
Полная версия:
Парадоксы восприятия. Почему мы видим то, чего нет, не замечаем того, что есть, и доверяем чувствам, которые нас обманывают
Активное исследование среды даёт особенно содержательные сопоставления. Когда человек сам двигает рукой, он получает сведения о заданном действии, его телесном выполнении и видимом результате. При повороте головы сцена меняется, а ощущение собственного движения сохраняется. При прикосновении к поверхности зрительное положение можно сопоставить с тактильным контактом. Так выясняются отношения между сигналами, а не просто рассматривается необычная картина. Роль активности изучали Ричард Хелд и его коллеги: они сравнивали условия, в которых человек сам создавал движение, с условиями пассивного перемещения, и исследовали последующие изменения координации. В ряде таких опытов самостоятельное движение давало более выраженное приспособление. Похожая последовательность зрительных изменений может иметь разный обучающий эффект в зависимости от её связи с собственным действием.
Вернёмся к переворачивающим устройствам. Они нарушают больше привычных отношений, чем небольшое боковое смещение. Стол виден, но привычный образ его расположения не согласуется с обычным направлением руки. Поворот головы даёт непривычное изменение сцены, а ощущаемое положение тела и зрительный образ его частей могут расходиться. Человек осваивает отношения между этими событиями заново, не теряя прежних знаний о предметах. Адаптация не обязана происходить одним скачком: разные задачи предъявляют разные требования, и улучшение ходьбы, указания рукой и пространственного суждения проверяют по отдельности.
Что на самом деле возвращается
Дэвид Линден с коллегами проверили различие между действием и возвращением привычной ориентации. В исследовании 1999 года четыре молодых добровольца носили очки, переворачивающие видимое поле вверх ногами: один участник призмы, трое зеркальные очки, от шести до десяти дней. Зрительно направляемые действия быстро приспосабливались к изменённым условиям, но о возвращении прямого зрения участники не сообщали. Это подтвердила и задача на восприятие формы по затенению: у большинства ответы оставались согласованными с перевёрнутой ориентацией. На снимках функциональной магнитно-резонансной томографии перестройки организации ранних зрительных областей коры не нашли. Исследование касалось конкретных устройств и сроков, но для главного вопроса результат ясен: координация улучшается и без возвращения прямой картины.
Это различие можно представить без аппаратуры. Человек видит собственное действие на экране, где изображение преобразовано. Постепенно он учится вести инструмент к цели, хотя экран по-прежнему показывает преобразованную картину. Точность движения вернулась в новых условиях, а устройство не изменилось и обычного изображения не показывает. Спросите человека, куда он направляет руку физически и куда перемещается её видимое представление, и ответы могут различаться. Слово «привык» здесь ничего не описывает. Оно скрывает самое интересное: какое именно отношение стало пригодным и что осталось необычным.
Другие исследования нашли изменения, которые выходят за пределы точности движения. Каору Сэкияма с коллегами в 2000 году наблюдали участников, которые около месяца носили очки, меняющие местами левую и правую стороны. За это время у них сложилось новое представление о собственных руках как о звене между увиденным и сделанным, и участники стали, по выражению авторов, «двуперцептивными»: они могли пользоваться и новым, и прежним представлением. Новое представление о руке возникло одновременно с тем, как перестроилось воспринимаемое положение видимых предметов. Результат указывает на постепенное изменение отношений между зрением и телом, а не на освоение движения по инструкции. Он получен для левоправого преобразования, а для переворота на сто восемьдесят градусов его придётся проверять отдельно.
Особенно важно, что перестройка идёт неодновременно. Если действие становится точным, а ориентация видимой картины остаётся прежней, процесс не описать как одновременную замену всей карты мира. Каждое соответствие приспосабливается в своём темпе. Зрительная цель, ощущаемое положение руки и субъективная ориентация сцены предъявляют разные задачи, хотя участвуют в общей пространственной организации. Раздельная проверка показывает эту неоднородность. Для читателя вывод вполне конкретный: умение уверенно пользоваться изменённым зрением и ощущение полной привычности: это разные достижения, и первое может появиться, когда второе ещё не достигнуто.
Переворот и зеркальное преобразование: это разные вещи. Поворот изображения меняет направления одним способом, отражение другим. В зеркально изменённом управлении попытка исправить промах привычным движением способна увеличить ошибку. Допустим, курсор расположен правее цели, но движение руки влево сдвигает его ещё дальше вправо. Чтобы приблизиться к цели, требуется новое отношение между увиденной ошибкой и исправляющим действием. Существенно, что знакомый способ исправления сам становится неподходящим.
Себастьян Тельген, Дариус Парвин и Йорн Дидрихсен в 2014 году сравнили зеркальное преобразование и поворот зрительной обратной связи. Участники направляли движения к зрительным целям, а исследователи измеряли точность ответа с учётом времени его подготовки. При зеркальном преобразовании верным действиям требовалась большая задержка, а самые быстрые ответы и после тренировки следовали прежнему соответствию. При повороте картина временных зависимостей была другой. Эти исследователи объяснили различие так: в одном случае осваивается новый способ управления, в другом перенастраивается имеющийся. Внешне похожее «приспособление к изменённому изображению» может опираться на разные процессы.
Результат помогает понять трудности при работе через экран или отражение. Медленный верный ответ показывает, что человек освоил полезное правило, хотя управляет пока медленнее, чем в обычных условиях. Если ускорить задачу, может проявиться сохранённая привычная реакция. Скорость и точность поэтому нужно рассматривать вместе, а одна итоговая оценка скрывает устройство навыка. Фраза «я уже умею» обычно относится к привычному темпу и конкретной задаче, и стоит условиям резко измениться, как успех не удержится. Оценивая новый инструмент, это различие важнее общей похвалы человеческой пластичности.
Непривычная оптика очков это более мягкий пример из обычной жизни. Линзы могут менять не только чёткость, но и видимые пространственные отношения, особенно при взгляде через разные участки. Человек привык к одному сочетанию поворотов головы и глаз, а при том же движении получает другое изображение. Край поверхности при переводе взгляда может казаться расположенным иначе, чем ждёшь. Освоение новой зрительно-двигательной связи помогает пользоваться изменённой оптикой. Преобразование здесь мягче экспериментального переворота всего поля, а практическая задача та же: согласовать доступную картину с движением тела в конкретных условиях.
Ждать адаптации к любому неудобству в очках не стоит. Правильность оптической коррекции и возможность освоить её пространственные особенности: это разные вопросы. Стойкие выраженные затруднения, двоение или заметное ухудшение зрения требуют проверки, а не объяснения словом «привыкание». Ошибка изготовления или неподходящая коррекция не становится полезной благодаря пластичности. При этом непривычное первое впечатление ещё не говорит о неисправности зрения. Контекст, характер изменения и проверка оптики позволяют различить эти ситуации, а лабораторный феномен для бытового диагноза не годится.
Менее сложный случай знаком каждому, кто менял чувствительность мыши. Короткое движение руки теперь даёт более длинное перемещение указателя, первые попытки останавливаются не там, где планировалось, затем движения становятся точнее. Форма указателя не менялась, и вы не решили, что экран стоит в другом месте. Осваивается отношение между собственным движением и его зрительным результатом. Вернёте прежнюю настройку, и снова понадобится время на согласование. Этот случай не заменяет опыт с призмами, но делает понятной зависимость координации от условий, которые кажутся чисто техническими.
Ближе к дороге пример с автомобильным зеркалом. На пассажирской стороне во многих машинах стоит выпуклое зеркало: оно показывает больше пространства, но уменьшает изображение, и автомобиль сзади кажется дальше, чем есть. Недаром на таких зеркалах пишут, что объекты ближе, чем кажутся. Новичок поначалу ошибается так и переоценивает просвет для перестроения. Потом зеркало становится привычным, и водитель судит о расстоянии по нему так же уверенно, как по плоскому. Это житейское наблюдение, а не лабораторный результат, но логика та же, что с призмами: меняется соответствие между размером изображения и расстоянием. Знакомо и обратное: после пересадки в чужую машину первые минуты расстояние в зеркале оценивается по-старому.
Пластичность полезна, потому что условия действий не остаются одинаковыми. Меняются инструменты, оптическая коррекция, положение наблюдателя и способы получать зрительные сведения. Система, способная уточнять соответствия, сохраняет работоспособность при этих изменениях, и это подтверждается самим улучшением выполнения задач при изменённом входе. Откуда такие возможности взялись, для нашей темы не важно, достаточно наблюдаемого свойства: зрительно-двигательная связь допускает перестройку. Полезность перестройки определяется соответствием реальным результатам, а желание привыкнуть тут помогает мало.
Послеэффект в этой логике особенно информативен. Пока устройство надето, точное действие совместимо и с сознательным расчётом, и с изменённой координацией. После снятия прежний физический мир снова доступен напрямую, а след освоенного соответствия ещё проявляется. Временный промах в обычных условиях иногда свидетельствует о состоявшемся приспособлении к необычным. Адаптация при этом не оказалась бесполезной: её польза относилась к другой оптической ситуации. Отсутствие одного послеэффекта ещё не отменяет научения, важно, какую сторону опыта проверяла выбранная проба.
При неврологических нарушениях задача усложняется. Искусственное изменение изображения у здорового участника оставляет многие системы обработки и управления сохранными. После повреждения нервной системы могут пострадать сами процессы, нужные для сопоставления сигналов или изменения движения. Поэтому опыты с переворачивающими очками не позволяют предсказать, насколько восстановится конкретный пациент. В реабилитации важно определить сохранные возможности, характер дефицита и повседневное функционирование. Улучшение лабораторного ответа интересно, но не равно самостоятельной ходьбе, безопасному обращению с предметами или восстановлению всех пространственных возможностей.
Призматическую адаптацию изучали, в частности, как способ помощи при пространственном игнорировании после инсульта, когда человек недостаточно учитывает одну сторону пространства. Это отдельная клиническая проблема, не сводимая ни к перевёрнутому изображению, ни к обычному промаху руки. Кокрейновский обзор Верити Лонгли с коллегами 2021 года оценивал рандомизированные исследования разных немедикаментозных вмешательств, включая призмы. Доказательства устойчивого улучшения повседневных действий благодаря призматической адаптации остались неопределёнными. Лабораторную возможность перестройки поэтому нужно отделять от установленной лечебной эффективности. Научный феномен остаётся в силе, а его пользу в клинике ещё нужно подтвердить.
В исходном опыте Страттона необычная оптика создала конфликт между связями, которые прежде согласовывались без усилия. Постепенное приспособление показало, что эти связи не заданы раз и навсегда. Позднейшие исследования разделили улучшение действий, изменения межсенсорного согласования и субъективную ориентацию сцены. «Видеть нормально» после такого вмешательства значит прежде всего снова получать из доступных сигналов пригодные пространственные отношения. Действие может восстановиться, даже если изображение остаётся необычным. Перевёрнутый мир осваивается настолько, насколько человек учится согласовывать увиденное со своим телом и проверяемыми последствиями движения. Что все эти опыты вместе говорят о зрении как о работе, а не о готовой картине, соберём в заключении к части.
Заключение части
II
На письменном столе лежит книга, за окном проходит человек, рука тянется к чашке. В этой короткой сцене зрение решает сразу несколько задач: оценивает размер книги, отделяет её от стола, достраивает глубину пространства, следит за движением человека и согласует положение чашки с положением руки. Вы ничего из этого не замечаете, картина приходит целиком и без усилия. Мы же в этой части разобрали её по частям и увидели, что у каждой стороны картины своя кухня. Размер оказался суждением об отношениях, а не свойством проекции на сетчатке, как показали круги Эббингауза в главе 6. Глубина на плоской поверхности собралась из набора признаков, которые зрение складывает вместе, хотя ни один из них в отдельности расстояния не даёт (глава 7). Устойчивый мир при непрерывных скачках глаз потребовал постоянной работы, о которой вы не подозревали (глава 8).
Дальше картина стала тоньше. Одинокий огонёк в темноте поплыл, потому что у зрения не оказалось опор, а неподвижный узор закружился потому, что его устройство совпало со способом, которым мы обрабатываем изменения яркости (глава 9). За одинаковым впечатлением движения стояли разные механизмы, и название «иллюзия» их не уравнивало. Очки, переворачивающие мир, показали обратную сторону того же свойства: связи между зрением и действием не заданы раз и навсегда, их можно перестроить (глава 10). Рука снова попадает в чашку, но привычная прямая картина при этом не обязательно возвращается. Действие, межсенсорное согласование и субъективная ориентация сцены перестраиваются каждое в своём темпе, и успех одного не гарантирует успеха другого.
Что из этой части пригодится в повседневной жизни? Три вещи. Во-первых, видимое свойство предмета определяется в условиях, и стоит условиям измениться, как меняется и оно. Одинаковые по размеру круги кажутся разными, когда рядом другое окружение, а неподвижная точка плывёт, когда вокруг ничего нет. Это не поломка зрения, это его обычный способ решать задачу по доступным данным. Во-вторых, яркость переживания не свидетельствует о его точности. Вы видите круг большим так же ясно, как видите большим настоящий круг, и никакого сигнала о том, что оценка получена косвенно, зрение вам не подаёт. В-третьих, то, что человек привык к необычным условиям, не значит, что для него всё стало как раньше. Водитель, освоивший выпуклое зеркало, и испытуемый в переворачивающих очках демонстрируют одно и то же: умение действовать и ощущение полной привычности: это разные достижения.
Практический совет отсюда простой. Если размер, расстояние или движение имеют для вас значение, а впечатление подозрительно, не спорьте с ним, а измеряйте. Приложите линейку, подойдите ближе, включите свет, добавьте в поле зрения что-нибудь знакомое по размеру, посмотрите с другого места. Каждое такое действие добавляет опору, а опоры и есть то, чего зрению не хватает в трудных случаях. Особенно это касается условий, где ошибка дорого стоит: ночная дорога, оценка просвета при перестроении, работа с инструментом через экран или зеркало. Освоив новое устройство, не торопитесь поздравлять себя, и в первое время проверяйте себя вторым способом. Есть и одно исключение, о котором говорилось в главах 8–10: если мир стал стойко дрожать или плыть без всякой оптической причины, если зрение резко ухудшилось или двоится, это повод идти к врачу, а не повод вспоминать иллюзию Понцо.
Часть
III
. Цвет и свет: характеристики мира или нашего восприятия?
Ткань, выбранная в магазине, дома выглядит иначе. Вы выносите её к окну, потом включаете лампу, потом фотографируете и показываете снимок близкому человеку, и на каждом шаге она оказывается чуть другой: теплее, холоднее, зеленее, серее. Знакомая стена на фотографии кажется голубоватой, а в комнате вы бы назвали её нейтрально белой. Каждый, кто подбирал краску для ремонта или сравнивал по телефону цвет двух диванов, знает это чувство лёгкой обиды: вещь вроде бы одна, а цвет у неё разный, и непонятно, кому верить. Третья часть книги посвящена тому, почему так происходит и почему на самом деле стоит удивляться обратному.
Начнём с вопроса, который кажется детским: где находится цвет? В разговоре мы обращаемся с ним как со свойством предмета. Чашка красная, трава зелёная, потолок белый, и это звучит так же естественно, как «чашка тяжёлая» или «потолок высокий». Вес и высоту можно измерить, и результат не зависит от того, кто смотрит и при каком свете. С цветом сложнее, и задача этой части в том, чтобы показать вам, насколько. Я психолог, и меня прежде всего интересует то, что происходит в человеке, но без короткой экскурсии в физику здесь не обойтись, потому что именно физика ставит вопрос так остро.
До глаза от красной чашки доходит не «красное», а свет, у которого есть состав: в нём разное количество излучения разных длин волн. Состав этот получается из двух вещей сразу, из света, падавшего на чашку, и из того, что чашка с ним сделала, какую часть излучения поглотила, а какую вернула. В глаз приходит как бы произведение двух неизвестных, и по одному результату нельзя узнать оба множителя. Представьте, что вам назвали число двенадцать и просят сказать, из каких двух чисел оно получилось: два на шесть, три на четыре, один на двенадцать. Зрению ежесекундно ставят задачу такого рода, а от него требуется назвать только один из множителей, а именно свойство поверхности.
Насколько велики колебания первого множителя, то есть освещения, легко понять по обычным числам. Солнечный полдень на улице даёт освещённость в сотни раз большую, чем вечерняя комната. Белая бумага возвращает большую часть падающего света, а уголь совсем малую, и всё же кусок угля на солнце отправляет в глаз больше света, чем белый лист в комнате. Если бы зрение просто сообщало, сколько света пришло, вы увидели бы уголь на солнце светлее бумаги в комнате. Вы видите уголь чёрным, а бумагу белой, то есть читаете не свет, а предмет. Подмена сделана так аккуратно, что обычно мы её не замечаем, а когда замечаем, то списываем на странности лампочек.
Теперь можно сформулировать вопрос части так, как он стоит в заглавии: цвет это характеристика мира или нашего восприятия? Честный ответ состоит в том, что и того и другого, но в таких пропорциях и такими путями, которые не совпадают с привычной картиной. В мире есть свет с определёнными свойствами и поверхности, которые по-разному с ним обходятся, и эти свойства можно измерить прибором. Ещё в начале восемнадцатого века Ньютон описал в «Оптике», как призма раскладывает белый свет на цветные лучи и как они, собранные вместе, снова дают белый. Лучи различаются физически, и это проверяется. А переживание красного, серого или золотистого возникает только в наблюдателе, у которого есть глаза, зрительная кора и опыт, и между лучом и переживанием лежат несколько ступеней, на каждой из которых что-то решается за вас.
Прочитав эту часть, вы по-другому станете смотреть на несколько привычных вещей. Вы поймёте, почему фотографии нельзя доверять в вопросе «какого цвета эта вещь» и что можно сделать вместо этого: выйти к дневному свету, положить рядом заведомо белый лист, сравнить, а не угадывать. Вы будете знать, почему двое людей могут искренне спорить о цвете одной картинки, и почему такой спор говорит не о дефекте зрения у одного из них, а о том, какую из двух возможных историй про освещение выбрала каждая зрительная система. Вы поймёте, как работает ваше умение узнавать белую рубашку и в тени, и на солнце, и в свете настольной лампы, и где это умение даёт сбой. И вы научитесь отличать странности цвета, которые укладываются в обычный репертуар зрения, от тех немногих, когда пора к врачу.
Есть и сюжеты, которые делают эту часть увлекательной даже для тех, кого цвет профессионально не интересует. Первый связан с фотографией платья, которая в 2015 году разделила интернет на два лагеря: одни видели синий материал и чёрные полосы, другие белый материал и золотистые полосы. Люди ссорились, не веря собеседникам, и каждая сторона была искренне убеждена, что вторая шутит. Для психолога это почти идеальный эксперимент, поставленный миллионами участников сразу: одно изображение, один экран и два уверенных, несовместимых ответа. Посмотреть, из чего складывается такое расхождение и чему оно учит, будет интересно и вам, и мне.
Второй сюжет касается слов. Мы привыкли считать, что слово «красный» называет определённую длину волны, и в школьной физике примерно так и написано. На деле одно и то же цветовое впечатление можно получить из совершенно разных смесей излучения, а одно и то же излучение при разных условиях даёт разные впечатления. У этого факта есть вполне практические последствия: от экранов телефонов и печати до краски, которая «вроде совпала» в магазине и разошлась дома. Выяснится, что такие расхождения заложены в самом способе, которым глаз различает свет, и дело вовсе не в небрежности изготовителя. Для вас это будет хорошей новостью: покупая вещь, которая должна подходить по цвету к другой, вы будете знать, при каком свете сравнивать и чего от сравнения не ждать.
Третий сюжет самый личный. Если долго смотреть на яркую цветную поверхность, а потом перевести взгляд на белую стену, на ней появится бледное пятно другого цвета. Мы называем такие пятна последовательными образами, и каждый видел их хотя бы после вспышки фотоаппарата. Пятно не лежит на стене, оно рождается в зрительной системе, и всё же выглядит как настоящее. Именно такие явления лучше всего показывают, где кончается мир и начинается наблюдатель. Разбирать их мы будем так, что вам не придётся смотреть на яркие источники света: для понимания достаточно описания, а опасные эксперименты в книге не предлагаются.
Цвет вообще удобная тема для разговора о восприятии, потому что мы чаще всего ошибаемся в нём незаметно для себя. Ошибку в размере вы обнаружите линейкой, ошибку в расстоянии шагами, а в цвете обычно нечем, и мы принимаем первое впечатление за факт. Поэтому споры о цвете так горячи и так часто заходят в тупик. Один говорит «это зелёное», другой «это синее», и оба смотрят на один и тот же предмет, не имея общей меры. Здесь поможет не упрямство, а понимание, из каких ступеней складывается ответ и какую из них можно проверить, а какую только учесть.
Вместе эти сюжеты складываются в картину, которая оказывается менее тревожной, чем может показаться по заглавию. Если цвет «не в предмете», возникает мысль, что всё субъективно и спорить не о чем. Этот вывод неверен. Свойства света и поверхности жёстко ограничивают то, что система способна увидеть, поэтому зрение в подавляющем большинстве случаев держит вас в согласии с миром: вы находите свою красную чашку, отличаете спелый плод от зелёного, замечаете, что у знакомого побледнело лицо. Парадоксы цвета показывают работу, которая обычно скрыта и потому кажется простой. Когда вы увидите, как она устроена, ваша уверенность в собственных глазах не исчезнет, она станет разборчивее.
Одну границу я хочу провести сразу, чтобы она не потерялась по дороге. Расхождение двух людей в названии цвета одной картинки само по себе не означает, что у кого-то из них нарушено цветовое зрение. Такие нарушения существуют, их устанавливает специальная проверка, а не спор в интернете, и об этом мы скажем в нужном месте. Яркий последовательный образ после вспышки тоже не признак болезни. А вот если цветовое зрение изменилось у вас на глазах, привычные цвета вдруг поблекли, появилось стойкое пятно или вспышки света, это вопрос к врачу, а не к книге.
Начнём с фотографии, которая поссорила миллионы людей. Если вы были среди тех, кто её видел, вспомните, какими вы увидели цвета в первый раз и сколько времени понадобилось, чтобы поверить, что другие видят иначе. Если не видели, ничего страшного: рассказ от этого ничего существенного не потеряет. Он о том, как одна картинка способна дать два разных, но одинаково убедительных ответа, и почему мы так редко подозреваем, что собеседник видит не то, что видим мы.
Глава 11. Почему мы видим разные цвета одного платья
Спор начался с одной фотографии, которую в конце февраля 2015 года выложили в сети с простым вопросом: какого цвета это платье? Одни отвечали, что синее с чёрными полосами, другие были уверены, что белое с золотистыми. За несколько дней вопрос о цвете одежды превратился в международное обсуждение, и многие участники считали, что противоположный ответ даёт шутник. Расхождение при этом сохранялось, даже когда двое смотрели на одну фотографию на одном экране. Ничего в изображении не переключалось, оно оставалось неподвижным и неизменным. Необычным было другое: простая задача и искреннее, довольно устойчивое различие. Люди узнавали один и тот же предмет, но приписывали ему разные цвета.

