он висел на стене вверх ногами и, равномерно покачивалась из стороны в сторону, выстукивал такое привычное: "тик-так, тик-так, тик-так…

Пётр проснулся и поймал себя, на радостной улыбке. "Это сон, – подумал он, оглядывая свои большие, с вздувшимися венами руки. – Это опять только сон…

Впервые за целый месяц лечения Пётр захотел горячего душистого чая, такого, какой он пил дома. Великолепный, бодрящий напиток из напитков. Молодцевато спрыгнув с койки, Пётр присел раз десять, удивляясь легкости тела. Насвистывая, Пётр умылся, тщательно заправил постель и выглянул в коридор, хитро прищурив глаз. За столом восседал взлохмаченный Василий, склонившись над фолиантом неимоверной толщины.

Пётр подсел сбоку, потянул вниз бороду, крякнул. Василий оторвал взгляд от книги.

– Ты чего вылез? – посмотрел он на часы. – Рано еще… Иди спать.

– Да я… того… – Пётр потер переносицу. – Чайку бы горячего. Хочется… Давно не пил.

– Чайку? – изумился Василий.

Санитар достал из стола стеклянную банку, пачку заварки и кипятильник.

– Сходи воды принеси, – попросил Василий. – На кухню не ходи, там еще закрыто.

Пётр кивнул и умчался за водой…

Заварили чай, разлили в легкие пластиковые стаканчики.

– А ты чего читаешь? – отхлебывая, спросил Пётр.

Подобревший Василий бережно погладил книгу.

– Учусь я… – тихо сообщил он. – В медицинском институте, заочно.

Пётр кивнул в знак одобрения.

– Хорошее дело, хорошее. А будешь кем?

– Известно, кем… Людей лечить буду. От болезней всяких, лекарства придумывать новые. Чтобы все болезни сразу отходили от человека… – похоже Василий оседлал любимого конька .

– Вон снова какой-то вирус обнаружили, не слышал?

Пётр мотнул головой.

– Даже описали симптомы. Вызывает безумство… – Василий осекся, поняв, что сказал лишнее. – В общем, по телевизору показывали.

Пётр отставил пустой стаканчик.

– Я телевизоров не смотрю, – заявил он.

– А чего? – удивился Василий. – Между прочим, успокаивает хорошо. У нас цветной стоит, на втором этаже, за библиотекой. Четыре программы. Рекомендую настоятельно, – и, понизив голос, – Эльза Владимировна очень любит, если телевизор смотрят…

Пётр придвинулся поближе.

– А он и сейчас показывает? Ну, посмотреть там чего можно?

Василий захлопнул книгу, выключил лампу.

– Пойдем…

Пётр двинулся за ним, крайне заинтересованный. Дома на телевизионные страсти не хватало времени, да и со слов Настены, смотреть там вовсе нечего. Хотя сама она часами просиживала около телевизора и иногда пересказывала наиболее важные (с женской точки зрения) передачи, события и кое-какие фильмы.

Так, на середине жизненного пути в существование Петра ворвалось телевидение: новостями, художественными фильмами и научными передачами. В последних Пётр, (вспоминая двух соседей по палате) пытался найти что-нибудь, что слышал от ученых. Иногда кто-нибудь настойчиво навязывал свою трактовку той или иной главы из Библии. Например, один мужичок из секты твердил о своей миссии на Земле, ниспосланной ему Всевышним, но болтал такую несусветицу, что Петру приходилось переключать телевизор на другой канал.

Во время ночных дежурств Василия, Пётр приходил на вахту, и они подолгу беседовали. Пётр рассказывал о сновидениях, не забывая упоминать, что они вот уже месяц как не посещают его. А тот поведал про свою жизнь, правда, скуповато: его расположенность к Петру заключалась в том, что пациент выздоравливал. Может, не настолько быстро, как хотелось, но разговоры, этому способствовали. Дошло до того, что Василий стал поручать мелкие обязанности Петру, которые тот выполнял с полной ответственностью, – соскучился человек по работе.

Став почитателем "голубого экрана", он вновь испытал пустоту в груди. Но это была не та безысходность, преследовавшая его после первых, непонятных сновидений, а тревога и необъяснимое чувство опасности.

А началось все с прискорбного известия о митрополите, который приезжал в Лысогорск. Совершая церковную миссию в Оптину Пустынь, владыка и сопровождавшие его духовные лица погибли самым странным образом. Подробности были опущены, но сообщалось, что произошло это сразу же после молебна.

В тот же день вечерние новости известили о таинственном исчезновении тибетских монахов. Правда, Пётр, опечаленный смертью митрополита, невнимательно слушал сообщение, однако, из более подробного репортажа с места событий стало ясно, что люди эти играли определенную роль в духовном развитии человечества. И надо же, пропали, все до единого. Выдвигалось множество гипотез – от похищения до ухода в специально подготовленные пещеры под землей, но ни одна из них не подтвердилась.

В течение трех недель каждый информационный выпуск почти наполовину состоял из репортажей со всех уголков мира о вооруженных конфликтах.

В иной день диктор сообщал о сотнях, тысячах раненых и убитых, что очень расстраивало Петра. Одно время он пытался переключиться на чтение книг, но «телевизионка», будто искусительница, манила к себе. И Пётр снова проскакивал мимо библиотеки, устраиваясь в излюбленном кресле напротив экрана.

А сообщения становились все более невероятными, и выходили под общим названием "Сенсация дня" в каждом выпуске новостей.

…в Южной Америке, в результате чудовищной силы землетрясения, произошел гигантский разлом земной поверхности от Атлантики до Тихого океана. Материк разделился на две части. Количество жертв катастрофы и наводнения уточняется. Ущерб оценить невозможно.

…ООН не прекращает работу круглые сутки. Создаются специальные комитеты спасения. Комментарии специалистов, в лучшем случае, сводились к одному: мол, не паникуйте, сохраняйте спокойствие, катаклизмы в природе были, есть и будут.

На фоне этого почти никем незамеченной прошла информация, что митрополит и не умирал вовсе, а куда-то уехал со всеми старцами из Оптиной Пустыни. Однако, и эту версию опровергли, придумали новую, еще более запутав Петра.

Дальше события развивались, словно в кошмарном сне. Да что там сон!

…на Австралию обрушилось невиданной мощи цунами. Невероятно, но волна сформировалась в непосредственной близости от материка, за короткое время, и предсказать катастрофу никто не успел. Разрушив кромку побережья, волна смыла все на своем пути, преодолела Индийский океан, и уже слабенькой полутораметровой волной достигла восточного побережья Африки. Корабли морских сил США, включая авианосец, крейсеры сопровождения и миноносцы, патрулировавшие в этой части океана, исчезли. Ядерное и химическое оружие эскадры отравило по меньшей мере третью часть океана.

Подобного человечество не знало.

Затем последовали сообщения из островных и прибрежных стран, их население охватила паника, которой сопутствовали убийства, грабежи, мародерство…

А тут еще повысилась солнечная активность: на землю обрушилась невиданная доселе засуха.

Стало страшно. И ничем происходящее объяснить было невозможно.

Телевизор работал круглосуточно, и для того чтобы смотреть его постоянно, – нужно было быть очень хладнокровным человеком.

Пётр стал именно таким. Он как бы участвовал в событиях, но одновременно находился в отрешенности.

В самой лечебнице некоторые больные стали попросту буйными. Одной палаты не хватало. Выделили вторую, рядом. Но вскоре и она переполнилась. Все внимание персонала было приковано к ним. А легкие больные переводились на щадящий режим лечения. К слову, Эльза Владимировна нашла состояние Петра удовлетворительным и готовила пациента к выписке.

Во вторник, 23 марта диктор появился на экране в солнцезащитных очках и стал гундосить о вирусе, про который уже упоминал Василий.

А именно: в районе стран Персидского залива был обнаружен некий вирус, (английское название Пётр не понял, но по-русски звучало как вирус, вызывающий «саморазрушение начала человеческой активности») с инкубационным периодом в сто пятьдесят дней, следствием которого, по многочисленным наблюдениям, являлась зеркальная лепра. Этот вирус намного страшнее СПИДа, вызывающего всего-то подавление иммунной системы, поскольку человек зараженный (а передавался он пристальным взглядом), не то чтобы сходил с ума, но мог запросто убить, искалечить самым садистским образом любого, в том числе и себя. Это походило, скорее, на полное уничтожение инстинкта самосохранения и вообще всякого страха перед чем-либо. В качестве защиты рекомендовали носить темные очки, избегать всяческих контактов с людьми с пристальным взглядом. Но, по правде говоря, эти советы напоминали совет кролику, который, увидев льва, должен перейти на другую сторону улицы. Эпидемия вируса распространялась "с быстротой взгляда". И неизвестно, что может ее остановить.

В мире воцарился хаос…

Вечером поступило много новых больных. Никто, кроме персонала, не видел, что это за больные. Но просочились слухи об опасности прибывших. Все они были в смирительных рубашках и с черными повязками на глазах. Остальное можно было только домысливать. Новеньких разместили во втором блоке, а к двери поставили дежурного в черных очках.

Ритм отлаженной жизни нарушился. Пётр полез было за разъяснениями к Василию, но тот, пребывая в возбужденном состоянии, отмахнулся и сказал, что тебя, мол, вообще, пора отсюда ногой под зад. Закаленный кошмарными снами кочегар не обиделся и удалился в «телевизионку ». Однако, с экрана неслась такая ахинея, что слушать ее вообще стало невозможно. Собравшись прогуляться, Пётр направился к двери, где его перехватила Эльза Владимировна, любезно предложившая проследовать за ней.

Через некоторое время Пётр топал по рыхлому мокрому снегу в сторону районного центра, неся под мышкой справку о пройденном курсе лечения. Любуясь весенним солнцем, он неторопливо отмерял километры, с каждым шагом отдаляясь от пережитых тревог и беспокойства, приближаясь к обновленной, если не сказать новой, жизни. И пока надеялся, что несмотря ни на что жизнь эта принесет еще много радостного и хорошего. Пока…

ГЛАВА 8

В субботу, после бани, Пётр с Анастасией ждали гостей. Выздоровление мужа Настя расценивала, как Божью милость и, пройдясь по всем домашним загашникам, накрыла стол отменно. В центре среди разносолов – капусты с морковью, огурчиков, яблок, помидоров, сельдерея – возвышались две литровые бутылки первача, заморенного лавровым листом, и наливки: вишневая, малиновая, смородиновая.

Пришло человек пятнадцать и подходили еще – этих не считали, просто раздвигались, освобождая места, да подставляли лафитнички с тарелками.

В начале, как и полагается, разговор шел о хозяевах, – хвалили. Второй темой была болезнь Петра, – поругивали. Спрашивали все по очереди, выпытывая подробности жизни Петра в "санатории". Пётр, едва пригубивший наливку, смущался, и рассказывал о нелегкой доле, выпавшей врачам лечащим душевнобольных. Более всего превозносил он Василия, и все поняли, что Эльза Владимировна далеко не самая важная персона. Пётр горячился, доказывая обратное, но гости уже преодолели первую стадию опьянения и требовали музыки.

Достали гармонь с колокольчиками (редкий экземпляр). Бабы затянули плясовые частушки. Пётр, обидевшись, выпил один за одним, несколько стопарей первачка, закусывая моченой "антоновкой", и уставился на Матвея Ивановича.

– Вот скажи мне, Матвей, – обратился он к фельдшеру, – ты в Бога веришь?

– Чего? – не понял тот.

– В Бога, говорю, веришь? – Переспросил кочегар.

– Ну конечно, верю. – Отмахнулся Матвеич. -Тебе-то чего.

– А как ты в него веришь? – Пётр сжал его руку.

– Как, как. Верю, и все!.. – Рассердился фельдшер. – Слушай, Петь, ты бы спросил у попа нашего, а? Он, так сказать, лицо духовное и все тебе расскажет…

Пётр отпустил фельдшера, вздохнул и одним глотком осушил рюмку с наливкой. Подсел, вернувшийся с перекура, Яков Акакиевич. Обнял, дыша табаком и щекоча усами ухо Петра.

– Ну ты че, Петь, загрустил-то! Нельзя нам теперича грустить, – он отстранился и взялся за бутыль с малиновкой, но передумал, разлил беленькой. – Давай за выздоровление!

– Давай, – согласился Пётр.

Выпили, закусили салатом.

– Хороший у тебя самогон Настенька делает, – чавкая, заключил ветеринар.

– Ага… – отозвался Пётр. – Слышь, Акакич, ты телевизор смотришь?

– Не-а, – добродушно пробасил Яков Акакиевич. – Некогда. Да и вообще со скотом что-то непонятное творится, холера ему в бок. Эпидемия какая-то, вроде чумы, сегодня, вона, снова две телки взбесились, пришлось того… – он крякнул.

– И давно это? – насторожился Пётр.

– Чего давно? – Не понял Яков.

– Бесятся, давно, эти?… – Пётр указал в сторону скотного двора.

– Ага… – кивнул Акакич.

Ветеринар хотел еще что-то сказать, но тут подскочила Мария Тимофеевна, и потянула танцевать.

Пётр поискал глазами отца Николая. Попа нигде не было, очевидно, уже ушел. Не пристало батюшке при народе много пить. И хозяин дома еще опрокинул стаканчик, занюхивая. Хмельные мысли посетили отяжелевшую голову. "Вот и напился", – облегченно подумал Пётр, словно всю жизнь мечтал об этом. А гости все плясали, чуть не проламывая половицы. Пили и закусывали, кто как хочет – гулянка достигла своей вершины.

Пётр краем глаза заметил, что сбоку подходит Настя, держа в руках чугунок.

– Напился что ли уже?! – возбужденно шепнула она, поставив посудину на край стола.

– Да нет, Настен, что ты! – ответил супруг. Взгляд он на жене сосредоточить так и не смог.

– Чего нет-то? Иди – подыши свежим воздухом.

Пётр кивнул, попытался встать, но у него ничего не получилось.

– И правда напился… – улыбнулся он. – Настен, помоги, а. Спать уложи. Устал я сегодня, устал.

Он уткнулся в ее живот, крепко закрыв глаза.

– Пётр, не дури, – Настя обняла мужа, поглядывая на гостей. – Слышишь, айда уложу, что ли… Петь, не засыпай. – Она потрясла мужа за плечо.

– Встаю, встаю… Встаю и иду спать…

С помощью мужиков Петра отнесли в спальню, раздели и уложили. Настя, заботливо поправляя одеяло, погладила мужа по голове и нечаянно наткнулась на седую прядь. Она вздохнула, вспомнив молодого Петра, и необъяснимая жалость то ли к себе, то ли к супругу, охватила ее. Отмахнувшись от наваждения, Настя выключила свет, но еще раз оглянулась на мужа, будто хотела навечно запечатлеть в памяти…

Утро выдалось ясное, чистое. Солнце, выкатившись из-за горизонта, подтапливало съежившийся на крышах снег. Оголенная земля парила и уже подсыхала. Вдалеке тревожно кричали грачи. Пётр, включил телевизор и снова нырнул под одеяло. Слегка кружилась голова, сушило горло, слабая тошнота волнами подкатывала изнутри.

Экран оставался темным. Пётр поднялся и в сомнении топтался рядом: то ли поваляться еще, то ли заняться хозяйством. Неожиданно из кухни раздался пронзительный визг Насти:

– А-а-а!!! Крыса!!

Пётр, забежав в жаркое, пропитанное запахом чеснока и куриного бульона помещение, наткнулся на Настю, округлившимися глазами смотревшую под тумбочку, где находилась раковина с умывальником.

– Там… – показывала она пальцем.

Пётр схватил кочергу и зашурудил под тумбочкой, разгоняя по сторонам ошметки пыли и мусора. Мурка, выгнув дугой спину и прижав уши, свирепо урчала.

– Да нет там никого, – сказал Пётр, поднимаясь с колен.

– Как нет?! – дрожащим голосом возразила Настя. – Вот такая проскочила, – она показала, каких размеров была крыса, – еле пролезла…

– Откуда выскочила-то? – недоверчиво спросил супруг, не понимая, как вообще может существовать такая крыса.

– Из-за печки, вон оттуда… Как хрюкнет… – Настёна поджала губы

– Ага… – улыбнулся Пётр, заглядывая за печь. – Может, она мычала, а не хрюкала?

Дыра действительно была. Большая дыра, можно сказать, огромная – в три кулака.

– Да… И, правда, нора… – Пётр почесал голову, прикидывая, чем можно заделать лазейку. – Плохо дело, если крысы завелись…

– Петь, бузины надо. – Настя тронула мужа за плечо. – Если крысы завелись, их бузиной отпугивают. Разложишь веточки по углам, – они и уйдут. Не по ним запах…

– Бузины? – переспросил Пётр. – Где ж ее сейчас взять? Рано еще, сухая вся она, соку не набрала… Может, спросить у кого?

– Да ты что! – вскрикнула Настя. – Растрезвонят по всей округе, – крысы завелись! Сходи, наломай хоть какой-нибудь, все пахнуть будет.

Петру не хотелось никуда ходить, даже хорошая погода не соблазняла.

– Настя, давай завтра. Сейчас дырку заделаю, а завтра схожу. Сколько хочешь принесу!

– "Давай завтра"! – передразнила Настя. – А они ночью еще нор понаделают, перегрызут все, что можно и тобой в придачу закусят. Побойся Бога, сходи! – резко повысила она голос.

Пётр отступил на шаг назад: за всю их семейную жизнь, не случалось, чтобы на него кричала жена.

– Чего встал-то! Собирайся живее! Ой, лихо ты лихо, крысы его не беспокоят, надо же!

Пётр и обидеться не успел, как Настя села на стул и заплакала. Прямо хоть из дома беги…

– Настен, схожу я сейчас… – бормотнул Пётр, одевая старый ватник на голое тело. – Ну не плачь, велика беда что ли, я мигом… – и выскочил за дверь.

Впопыхах вместо топора он взял ржавую лопату. Истерика жены испугала Петра, выбила из равновесия. Углубившись в сосняк, Пётр, сам не зная зачем, принялся ожесточенно копать на бугорке. Где-то в глубине него отдавалась эхом фраза Насти: "бузины надо… бузины надо", но он упрямо копал здесь, со скрипом вонзая лопату, нажимая на нее ногой в резиновой галоше. Пот ручьями заливал лицо, струился по спине, капал в свежевырытую яму. И когда бессознательная ярость стала утихать, лопата наткнулась на сосуд необычной формы. Пётр остановился, только сейчас обратив внимание на участившееся дыхание. Он наклонился и принялся рассматривать предмет. Лопата так и осталась косо торчать в бесформенном углублении, где виднелись обрубленные корешки.

"Приди всадник, имеющий лук", – произнес Пётр вслух. Откуда взялись эти слова, объяснить было невозможно. Они просто появились в сознании. Пальцы сложились в фигуру, которую он видел на иконах в церкви, где Иисус Христос благословлял смотревших на Него, и которой католики до сих пор осеняют себя крестным знамением. Руки потянулись к сосуду, пройдя сквозь стенки, проникли вглубь. И сосуд оплавился, словно его окунули в тысячеградусное пламя, стекая на землю прозрачными каплями. Перед лицом Петра возник столб света, переливавшийся неземными оттенками. Постепенно он превратился в нечто, напоминающее тех созданий, кои совсем недавно являлись к Петру в кошмарных снах. Пётр опустился на колени и воскликнул: "Боже! Боже!! Избавь меня"…

Но его прервал голос.

– Ты исполнил это, человек! Как же долго я ждал!

Фигура пошатнулась, раздулась до необъятных размеров и ярким смерчем взметнулась в небеса.

Пётр закрыл глаза, а когда открыл, то перед ним, скрестив ноги, восседал волосатый Йоки, и блаженно улыбался.

– Кто ты? – прошептал Пётр, боясь, что безумие снова овладеет им.

– Я? Я – джинн. – Спокойно ответило существо.

– Кто???

– Джинн, – собеседник зевнул. – Я являлся тебе во снах как а-Джи…

– Но ведь сны – это сны! – воскликнул Пётр. – Такого не бывает в реальности!..

– Ты знаешь, что такое реальность?.. – улыбка сошла с лица джинна.

Пётр замялся.

– Не произноси слов, значения которых ты не понимаешь.

– Реальность – это я, Солнце, цветы, деревья… Это все то, что привычно…

– А я? – перебил джинн. – Я привычен? А если нет, то, значит, не существую? – улыбка вновь коснулась его лица.

– Да… То есть… Я не знаю.

– Вот видишь. Мы вернулись к началу, – джинну, видимо, доставляло удовольствие разговаривать с кем-то, кроме себя. – Я, например, думаю, что я более реален, чем дом или плоть. Всего этого скоро не будет, – он махнул рукой, – а я останусь. Значит, я больше, нежели реальность.

– Я не понимаю… – Пётр, вдруг почувствовал сухость в горле. – Слушай, пойду-ка я домой. Пить хочется… и вообще.

– Зачем куда-то идти? – лукаво прищурился джинн и протянул ему пластиковую бутылку. – На, попробуй.

Пётр взял бутылку из руки джинна, и отвернул пробку. Жидкость с шипением выплеснулась наружу. Пётр, испугавшись появления еще одного джинна, отбросил посудину в сторону. Но какая-то сила остановила, и слегка подтолкнула бутылку ему в руки. При этом не пролилось ни капли.

– Не бойся, пей.

Пётр попробовал, сплюнул, сморщившись, словно от полыни. "Кока-кола" была отставлена в сторону.

– Мне бы квасу… И побольше…

– Как скажешь, приятель. Открывай рот пошире.