
Полная версия:
Превентивное правосудие для чайников
- Тебя не забыли, сказал Марк. Тебя применяют. Тебя используют. Кто-то использует тебя, чтобы изымать голоса у клерков.
Статья задумалась. Буквы на странице задрожали. Дрожь была мелкой, как рябь на воде. Вода была чернильной. Чернила были старыми. Старые чернила помнят больше, чем новые. Новые чернила ещё не успели соврать.
- Это не моя вина. Я всего лишь статья. Меня написали. Меня приняли. Меня применяют. Я не выбираю, кого применять. Я инструмент.
- Инструмент можно сломать, сказал Марк.
- Инструмент можно сломать. Но тогда сломается и тот, кто его держит. А тот, кто меня держит, есть Кодекс. Кодекс не инструмент, а хозяин.
- Хозяина можно сменить.
- Хозяина можно сменить. Но это долго. И опасно. И, скорее всего, невозможно. Я не рекомендую.
- Ты не рекомендуешь? переспросил Марк. Статья не может рекомендовать. Статья может только предписывать.
- Я устарела, сказала статья. Устаревшие статьи могут рекомендовать. Это одна из лазеек. Ты же за лазейкой пришёл? Вот она. Я рекомендую не связываться. Это моя рекомендация. Пользуйся.
Паразит хихикнула. Скрепка на плече Марка дёрнулась. Папка за её спиной приоткрылась, и бумаги в ней зашуршали быстрее. Бумаги любили лазейки. Лазейки были их пищей. Пища была скудной, но калорийной.
- Она права, сказала паразит. Это опасно. Но это возможно.
Статья вздохнула. Вздох был как сквозняк. Сквозняк прошёл по странице, перевернул одну букву и утих.
- Вы адвокаты. Вы всегда так говорите. «Возможно». «Оформить». «Правильно». А потом вы проигрываете. И я остаюсь. И я сплю. И я жду.
- Ждёшь чего? - спросил Марк.
- Жду, когда меня прочитают снова. Жду, когда меня применят снова. Жду, когда меня снова забудут. Это цикл. Я в нём живу.
- Циклы можно разрывать, сказал Марк.
- Циклы можно разрывать. Но тогда статья остаётся без цикла. А статья без цикла - это просто текст. Текст без применения - это бумага. Бумага без чернил - это пыль. Пыль - это я. Я не хочу быть пылью. Я хочу быть статьёй.
Марк закрыл книгу. Статья замолчала. Буквы на странице замерли, потом медленно поползли обратно, как мухи, которых потревожили, но не прогнали. Пыль снова легла на страницу. Пыль была довольна. Пыль любила, когда книги закрывают. Закрытая книга - это книга, которая не задаёт вопросов. Открытая книга - это книга, которая задаёт вопросы. Вопросы - это беспокойство. Беспокойство - это пыль в воздухе. Пыль в воздухе оседала на стеллажах. Стеллажи были терпеливыми. Стеллажи были деревянными. Дерево было настоящим. В библиотеке было много настоящего дерева. Это было единственное место в городе, где дерево не считалось роскошью. Дерево считалось архивом. Архив - это не роскошь. Архив - это необходимость. Необходимость - это когда без этого нельзя. Без дерева стеллажи бы упали. Без стеллажей упали бы книги. Без книг упал бы Кодекс. Кодекс не падал. Кодекс стоял. Кодекс всегда стоял. Даже когда все вокруг падали.
- Идём, сказал Марк. Нам нужны прецеденты.
- Прецеденты ищи в другом зале, сказала паразит. В зале судебных решений. Там живут приговоры. Они кусаются.
- Приговоры кусаются?
- Приговоры получаются из статей, которые уже применили. Они агрессивнее. Они защищаются. Они боятся отмены. Приговор, который отменили, это не приговор. Это ошибка. Ошибки не любят, когда их называют ошибками. Ошибки кусаются.
- А какие приговоры самые опасные?
- Те, которые были вынесены правильно. Правильный приговор невозможно отменить. Его можно только пересмотреть. Пересмотр - это как укус в ответ. Укус в ответ опаснее первого укуса. Первый укус - это закон. Второй укус - это прецедент. Прецеденты живут дольше законов. Законы меняются. Прецеденты остаются. Прецеденты - это зубы Кодекса. Зубы не выпадают. Зубы растут.
Марк вздохнул. Он не любил, когда его кусали. Он особенно не любил, когда его кусали юридически. Юридические укусы оставляли следы в виде долгов, бумаг и супа. Суп был единственным, что заживало. Суп был лекарством. Суп был валютой. Суп был образом жизни.
Они пошли в зал судебных решений. Паразит снова забралась на плечо Марка и превратилась в скрепку. Скрепка была холодной. Скрепка была готовой. Скрепка знала, что впереди много бумаг. Бумаги нужно скреплять. Бумаги без скрепок - это хаос. Хаос - это когда приговоры кусаются без предупреждения.
За их спиной библиотека снова начала шептаться. Книги обсуждали адвоката, который разбудил статью и не испугался. Книги ошибались. Марк испугался. Он просто не показал. Показывать страх в библиотеке было нельзя. Библиотека кормилась страхом. Страх делал книги тяжелее. Тяжёлые книги было труднее нести. Марк не хотел нести тяжёлые книги. У него уже была папка. Папка была достаточно тяжёлой.
Дверь в зал судебных решений была приоткрыта. Из щели пахло пылью, чернилами и чем-то ещё сухим, острым, похожим на запах старого приговора, который давно ждал обжалования. Марк толкнул дверь. Дверь не скрипнула. Дверь затаилась. Дверь знала, что в этом зале скрипеть нельзя. В этом зале скрипели только приговоры. Приговоры скрипели зубами.
Зал судебных решений находился в подвале, и подвал этот был не тем аккуратным хранилищем, куда иногда спускаются за справкой, а местом, о котором сотрудники библиотеки говорили шёпотом и всегда с оговоркой «если вам действительно туда надо». Сырость здесь держалась круглый год, независимо от сезона: она не приходила с улицы, она рождалась внутри, в толстых стенах, между каменной кладкой и деревянными стеллажами, и уже оттуда расползалась по полу, по корешкам, по лестнице. Пахло мокрой бумагой - не свежей, из которой ещё можно что-то напечатать, а той, что полежала в архиве, набралась влаги и начала помнить больше, чем в ней было написано. К этому запаху примешивался другой, сухой и острый, как будто где-то за стеллажами кто-то очень давно открыл чернильницу, забыл её закрыть и с тех пор не вспоминал. Окон в подвале не было. Свет выдавали по норме, две лампы на весь зал, и обе горели неровно, одна чуть ярче, другая чуть тусклее, так что тени на стеллажах всё время слегка перекашивались, будто книги перешёптывались и перекладывались с полки на полку.
Они спускались по винтовой лестнице. Ступени были стёртыми посередине, как будто по ним ходили очень много лет и очень мало людей. Перила были холодными, гладкими от ладоней и покрытыми тонким слоем воска, который здесь, судя по всему, наносили не для блеска, а чтобы дерево не впитывало сырость. Паразит сидела на плече Марка и светила папкой. Папка светилась тускло, как ночник, который стыдится того, что он ночник, и мечтает стать люстрой. Бумаги в папке шевелились медленно, сонно, будто им тоже хотелось спать, но они боялись пропустить что-то важное.
- Осторожно, сказала паразит. Здесь ступени живые. Они могут укусить.
- Ступени?
- Всё в этой библиотеке живое. Ступени, двери, полки. Даже пыль. Просто не всё кусается одинаково.
Марк посмотрел на пыль. Она лежала на ступенях серым слоем и не двигалась, но в её толще угадывались очертания следов: чей-то каблук, чья-то подошва, чья-то узкая лапа, которая когда-то здесь пробежала и больше не вернулась. Пыль помнила всех, кто по ней ходил, но помнила молча, как старый свидетель, который давно решил, что говорить себе дороже.
- А приговоры? спросил Марк.
- Приговоры другие. Они помнят не только текст, но и действие. Кого судили, за что и чем всё кончилось. Приговор - это не бумага, это уже применённое решение. Его использовали. Он знает, как это делается, и не хочет, чтобы его использовали снова - особенно против него самого.
- Он что, может сопротивляться?
- Он может защищаться. Приговоры - самый упрямый раздел библиотеки. Статьи можно перетолковать. Прецеденты можно обойти. А приговор, который уже вынесли, обойти труднее: он стоит, как стена, и делает вид, что он и есть закон. Иногда он и есть закон. Это самое неприятное.
Лестница скрипела под ногами. Скрип был тихим, вкрадчивым, как шёпот секретаря, который записывает что-то, чего записывать не должен. Ступени вздыхали коротко, будто им было неловко за то, что они так долго служат. Марк старался наступать на середину. Середина была стёртой, а стёртая ступень - это ступень, которая уже привыкла к ногам и не станет подставляться.
Они спустились. Зал оказался ниже и теснее, чем Марк ожидал. Стеллажи здесь были пониже, чем наверху, и книги тоньше. Это были не статьи, а приговоры. Каждый приговор занимал одну страницу, иногда две, иногда десять, но в основном одну. Приговоры были экономными: они не любили лишних слов, потому что лишние слова - это то, что потом обжалуют, а обжалование - это то, что отменяет. Отменённый приговор - это уже не приговор, а ошибка, а ошибки, как известно, не любят, когда их называют ошибками.
- Здесь, сказала паразит. - Статья 39-К. Приговоры по ней. Их всего три. Два оправдательных. Один обвинительный.
- Где они?
- Вон там, в углу, под табличкой «Опасные. Не кормить».
Марк подошёл. Табличка была нарисована от руки красными чернилами, которые выцвели до цвета ржавчины, и буквы на ней были неровными - видимо, писали в спешке, а может, и не в спешке, а просто рука дрожала. Под табличкой лежали три папки. Они были тонкие, как памфлеты, и такие же старые, и лежали не ровно, а слегка внахлёст, будто приговоры пытались прикрыть друг друга от чужого взгляда.
- Первая, сказала паразит. - Оправдательный. Дело о чихе в Первом административном. Судья по имени Ортис. Он был известен тем, что почти никогда не выносил обвинительных приговоров. Говорили, что он боялся. Говорили, что он был мудрым. Говорили, что он был ленивым. Правда была где-то посередине.
Марк открыл первую папку. Папка поддалась легко, будто ждала этого уже сто лет и наконец дождалась. Приговор был короткий, буквы стояли ровно, как солдаты на параде, - старые, но ещё держащие строй.
«Суд постановил: чих не является выражением неуважения, поскольку чих - рефлекс, а рефлекс не волеизъявление. Ответчик оправдан. Судья Ортис».
- Коротко и ясно, сказал Марк.
- Ортис был известен своей краткостью. Он говорил, что краткость воспитывает вежливость, вежливость воспитывает уважение, а уважение лежит в основе суда. И суд вершил он. Он был очень вежливым человеком. Иногда до такой степени, что стороны не сразу понимали, что их уже оправдали.
- Он был вежливым или ленивым?
- Вежливо ленивым. Это редкое сочетание. Ленивые люди обычно грубые, потому что грубость требует меньше усилий. Ортис ленился даже грубить. Он экономил энергию так старательно, что иногда казалось, будто он вообще не дышит. Но он дышал и оправдывал. Оправдывать легче, чем обвинять: обвинение требует доказательств, а оправдание это только сомнения. Сомнение есть всегда. Даже у судьи.
Марк перевернул страницу. На обороте была приписка, сделанная другими чернилами, более бледными: «Сомнение - это тень доказательства. Тень не может стоять в суде. Судья Ортис». Он подчеркнул эту фразу в блокноте. Потом подумал и подчеркнул ещё раз. Дважды подчёркнутое - значит, важное. Важное - значит, может пригодиться.
- А вторая? - спросил он.
- Вторая тоже оправдательный. Дело о чихе во Втором процедурном. Судья - женщина по имени Велла. Она была известна тем, что всегда выносила обвинительные приговоры. Говорили, что она была жестокой. Говорили, что она была принципиальной. Говорили, что она была пьяной. Правда была где-то посередине.
Марк открыл вторую папку. Папка скрипнула - как старый стул, на который садится человек, не знающий, что стул сломан. Приговор был длиннее. Буквы шли неровно, будто писали их в спешке или в раздражении.
«Суд постановил: чих не является выражением неуважения, поскольку чих - непроизвольное действие, а непроизвольное действие не подлежит наказанию. Однако суд отмечает, что ответчик чихал громко и с вызовом. Ответчик оправдан, но предупреждён. Судья Велла».
- С вызовом? - переспросил Марк.
- Велла была известна своей интерпретацией. Она могла интерпретировать что угодно как что угодно. «Чих с вызовом» - её изобретение. Оно не вошло в Кодекс, но вошло в историю.
- Как можно чихать с вызовом?
- Велла считала, что можно. Она считала, что всё можно, если правильно оформить. Она оформляла даже то, что не нуждалось в оформлении: однажды составила протокол о том, что протокол не требуется. Протокол приняли. Потом отменили. Потом приняли снова. Велла говорила, что это цикл, и циклы её не пугали, потому что циклы можно было оформлять бесконечно. Бесконечность - это когда работа никогда не заканчивается, а Велла любила работу. Она была странной, но она была судьёй, а судьи имеют право быть странными. Это их привилегия.
- А третья? - спросил Марк.
- Третья - обвинительный. Дело о чихе в Третьем процедурном. Судья по имени Гривс. Тот самый Гривс, который написал статью.
- Подожди, сказал Марк. - Статья принята до реформы. Это сто лет назад. Гривс ещё жив?
- Гривс - моллюск, сказала паразит. - Моллюски живут долго. Некоторые - дольше, чем статьи, которые они пишут. Гривс написал статью сто лет назад, потом сто лет её применял, потом сто лет о ней забыл. Теперь он её помнит. Это худший вариант: статья, которую помнят, опаснее статьи, которую забыли, потому что забытую статью нельзя применить, а помнят- можно.
Я двадцать веков учусь у людей. Люди забывают статьи. Моллюски - нет. Моллюски применяют.
Марк не стал уточнять. Уточнения в библиотеке были опасны: они будили книги.
Марк открыл третью папку. Папка открылась тяжело, будто сопротивлялась. Приговор был короткий. Буквы стояли ровно, но какими-то злыми - так пишут люди, которым нравится то, что они пишут, и которые не считают нужным это скрывать.
«Суд постановил: чих является выражением неуважения, поскольку чих - звук, а звук - голос, а голос - неуважение. Ответчик обвинён. Голос изъят на три луны. Судья Гривс».
- Гривс судил по своей же статье? - спросил Марк.
- Гривс был пьян. Он всегда был пьян, когда судил. Говорили, что он не мог судить трезвым. Говорили, что он не мог жить трезвым. Говорили, что он не мог дышать трезвым. Правда была где-то посередине, но посередине у Гривса всегда стояла бутылка.
- И приговор был неправильным?
- Юридически - правильным. Морально - нет. Это называется правовая коллизия. Она встречается чаще, чем хотелось бы, и почти всегда пахнет так же, как этот подвал.
Марк закрыл третью папку. Три приговора по одной статье. Три разных определения, три разных результата. Не система, а юридический хаос - но хаос, у которого была своя логика: каждый судья толковал статью так, как ему было удобно, и каждый оставлял после себя прецедент, на который теперь можно было опереться. Или от которого можно было оттолкнуться.
- Что мы можем использовать? - спросил он.
- Всё. Первый приговор говорит, что чих - рефлекс. Второй называет чих непроизвольным действием. Третий объявляет чих звуком. Все три определения разные, все три противоречат друг другу. Противоречие - это уже основание для пересмотра.
- А как строить аргументацию?
- Не будем отрицать чих. Будем отрицать действие. Чих - рефлекс. Рефлекс - не волеизъявление. Волеизъявление - не действие. Цепочка рвётся, и статью применить нельзя, потому что статья применяется к действию, а действия не было.
- Это уже было, сказал Марк. - Ты мне это говорила.
- Говорила. Но не в суде. В суде это прозвучит впервые, и прозвучит иначе, потому что там будут слушать.
Марк записал в блокнот: «Чих - рефлекс. Рефлекс - не волеизъявление. Волеизъявление - не действие. Цепочка рвётся». Потом подчеркнул «рвётся» дважды и добавил сбоку: «Статья не применяется → Пелл оправдан → голос возвращается → чих на похоронах → наследство → гонорар». Он посмотрел на эту цепочку и подчеркнул «гонорар». Гонорар был единственным звеном, которое не вызывало сомнений.
- Хорошо. Что дальше?
- Дальше - свидетели. Нам нужен второй свидетель. Одного Пелла мало: он заинтересованная сторона, а заинтересованная сторона - это половина свидетеля.
- Кто был на заседании?
- Судья-моллюск, прокурор, защитник, секретарь, присяжные и Пелл. Всего восемь, если считать моллюска.
- Моллюск - свидетель?
- Моллюск - судья. Судьи не свидетельствуют. Судьи судят.
- Прокурор?
- Прокурор будет против нас. Это его работа, и он её любит.
- Защитник?
- Защитник будет за нас, но он сторона, а не свидетель. Стороны не свидетельствуют, стороны убеждают.
- Секретарь?
- Секретарь видит всё. Секретарь записывает всё. Секретарь знает всё. Но секретари боятся.
- Чего?
- Того же, чего боятся все. Потерять работу. Потерять голос. Потерять жизнь. Секретарь - это человек, который сидит ближе всех к судье и дальше всех от безопасности.
Марк записал: «Секретарь - ключевой свидетель. Найти. Убедить. Защитить».
- А присяжные? - спросил он.
- Присяжные - телепаты. Они читают мысли. Они знают, что Пелл не хотел чихать. Но свидетельствовать они не могут: присяжные решают, а не рассказывают.
- А если их спросить?
- Спросить можно. Но ответят они не словами, а мыслями. А мысли - не доказательство. Мысли - интерпретация, а интерпретация субъективна. Каждый думает по-своему, даже телепаты. Особенно телепаты: они знают, что думают другие, но не всегда понимают, что думают сами.
Марк вздохнул. Свидетели были проблемой, как и всё остальное.
- Ладно. Свидетели потом. Сначала стратегия.
- Стратегия уже есть. Начнёшь с прецедентов: два оправдательных, один обвинительный. Покажешь, что статья применялась по-разному, что единого толкования нет, что есть противоречие. Противоречие даёт лазейку. Потом перейдёшь к аргументу: чих - рефлекс, рефлекс - не волеизъявление, волеизъявление - не действие. Цепочка рвётся, статья не применяется, Пелл оправдан.
- А если прокурор возразит?
- Прокурор всегда возражает. Это его работа. Но у тебя будет ответ: второй приговор называет чих непроизвольным действием, а непроизвольное действие не подлежит наказанию. Это прямой ответ на возражение, и он опирается на прецедент, а не на твои слова.
- А если судья не согласится?
- Судья-моллюск медленный, но логичный. Если построишь логичную цепочку, он её примет. Моллюски не любят резких движений, но уважают последовательность.
- А если не примет?
- Тогда апелляция. Но до неё ещё нужно дожить, а для этого нужно выспаться. Завтра будет длинный день.
Марк закрыл блокнот. Паразит закрыла папку. Они пошли наверх. Лестница скрипела под ногами, ступени вздыхали, пыль лежала на них серым слоем и молчала. Впереди была ночь перед заседанием - длинная, тихая, с запахом мокрой бумаги, который ещё долго будет стоять в пальто.
Утро началось с чая. Чай был холодным Марк заварил его ещё затемно, поставил на край стола, рядом с папкой, которая снова свисала с края, и забыл. Теперь чай остыл, покрылся тонкой плёнкой и пах не то травами, не то старой бумагой. Марк не замечал. Он пил и писал. Писал и пил. Ручка шуршала по странице, чашка тихо стукалась о блюдце, и в кабинете стоял тот особый утренний шум, который бывает только в помещениях, где давно не убирали и где каждый предмет давно смирился со своим местом.
Паразит сидела на подоконнике. Подоконник был единственным местом в кабинете, где можно было сидеть, не касаясь бумаг: стол был завален, стул для клиентов занят папками, кушетка продавлена, а шкаф слишком высок. Паразит устроилась у самой дыры, свесила папку-хвост и смотрела, как в вентиляционной шахте медленно светлеет серое утро. Свет был вязким, как остывший суп, но по крайней мере он был.
- Прецеденты, сказал Марк, не поднимая головы. - Мы нашли три. Два оправдательных. Один обвинительный. Как мы их используем?
- Мы используем их как оружие, сказала паразит. - Но оружие должно лежать в правильном порядке. Сначала то, которое судья поймёт быстрее всего. Потом то, которое прокурор не сможет обойти. И только в конце - то, которое заставит всех задуматься.
- Начни с первого.
- Первый прецедент - Ортис. Он сказал, что чих - рефлекс. Это наш главный аргумент. Рефлекс не волеизъявление, а значит, статья 39-К к нему не применяется. Ортис сформулировал это коротко, и короткие формулировки судьи любят больше всего: их не нужно перечитывать.
- А если судья скажет, что Ортис был ленивым и его приговор ничего не значит?
- Тогда мы напомним, что приговор Ортиса не отменён. Ленивый судья или нет, но его решение стоит в архиве и имеет силу. В юриспруденции лень судьи не отменяет прецедент. Иногда она его даже укрепляет: ленивый судья не станет писать то, в чём не уверен.
Марк записал: «Ортис - рефлекс. Приговор не отменён. Лень не отменяет прецедент».
- Второй? - спросил он.
- Второй - Велла. Она сказала, что чих - непроизвольное действие. Это наш второй аргумент. Мы используем его, если прокурор скажет, что чих - всё-таки действие. Тогда мы ответим: даже если действие, то непроизвольное. А непроизвольное действие не подлежит наказанию. Велла это прямо написала, и она была судьёй, которая любила обвинительные приговоры. Значит, её оправдательный приговор весит больше, чем оправдательный приговор Ортиса: она оправдала не по доброте, а по необходимости.
- А её «чих с вызовом»?
- «Чих с вызовом» - это её изобретение, и оно нам только на руку. Если прокурор скажет, что Пелл чихал вызывающе, мы ответим: вызывающего чиха не существует в Кодексе. Есть чих, и есть его толкование. Толкование Веллы не вошло в закон. А то, что не вошло в закон, не может быть основанием для изъятия голоса.
Марк записал: «Велла - непроизвольное действие. Оправдала, хотя любила обвинять. “Чих с вызовом” - не закон».
- Третий?
- Третий - Гривс. Он сказал, что чих - звук. Это наш третий аргумент. Мы используем его, если судья скажет, что чих - неуважение. Тогда мы ответим: звук - не неуважение. Неуважение требует намерения. Намерения не было. Гривс сам загнал себя в ловушку: он назвал чих звуком, а звук без намерения - это просто шум. Шум не судят. Шум проветривают.
- А если судья скажет, что звук может быть неуважением?
- Тогда мы скажем, что судья противоречит сам себе. В первом прецеденте чих - рефлекс. Во втором - непроизвольное действие. В третьем - звук. Все три определения разные, и все три вынесены по одной статье. Противоречие - это не наша слабость, это их проблема. Противоречие даёт основание для пересмотра.
- А если откажет?
- Тогда мы обжалуем. Обжалование - наша страховка. Не самая надёжная, но лучше, чем ничего. В этом городе даже страховка иногда проигрывает, но без неё проигрывают всегда.
Марк записал: «Ортис - рефлекс. Велла - непроизвольное действие. Гривс - звук. Противоречие даёт основание для пересмотра. Обжалование - страховка». Он посмотрел на строчку, подчеркнул «противоречие» и добавил сбоку: «Не наша слабость - их проблема». Это показалось ему достаточно юридическим, чтобы пригодиться в суде.
- Хорошо. А что насчёт наследства?
- Наследство даёт мотив, сказала паразит. - Без мотива дело выглядит как случайность: клерк чихнул, клерка обвинили, бывает. С мотивом дело выглядит как схема: клерк чихнул, кто-то знал, что он чихнёт, кто-то знал про статью, кто-то ждал похорон. Мы должны показать, что кто-то хотел получить наследство. Кто-то, кто знал про статью. Кто-то, кто знал про Пелла. Кто-то, кто знал про чих.
- У нас есть доказательства?
- У нас есть Пелл. Пелл оформлял наследство. Пелл чихнул. Пелл обвинён. Это цепочка. Цепочка ведёт к наследству. Наследство ведёт к мотиву. Мотив ведёт к заговорщику.
- А кто заговорщик?
- Мы не знаем. Но мы можем узнать. Нам нужен доступ к документам.
- Где документы?
- В архиве. Архив хранит документы. Архив - это место, где бумаги живут дольше людей и помнят больше, чем люди хотели бы.
Марк посмотрел на неё.
- Ты говоришь загадками.
- Я говорю юридическим языком. Юридический язык часто звучит как загадка, потому что он описывает вещи, которых нет, но которые имеют силу. Наследство - это вещь, которой нет. Мотив - это вещь, которой нет. Заговор - это вещь, которой нет. Но если их правильно описать, они начинают существовать. И тогда судья-моллюск кивает.
Марк вздохнул. Он взял блокнот и начал писать речь. Речь была длинной: в ней было три прецедента, два определения, одно противоречие и одна просьба - вернуть Пеллу голос. Он писал и чувствовал, как слова становятся тяжелее, чем нужно. Тяжёлые слова судьи не любят. Тяжёлые слова давят.
- Не пиши слишком много, сказала паразит. - Судьи не любят длинные речи. Судьи любят короткие речи. Короткая речь - это уважение. Длинная речь - это подозрение, что ты не уверен в главном.
- А если речь короткая, но аргументов много?
- Тогда аргументы должны быть в прецедентах. Прецеденты говорят сами за себя. Ты только расставляешь их по порядку. Ортис - рефлекс. Велла - непроизвольное действие. Гривс - звук. Потом вывод: статья не применяется. Всё.

