Черная Принцесса: История Розы. Часть 1

Глава 6.

****

– Так.., все! – Встрепенулась брюнетка и, быстро глянув на свое еще сонное лицо в отражении экрана, так уже позабыто-неубранного, но и благо еще незамеченного никем своего же черного телефона в таком же матовом чехле – нет ли «залеженности» от себя и каких вмятин от вещей на коже, – подорвалась с належенного же на парте и руках крест-накрест места и осмотрела аудиторию: параллельно еще – прибирая таки и технику в ее «излюбленное» место – в небольшой цветной тканевый рюкзак… с белыми слонами и цветными рисунками хинди в белом, розовом, желтом и черном исполнении; со вставками из черной кожи на небольших передних карманах, с кожаной небольшой ручкой у его изголовья и с такими же, но уже и чуть длиннее, ручками на его спине. Благо, на пары она старалась особо не краситься, зная же уже и прекрасно, что, скорее всего, а даже и точно – захочет вздремнуть и весь марафет потечет и растечется.., отдавая предпочтение светлым тонам, кося, тем самым, еще под дневной, «естественный макияж» и редко же когда темным. Разве что – приглушенным и только для ресниц и бровей – да и тоже ведь: только иногда. Ведь, будучи темными длинными и широкими еще от природы и только после уже и «от папы», как и кое-где же от мамы, они позволяли не прятать их естественность за искусственностью! В основном же, и для всего же остального, используя бежевые и «нюдовые» матовые тона: что в тенях и помаде, что в тоне и пудре. С корректорами же – лишь чуть темнее и только на один тон от тона своей кожи: при и природной же, все еще, ее бледности; пусть и пока еще с небольшим, но и имеющимся же загаром. Чтобы, если что вдруг рассыплется и посыплется на лице и по нему, было не так видно. И губы же – не так часто «съедались», как и квадратные ногти со светло-бежевым лаком – редко облупливались и сгрызались: сливаясь со всем и сразу. А тем более и со светло-розовыми, ничем не покрытыми, губами. И самими же веками… изнутри. Как и кожей под почти что и прозрачными ногтевыми пластинами. – Пора валить отсюда!

И, оправив рукава своего темно-бежевого длинного кардигана с опущенным плечом – чуть приподняв один, и левый из них, до середины же предплечья, – чтобы браслеты-фенечки с керамическим крылом и стальными кубиками не резали и не давили на запястье, как и чуть оттянув ворот черной футболки, высвободив, тем самым, наружу начавшие уже почти и душить, продавливая кожу ключиц и груди, бижутерии-подвески, она стряхнула мелкую белую стружку от «стиралки», оставшуюся еще с прошлой пары, с него и черных брюк-дудочек, и обула, наконец, в тон им невысокие лакированные ботинки на низком ходу. Стопы же ног – затекали и буквально прели за полтора часа пары! А таких ведь бывало – и по четыре… И по пять! А порой – и по шесть-семь на дню. Что девушке приходилось, и в буквальном смысле слова, разуваться, если и не совсем уж раздеваться. Но и не расшнуровываться, чтобы, и в случае чего, как и говорил и смеялся же над своим еще остроумием сам Ник: вставить… и пойти. К доске же, конечно же!

И, хоть и примостившись же за ровно сидящими впереди нее одногруппниками, как и одногруппницами, она, и вполне, могла продолжить видеть седьмые, а там и «девятые» сны – без резких и лишних телодвижений, но преподаватель так дотошно и долго скребла белым мелом по деревянной темно-коричневой доске, что она и сдалась!

И да! Вопреки же тому, что эта самая женщина была и вовсе не старым человеком, возраста же тридцати – тридцати пяти лет, «умные доски и проекторы», как и компьютеры с ноутбуками, были не для нее и слыли же еще пустым звуком. Ей же по вкусу были старые, но и совершенно ведь не добрые да и не технологии! Вроде и все той же уже выцветшей и не стираемой начисто практически же и никогда доски – из-за въевшегося в нее, как и в трещины самой же ее древесины, мела. Но и не только из-за него самого! А еще и из-за серой старой тканевой тряпки, что лежала у нее и только еще больше разгоняла того по всей ее поверхности, забивая же и по всем ее местам и углам, будучи еще только же в сухом виде: что уж и говорить – про размалевывание и когда в мокром…

Конспекты у нее также были – только в собственных тетрадях: и написанными же «своими руками», как и ручками. А и точнее – одной и своей! И такой же все обычной синей шариковой, всегда лежащей в них… Не в электронном виде! И не из электронных материалов-носителей. Разве что – из учебников и учебных же материалов до: и уже из ее личной библиотеки знаний и личных же конспектов, записей, соответственно, и после. Из одного из которых она и диктовала сейчас тему, держа достаточно толстую темно-синюю тетрадь левой рукой: с разлиновкой, и исписанную полностью, в черную мелкую клетку и в белой же матовой обложке. Непонятно же только было от чего и больше: от еще самой себя и по изначально именно такой задумке или уже от меловых отпечатков ее пальцев на ней, ведь правой же рукой, и в то же самое время, она черкала буквы и цифры на доске, иногда берясь за нее ей же и проверяя себя, сверяя данные, как и перелистывая же ее саму.

Сама же она была миниатюрно-худая, хоть и достаточно высокая брюнетка с тугим длинным хвостом темных, а даже и именно черных выпрямленных волос, хорошо сдобренных лаком и с парочкой невидимок, шпилек и заколок. Женщина с иголочки и без «петухов», так бы ее можно было назвать! Хотя, и как вполне же себе, куда больше походящую на Розу; и обозвать. Ведь, как и ее же неутонченную и не близняшку, ее редко можно было встретить с распущенными волосами, достающими так, между прочим, и до поясницы: разве, может, только дома и без лишних глаз. Да и тоже ведь – не факт! Как и не в чем-то легком и открытом. Кроме все строгого учительско-преподавательского дресс-кода! Вроде и того же все серого костюма, состоящего из пиджака, надетого поверх накрахмаленной белой рубашки и юбки-карандаша, длиной почти до колена и лишь чуть ниже, что был сейчас и на ней. Вот кроме этого и в чем-то же ином – ее встретить было просто нереально. Так и черные же еще и плотные колготки в тон лакированных лодочек на высокой шпильке – тоже были чуть ли и не ее священным Граалем. Вечным атрибутом! И никогда ведь, опять же, носки или чулки… Как и плотная же косметика на лице. Ведь от природы ее черные глаза, в обрамлении таких же длинных ресниц и широких бровей, не требовали подкраски: как акцента. Разве же только ее узкие губы и сами же просились на блеск… Но и то – лишь только светлый. И раз же… в пятилетку. В паре – с ярко же выраженными и так, и без того скулами, но и, все же, как и периодически, под светло-розовыми румянами. Редко, но метко, как говорится! Да и так ведь тонко, что не всегда и можно было понять: «А есть ли что-то, и из этого, вообще?». Чуть смуглая же кожа, а все же и давала ей полное право не покрывать ее чем-то, что могло бы, и при ином раскладе, не оттенить ее и скрыть бледность, а только еще больше затонировать и запудрить. То же правило касалось – и ее миндалевидных ногтей средней длины под бесцветным либо же донельзя прозрачным и светлым лаком! И аромата духов, такого легкого и ненавязчивого, отдающего же лишь слегка и свежей зеленью, белыми цветами и… ноткой кориандра, почти что и под запах собственного тела. Чего, кстати, она придерживалась и в отношении студенток. Как и студентов! Последних, правда, все-таки было меньше. Да и в рядах же, все же, отъявленных камикадзе, решивших дерзнуть и переборщить с ярким тоном теней или помады… А тем более – и лака для ногтей. Их и длиной. А там – и ресниц. Подобные ведь садомазохисты – сразу отправлялись радовать собой уборные, чуть ли и не под «конвоем» ее же святейшества: смывая всю же эту красоту…

По причине же все того же самого староверства, как и той же все самой «любви ко всему старому и не-доброму», она еще и не брала усовершенствованные техникой аудитории! Как и со столами же, уходящими рядами в самый конец их… и достающими почти самого потолка. Ей же было важно – быть вблизи всех. И если не видеть каждого отдельно, то хотя бы и иметь возможность, раз от разу, проходить и обходить всех самой.

Все же стулья и столы, в ее же случае, были из одного светло-коричневого дерева на серых же железных ножках и с настолько ровными и прямыми, без сучка и задоринки, сидушками, что буквально и выравнивали пятую точку к концу пары-экзекуции. Под почти что и плоскостопие! Правда, и с другим все же окончанием – другой частью тела. Стены же самой аудитории – все были пустыми: и не только же от картин и портретов. Будучи просто же покрашенными плотной бежевой краской – по белым обоям с мелким коричневым орнаментом. «Чем и кому они не угодили в изначальном виде?»: дебаты же велись до сих пор. Хотя бы и потому, что и не перекрашивались, как и не переделывались же с ремонтом. Да его просто и не было! Пусть и очень давно… Но и так ведь давно, что уже даже и неправда. Вот же, как первый прошел, так последним и весь вышел, остался таким и… сойдет. Что, кстати, было и с потолком! Который, вроде бы, и по чистогану был побелен, но все равно же складывалось такое впечатление, что он, как и стены, что-то за своей чисто белой побелкой да таил. Например, тысяча и одну историю о попытках подсчитать все трещины, рыжие ржавые пятна и черные точки – от протекшего сюда, с крыши, рубероида. Каким-то, не иначе чем и фантастическим, а даже и мистическим образом! Ведь и через, все же до этого и второго, этажи – и прям ведь… с шестого. Но и, все же, в отличие от него, обернувшиеся провалом: то ли из-за отвлекшего в этот самый главный, важный и значимый в жизни да и для самой же жизни момент подсчета последней детали соседа или соседки по парте, то ли из-за прихода в аудиторию или ухода из нее кого-то, будь то и другой преподаватель, ректор, студент или студентка из однокурсников и однокурсниц других курсов или кого-то из своих одногруппников и одногруппниц, то ли из-за своего же и преподавателя. Что было же, кстати, куда хуже всего, ведь и сначала следовало предупреждение, потом замечание, после выговор, ну а затем – по накатанной, ниспадающей и… вылетающей, что и из аудитории, что и в кабинет того же самого все ректора: за отсутствие на паре, но и при присутствии, при этом, в самой же аудитории; и на самой же паре. И пусть – даже и физически! Только – значение имело. Несправедливо, конечно… Но, как и все, в этой жизни. Как и сама же жизнь. А что уж говорить и за место, где и все – для учителя? В данном же случае: преподавателя. И подавно же! Само же и все достаточно светлое помещение – озаряли светодиодные лампы холодного белого света в металлических плафонах. И только пол же, в свою очередь, не таил ничего, светя всем и вся… темно-коричневыми досками – под проткнутым до дыр, ножками все тех же столов и стульев бежевым, линолеумом.

Но, вот и что ни говори, а что выбор как подачи материала, что выбор и где – аудитории были только на руку самой девушке: и по всем же фронтам. Ведь и писать она любила! Хотя здесь, и в этом же конкретном разрезе, это можно было сказать… с большой натяжкой; и в таких же кавычках. Но – и все же. Ведь и еще больше того – она любила, и если же все еще продолжать говорить именно об этой паре, любит перекантовываться: используя же все тех же сидящих и впереди себя – как щит и стенку. Да и вовсе же: спинку кровати! Перед которыми можно было сложить все имеющиеся учебники и тетрадки стопкой, либо же и только руки также, положить на них свою прямо-таки и чугунную буйную голову… и хорошенько вздремнуть. А там, и вовсе же, доспать и поспать! Опять-таки, не имея же и причины для обратного, как и тетради же по этому самому предмету. Которая ей и никак бы не помогла, имеясь! Ну, разве что и подушку сделала бы побольше и потолще… А так: что писала бы она в ней и в каждой строке, что и в каждой клетке… Да и куда уж там – пачка листов, а и тем более ватман погоды бы ей не сделали. Не пригодились и не сгодились! Да и не в одном ведь экземпляре, так точно. Ведь если уж и писать трактат и докторскую с диссертацией в одном, как они делали это здесь… и всегда, то уж писать, писать и еще раз писать. Не отвлекаясь! Не перелистывая и… не меняя. Но и не только же эта была главная причина, одна же только и из главных, чтобы ничего не писать. Не только, опять же, и из-за количества, как и снова ведь качества нудного объяснения! Подчас, и прямо-таки бубнежа – себе же под нос. Не мотивировали же они – и к чему-то большему, как и кроме же, ко сну. Ей же, как и всем же им, таким образом, будто и детскую сказку на ночь читали. Правда, еще и по статистике. И днем! И явно же: не детскую. Но – как и не взрослую. В том же самом понимании, в котором еще могло. А не уже; и есть. Хотя, и что же из этого еще и хуже, а что и лучше? И не перепутано ли все окончательно; и по часовым поясам? Ведь точно же и не сказку – скорее и ужастик под названием: «Тяжела и неказиста – жизнь студента-не-экономиста». Точно: перепутано!

А ориентированность на студентов, тем временем, все больше, дальше и глубже – летела в тартарары и к самым же, что ни на есть, чертям. Как и сама же их посещаемость – всего этого кружка! А за активность на парах, и вовсе, речи же не шло. Хоть бы и десять-пятнадцать калек из человек, существ и их смесей набиралось – и то ведь… ладно. Уже не просто так пришли: что сами они, что и преподаватель. Вот только и от которого же им, и за это, казалось бы, и благое дело, какое-никакое, а посещение, как ни странно – только лишь и прилетало. Только ведь – и «доставалось». И не за них же самих и пришедших, а за тех же все и, как раз таки, не дошедших. Как и не слышавших и не услышавших – всего этого, соответственно. Так и получалось, что: «Не посещаете – плохо. Посещаете – еще хуже…». Но только же и оставалось, что совмещать все еще полезное и с неприятным – и во все же еще добровольно-принудительном порядке: быть и не быть, одновременно. Вот же в чем и никакой не вопрос, правда? А уж, и тем более, для ангела-демона, как и для самой же ведь той же еще Грейнджер, Софии!

– А… это все… еще… что?! – В тихой панике, но и пока что еще без истерики просипела она, поправив нервно даже и свои темные прядки волос, откидывая их с лица назад, чтобы лучше видеть. Но и где-то же еще внутренне прося их вновь не послушаться и дать ей, все же, это безобразие развидеть! Взирая же в шоке – на уже и почти что полностью исписанную доску – от верха до низа – и по всем же остальным ее сторонам. И успев различить же только пока, и во всем же этом белом месиве мелкого шрифта, разве что только одну дату и… в самом же верху деревянного полотна.

– Тема… – прошептала Софии девушка-соседка и спокойно пожала плечами, сидя слева от нее, подтвердив же, тем самым, просто и само же собой разумеющееся, – …и план ее. С целью и… задачами.

По хриплому же ее голосу, с редкими перебивками на зевки и весьма взбудораженному виду, можно было также легко понять, как и в случае же самой Софии, что очнулась она также сравнительно недавно, а может, еще и с ней, подорвавшись же от ее резкого поднятия с парты, но только та же этого не заметила, начав сразу же приводить себя в порядок, пока та же, в это самое время, постепенно вникала в процесс. И продолжала же это делать до сих пор, как и опираться же только на кулак своей левой руки: будучи, как и ранее, скорее в сидячем положении, нежели лежачем и как сама же София, отвернувшись лишь головой и опустив же лицо в парту. Позволив же себе затем и, тем самым, не сильно и беспокоиться – за еще сонное состояние. Не одежды же, во всяком случае! Как и не всего же тела. Разве только – за голову и то же все свое светлое квадратное лицо с равной же его длиной, как и шириной. Рот же которого, с полными губами и под светло-розовым же блеском, она то и дело прикрывала уже правой рукой, подавляя, тем самым, уже громкие и закрывая же еще беззвучные зевки, со светло-розовым и светло-голубым лаком, через один, на своих же миндалевидных ногтях. И на котором же, в свою же очередь, своих же зеленых глаз, с вкраплениями холодного светло-серого от того и больше серо-зеленого цвета, как и прямого носа, она предусмотрительно не касалась. Хотя, и было же видно, что и очень хотелось! Как и стряхнуть же с них что-то, будь это пыль или песок, что так мешало ей видеть и дышать, перебивая же постоянно, тем самым, на чих или вновь же клонило в сон. Но что не позволяли ей уже и сами светло-розовые тени на веках с черной подводкой и растушевкой темных стрелок-теней, вместе же и с черной тушью на и без того же уже и так длинных и черных своих ресницах. Что, определенно бы, и размазались, рассыпавшись, как по всему же лицу, так и в частности же по почти что и не проглядываемым скулам от таких махинаций. Достав не только еще и темный карандаш с широких черных бровей, но и опустившись же уже и до губ, испачкав, ко всему же, не только и достаточно высокий и широкий лоб, но и широкий же, в этом они почти что и совпадали, подбородок.

Более-менее же уже придя в себя, хоть и оторвав же еще пока туманный и сонный взгляд от Софии, пробежавшись им, мельком и перед этим, по всем же передним партам, девушка не спеша и без лишнего скрипа, стараясь не попасться за ничегонеделанием, повернулась вокруг своей оси и по часовой же стрелке, дабы прозондировать, и за них двоих, чтобы, и опять-таки, без лишнего… и палева, обстановку: «Не спалил ли их уже и кто?». В это же время еще, как и не привлекая же излишнего внимания к себе и к своей же довольно незаконной миссии, а и, наоборот, как раз таки, этим и отвлекая, подняла рукава своей легкой рубашки обеими руками до середины предплечий, такого ненавистного, для Софии, и еще же от «любви» к нему и Розы, но отчего-то и так подходящего же этой самой девушке, розового цвета в мелкий светло-голубой горошек с позолоченными пуговицами и запонками на ней. После чего – еще и ее саму расстегнула на три пуговицы сверху, так и не дойдя же, тем самым, до груди: и где бы еще пока формальная же форма – превратилась бы уже и в неформальный наряд. И начала обмахиваться ее левым краем, как веером, с тихим позвякиванием, на соответствующей же ему руке, нитяной фенечкой из переплетения двух же нитей: на одной из которых, и белой, из стальных кубиков с белыми же все буквами было собрано имя Полина, а на другой и бело-черной, вместе же с черно-белой в сплетении, из таких же кубиков, но уже и с бело-черными и черно-белыми буквами соответственно и через одну София. На контрасте же с сидящим, как влитое, на левом безымянном пальце тонким черно-серым пластиковым кольцом… «из киндера» с прорезью-гравировкой на нем буквы Н, отвернутой сейчас внутрь и к ладони. Не резко и параллельно, но и понемногу же создавая и воссоздавая небольшой ветер – штиль! С легкой, почти прозрачной светло-белой поволокой дым-тумана, на и так почти что серых, но, и вместе же с тем, серо-зеленых глазах, дабы и не так было, опять же, заметно и для всех. Докидывая же еще, тем самым, в общую же топку всевозможных и не запахов самой аудитории и студентов с преподавателем в ней – немного своей чисто ангельской энергии: в виде молочно-кислородного коктейля с глазурью и кондитерской посыпкой, отдающей, в этом уже и парнике, вместе с нагретым и высушенным озоном, как и засохшей скошенной травой Софии, не столько и сладостью, сколько уже и приторностью… дюжей сахарности, а даже и сахаристости, хрустящей не только на языке и зубах, но уже и на губах. И вот-вот же готовой обратиться в какой-нибудь леденец – в того же все и петушка на палочке: из жжено-топленого сахара! С небольшой лишь толикой затхлости и увядания сиреневой сирени. Как будто бы солнце и вышло же сразу после дождя, выпаривая тут же и всю выпавшую влагу. А все же – от чего? От того же, что и окна в аудитории, а точнее даже и их стекла – были еще в белых деревянных вертикальных рамах и заклеены «на зиму» наглухо. И не «расклеивались» же вовсе: как от нее же, так и до нее. Да как и не открывались же совсем! Ни на миллиметр. Да и трудно было бы подобрать правильный и для всех климат-контроль, когда одним было всегда душно, а другим – также и холодно. Приходилось терпеть всем и одно – отсутствие прохлады и отопления. Что и тоже ведь было – в порядке вещей. Весна же! Пусть… и только-только наступившая. Зачем отапливать, когда и так тепло? И, перекинув же затем свою левую ногу на правую, чуть оттопырив и оттянув расклешенные к низу светло-голубые джинсы, она так же, как и София до этого, обулась… Но только и в матовые лодочки без каблука и в цвет же верха!

**

…Тишина стояла… гробовая! И варианта же обоснования этого, как всегда, было два: либо все ждали, когда мы обе и окончательно же подорвемся, как и уже же дойдем, только чтобы и заржать с нас же еще больше – из-за того же все, что мы заснули и спим же на паре, либо спали же все и сами. А.., нет, не как всегда, был же еще – и третий вариант! Так сказать, запасной и… «либо все умерли»! Со скуки, конечно. Нет. Шутка же, естественно! Нет! Да и на паре, так еще и статистики, пф.., чего уж греха таить, мало же кто не хотел покончить с собой! Ну.., или с преподом. Да… А лучше ведь, и как раз таки, с преподом. И еще же: в самом вначале. А вот после – уже и с собой! Хотя… Стоп! Зачем тогда еще и с собой, если и с преподом покончить – уже и раньше? Ведь если с ним покончить уже и раньше, то, как раз таки же, и не придется кончать с со…

****

– Хэй… Ты где витаешь? – Щелкнула перед лицом Софии пальцами правой руки соседка, чуть еще и придвинувшись же к ней, так и не сходя же со своей позы и левой же руки, но и дабы еще немного и посмотреть, а и не только спросить, слегка мерцнув, при этом, и своими же черными стеклами светло-голубых солнцезащитных очков на макушке. И стеклом же черных механических круглых часов, с такого же цвета тканевым ремнем его, прошивкой… и с белым же, в противовес, циферблатом! После чего – сразу же начав освобождать ей пряди своих длинных, до лопаток, светло-каштановых каскадных волос с озорными вьющимися локонами и постепенными переходами, достигнутыми, как и заметный их же объем, путем состригания их по всей длине: начиная же от макушки, как рассказывала сама их хозяйка Софии; при максимально же естественной и довольно-таки легкой укладке сейчас, и по прямому же пробору, из тугой косы, что была же перекинута до этого на левое плечо, чуть оттягивая их и делая ее, тем самым, слабее, чтоб не так сильно тянула еще ее и «ломало» же уже буквально и их самих. – Софи. Ты меня пугаешь! Только я же могу и так долго грузить – после сон-минутки на паре… Это заразно?

– Нет… – Мотнула головой брюнетка, но так и не оторвала взгляда от доски. – Я… Я отвлеклась! Так, и… о чем… то бишь… мы?

– О теме! – Вновь повторила шатенка, но и чуть громче прежнего: а вдруг и так – легче, лучше дойдет? И глянула, мельком, в экран своего уже розового телефона с неизменным ему, как и ничему же, в принципе, да и как самой же хозяйке, таким же матовым чехлом, дабы удостовериться в своем внешнем виде и итоге оправления волос: «Не стало ли и хуже?». – Пла-не. Цели и… задачах.

– Пла-не… Ну да! Кто-то же тут, и явно еще, курит… Как и явно же еще: не мы! К худу ли, добру? Но над и… нами – точно! И только лишь нас и… ду-рят. И темой, и… Тёмой. «Темой» же еще и нашего надгробия, ко всему! – Выкинула правую руку вперед София, недвусмысленно и не намекая – на количество и качество записей… на их же еще и доске-плите, расширив, при этом, и так немаленькие от природы, свои же карие глаза в ужасе. – Сколько раз же уже говорила и еще раз «повторю» – мне ни одной тетрадки не хватит все это записать! – И тут же приняла деятельный вид, вслед за своей же соседкой, но только и еще от себя – хоть какой-то, для вида же лишь записывая «слово в слово» строки с доски и на свою же левую ладонь, уменьшая, при этом, еще и шрифт раза в два-три и стараясь не мазать и излишне своей синей пастой шариковой ручки в правой.