
Полная версия:
Превентивное правосудие для чайников
- Здесь написано, что вы не несёте ответственности за проигрыш.
- Верно.
- И за выигрыш тоже?
- Тоже. Выигрыш - это случайность. Проигрыш - это закономерность. Мы не отвечаем за случайности. Мы отвечаем за работу.
Пелл посмотрел на паразита. Паразит посмотрела на Пелла. Пелл вздохнул и подписал. Подпись была кривой, но разборчивой. Как и все подписи людей, которые не читают оговорки. Оговорки - это как мокрый платок. Ты знаешь, что он мокрый, но всё равно вытираешь об него руки. Надежда - это когда ты думаешь, что в следующий раз платок будет сухим. Надежда - это то, что Марк продавал вместе с контрактом. Надежда была бесплатной. Гонорар - нет.
- Хорошо, сказал Марк. - Теперь расскажите мне про статью 39-К. Всё, что знаете.
Пелл знал немного. Статья 39-К была принята давно, ещё до реформы. Она гласила: «Чих на заседании приравнивается к выражению неуважения». Наказание - изъятие голоса. Статья применялась редко. Настолько редко, что за последние сто лет по ней было вынесено всего три приговора. Все три - в разных судах. Все три - против клерков. Два оправдательных. Один обвинительный. Обвинительный был вынесен в Третьем процедурном. Тем самым судьёй-моллюском. Тем самым, который вёл заседание, когда Пелл чихнул. Совпадение? Марк не верил в совпадения. Совпадения - это ошибки статистики. Статистика - это ошибки, которые уже посчитали.
- Три приговора, сказала паразит. - И все три - клерки. Это не совпадение. Это система.
- Какая система?
- Система по изъятию голосов. Кто-то изымает голоса клерков. Зачем?
Марк задумался. Паразит задумалась. Пелл задумался. Все трое задумались, и в кабинете стало тихо. Тишина была такой густой, что её можно было резать ножом. Ножа у Марка не было. Была только папка. Папка лежала на столе и молчала. Папка тоже думала. Папка думала о том, что если Марк возьмётся за это дело, бумаг станет больше. Бумаги - это жизнь. Папка была жива. Папка хотела жить ещё больше. Папка была эгоисткой. Марк уважал папку за это. Эгоизм - это честность. Честность - это когда ты не притворяешься. Папка не притворялась.
- Может, сказал Пелл, - это связано с делом, которое я оформлял?
- Каким делом?
- Я не помню. Я оформляю много дел. Но одно было странное. Наследодатель оставлял всё своё имущество «тому, кто первым чихнёт на моих похоронах». Юридически это было законно. Фактически - безумием. Но закон разрешал безумие, если оно было правильно оформлено.
- И вы оформили?
- Оформил. А потом чихнул. На заседании. И меня обвинили.
Паразит вскочила на лапы. Папка захлопнулась с громким хлопком. Хлопок был как выстрел. В кабинете запахло порохом. Порох в этом городе был редкостью. Порох - это когда что-то взрывается. Взрывы в юридической практике случались редко. Обычно всё гнило медленно. Взрыв - это ускоренное гниение. Паразит ускорила гниение.
- Вот оно. Наследство. Кто-то хочет получить наследство. Для этого нужен чих. Вы чихнули. Но не на похоронах. На заседании. И теперь вас обвиняют, чтобы вы не смогли чихнуть на похоронах. Потому что голос изъят, а чих - это голос.
Марк смотрел на неё. Пелл смотрел на неё. Она смотрела на них обоих с видом человека, который только что решил загадку. Загадка была простой. Простые загадки - самые опасные. Их решают быстро. Быстрые решения - неправильные. Марк знал это. Марк всё ещё смотрел на паразита.
- Это теория, сказал Марк.
- Это не теория. Это лазейка. - Она улыбнулась. - Наследство ждёт. Наследодатель умер. Похороны через две недели. Нам нужно выиграть дело до похорон. Или Пелл не получит наследство.
- А кто получит?
- Тот, кто чихнёт первым. Если Пелл не сможет, чихнёт кто-то другой. Кто-то, кто организовал это дело. Кто-то, кто знал про статью 39-К.
- Подожди, сказал Марк. - Ты говоришь, заговорщик изъял голос, чтобы Пелл не чихнул. Но чих - не голос. Мы это ещё в суде докажем. Значит, заговорщик - плохой юрист?
- Заговорщик - хороший юрист, сказала паразит. - Хороший юрист верит в свои толкования. Он изъял голос не для того, чтобы Пелл не смог чихнуть. Он изъял голос, чтобы Пелл поверил, что не сможет. Пелл - клерк. Клерк верит в закон больше, чем в собственный нос. Изъятие голоса - это не запрет. Это внушение. Заговор держится не на статье, а на страхе. Страх - единственная статья, которая применяется без обжалования.
Марк закрыл журнал. Открыл контракт. Посмотрел на подпись Пелла. Подпись была кривой, но разборчивой. Как и все подписи людей, которые не читают оговорки. Пелл не читал оговорки. Пелл читал надежду. Надежда была кривой, но разборчивой. Надежда была подписью Пелла. Марк взял ручку.
- Мы берёмся, сказал он. - Но гонорар увеличивается. Вдвое.
- У меня нет вдвое, сказал Пелл.
- Тогда суп. Две банки.
- Одна.
- Полторы.
- Согласен.
Паразит закатила глаза. Потом посмотрела на Марка и сказала:
- Ты торгуешься как адвокат. Это комплимент. Наверное.
Марк не ответил. Он писал. В журнале появилась новая запись: «Дело Пелла. Чих. Наследство. Суп. Полторы банки». Он подчеркнул «полторы». Полторы банки - это не две. Полторы - это компромисс. Компромисс - это когда никто не доволен, но все согласны. Марк был согласен. Пелл был согласен. Паразит была согласна. Папка была согласна. Папка всегда была согласна, если бумаг становилось больше. Бумаг стало больше. Папка была довольна. Папка была единственной, кто был доволен. Марк закрыл журнал. Журнал закрылся с тихим вздохом. Журнал знал, что это только начало. Журнал был старше Марка. Журнал видел много дел. Журнал знал, что «только начало» - это самое долгое начало в мире.
Пелл ушёл. Дверь закрылась не сразу, а с той неуверенной медлительностью, с какой закрываются двери за людьми, которые всё ещё надеются, что их окликнут и скажут: «Постойте, мы пошутили. Ваше дело не безнадёжное. Ваша жизнь не безнадёжная. Суп не единственная валюта в этом городе». Марк не окликнул. Он не умел шутить с надеждой. Надежда была хрупкой, как стеклянная пепельница, которой в этом кабинете всё равно не пользовались, потому что пепельница была нарисована на гипсе.
Шаги Пелла стихли в коридоре. Сначала они были быстрыми, потом медленными, потом снова быстрыми, как будто Пелл вспомнил, что опаздывает, потом вспомнил, что ему уже некуда спешить, потом вспомнил, что у него есть кошка, которая смотрит с укором. Кошка была главной проблемой. Марк записал это ещё раз, на всякий случай. Записи имеют свойство теряться. Кошки - нет. Кошки всегда находятся там, где их не ждут.
В кабинете остался запах мокрого платка, лука и чего-то ещё, слабого, кисловатого, похожего на страх, который уже начал подсыхать. Марк сел за стол. Паразит села на стол. Оба посмотрели друг на друга. Между ними лежала папка, раскрытая, как рот, который собирается что-то сказать, но ещё не решил, стоит ли. Бумаги в папке шевелились. Бумаги всегда шевелились после ухода клиента. Клиент уносил с собой надежду, но оставлял ошибки. Ошибки были тяжелее надежды. Надежда ничего не весила. Ошибки весили как долг за обучение.
- Это дело пахнет не супом, сказала паразит. Оно пахнет проблемами. Крупными. С зубами.
Она принюхалась. Её нос сморщился, как маленькая бумажная гармошка. Папка вместо хвоста дёрнулась и приоткрылась ещё шире. В ней что-то зашуршало - тихо, вкрадчиво, как будто бумаги переговаривались между собой на языке, который Марк не понимал, но который ему не нравился.
- У проблем всегда есть зубы, сказал Марк. Вопрос в том, сколько их и кусаются ли они до или после гонорара.
- До. Всегда до. Проблемы кусают до гонорара. После гонорара они становятся воспоминаниями. Воспоминания не кусаются. Воспоминания ноют.
- У нас нет выбора, сказал Марк. Аренда.
Он произнёс это слово так, как произносят диагноз. Аренда. Не болезнь, но и не здоровье. Хроническое состояние. Аренда была у него в крови, в печени, в бумажнике. Бумажник был пуст, но аренда всё равно там помещалась. Аренда была компактной. Аренда умела занимать мало места и требовать много.
- У тебя нет, согласилась паразит. У меня есть карман. Но я останусь. Из любопытства.
- Из любопытства?
- Из любопытства. Я двадцать веков ем ошибки. Я видела много дел. Но это… Она задумалась. Её глаза сузились, как две щели в ставнях. Это дело особенное. Я чувствую что-то знакомое.
- Что?
- Не знаю. Но что-то. Как будто я уже видела эту статью. Как будто я её писала.
Марк посмотрел на неё. Он смотрел долго, не мигая. Паразит не отвела взгляда. Паразиты никогда не отводят взгляда первыми. Это было профессиональное. Профессионалы не отводят взгляда. Они отводят клиентов.
- Ты её писала?
- Нет. Я не пишу статьи. Я их нахожу. Но эту статью… Она замолчала. Папка за её спиной медленно закрылась, потом снова приоткрылась, как будто вздохнула. Эту статью я помню. Не текст. Запах. Запах чернил. Запах страха. Запах чего-то, что было вырвано.
- Вырвано?
- Не сейчас. Потом. Сначала мы выиграем дело. Потом я расскажу тебе всё, что знаю. Или всё, что помню. Это не одно и то же.
Марк кивнул. Он не стал спрашивать. Он знал, что паразит расскажет, когда будет готова. Или когда будет вынуждена. Одно из двух. В юридической практике это называлось «добровольное признание под давлением обстоятельств». Обстоятельства были главным следователем в этом городе. Они давили на всех. На клиентов, на адвокатов, на паразитов. На судей-моллюсков они тоже давили, но моллюски были мягкими и не чувствовали.
Он открыл ящик стола и достал блокнот. Ящик скрипнул. Скрип был старым, как сам кабинет, и таким же уставшим. Блокнот был старым, с потрёпанной обложкой и страницами, которые пахли кофе и несбывшимися надеждами. Кофе был дешёвым. Надежды ещё дешевле. Марк записал: «Пелл. Чих. Статья 39-К. Наследство. Похороны через две недели. Мотив - наследство. Подозреваемый - кто-то, кто знал про статью». Потом подумал и добавил: «Подозреваемый - кто-то, кто знал про Пелла». Потом подумал ещё раз и добавил: «Подозреваемый - кто-то, кто знал про всё».
Чернила были бледными. Ручка была старой, с трещиной на корпусе. Трещина была как трещина в самом Марке: короткая, но заметная. Он подышал на кончик ручки. Ручка не ожила. Ручки не оживают от дыхания. Ручки оживают от денег. Денег не было. Чернила всё равно писали. Упрямые чернила. Марк уважал упрямые вещи. Они напоминали ему о самом себе.
- Ты пишешь слишком много, сказала паразит. Подозреваемых становится больше, чем улик.
- Так начинается следствие. Сначала подозреваемых много, а улик мало. Потом улик становится больше, а подозреваемых меньше. В конце остаётся один подозреваемый и много улик. Это называется приговор.
- Это называется ошибка. Приговор - это когда улик много, а подозреваемый один. Но настоящий преступник может быть среди улик. Улики тоже умеют лгать. Улики - это бумаги, которые знают слишком много.
Паразит спрыгнула со стола. Её лапы коснулись пола беззвучно, как будто пол был сделан из бумаги, а не из крашеного гипса. Она подошла к окну. Окно было дырой. Дыра была тёмной, но не совсем: в ней угадывались очертания вентиляционной шахты, вертикальные линии, похожие на рёбра, и далёкий серый свет, который не доходил до кабинета, а оставался где-то в глубине, как обещание, которое никто не собирался выполнять. Паразит посмотрела в дыру и сказала:
- Нам нужно в библиотеку. В библиотеке есть том со статьёй 39-К. В томе есть прецеденты. В прецедентах есть лазейки. Я специализируюсь на лазейках.
- В библиотеку так в библиотеку, сказал Марк. Завтра.
Он сказал «завтра» так, как говорят «когда-нибудь». Но паразит не признавала «когда-нибудь». Паразит признавала только «сегодня» и «сейчас». Всё остальное было для неё юридической фикцией.
- Завтра. Но не утром. Утром библиотека полна студентов. Студенты шумят. Шум мешает думать. Думать важно. Без мыслей адвокат просто человек с дипломом.
- А когда библиотека пуста?
- Ночью. Ночью библиотека пуста. Ночью в библиотеке только книги. Книги не шумят. Книги шепчутся. Шёпот лучше шума. Шёпот даёт информацию. Шум создаёт проблемы.
Марк записал: «Библиотека. Ночь. Книги шепчутся». Потом подчеркнул «шепчутся» дважды. Потом посмотрел на строчку и подумал, что книги, которые шепчутся, это либо очень хорошие книги, либо очень плохие. Хорошие книги шепчут о том, что было. Плохие о том, что будет. Марк предпочитал то, что было. То, что было, уже нельзя изменить. То, что будет, ещё можно испортить. Испортить можно всё. Это единственное, в чём Марк был уверен.
- Хорошо. Ночью. А сейчас?
- Сейчас спать. Спать полезно. Отдых готовит к работе. А работа помогает жить.
- Работа помогает выжить, - поправил Марк. - Жить - это когда есть суп не только по праздникам.
- Суп это роскошь. Выживание это когда суп есть, но ты его не хочешь. Ты его ешь, потому что надо. Надо - это главное слово в юриспруденции. Надо доказать. Надо выиграть. Надо заплатить за аренду. Надо спать.
Марк не стал спорить. Он лёг на кушетку. Кушетка была старой, с продавленными пружинами и пятном на подлокотнике, которое Марк старался не рассматривать. Пятно было тёмным и имело форму, которую он не хотел узнавать. Иногда пятно напоминало профиль бывшего клиента. Иногда судью-моллюска. Иногда просто пятно. Марк предпочитал третий вариант. Просто пятно - это честно. Просто пятно не требовало гонорара.
Кушетка скрипнула. Пружины вздохнули. Они всегда вздыхали, когда Марк ложился. Они знали, что он не выспится. Пружины знали больше, чем Марк. Пружины были свидетелями. Свидетелями его бессонницы, его долгов, его ужинов из супа. Пружины молчали. Свидетели, которые молчат, - самые надёжные. Марк ценил их. Он даже собирался однажды написать им благодарность, но не знал, куда её отправить. Кушетка не имела юридического адреса.
Паразит сидела на шкафу и смотрела в дыру. Шкаф был высоким, почти под потолок, и паразит на нём казалась маленьким бумажным ангелом, только без крыльев и с папкой вместо хвоста. Папка была прикрыта. Бумаги в ней больше не шевелились. Бумаги тоже устали. Бумаги тоже хотели спать. Бумаги спали чутко, как все документы: они всегда были готовы проснуться и предъявить претензию.
Дыра была тёмной. Ночь была длинной. В вентиляционной шахте что-то шуршало - может быть, ветер, может быть, чужие бумаги, может быть, кошка, которая смотрела с укором. Марк закрыл глаза. Перед ним всё ещё стояла строчка из блокнота: «Книги шепчутся». Он думал о том, что скажут книги. Книги редко говорили что-то хорошее. Хорошее писали в надеждах. В книгах писали ошибки. Ошибки были тяжёлыми. Ошибки нужно было нести. Марк нёс. Пружины скрипели. Паразит смотрела в дыру. Дыра смотрела в ответ.
Утро было далеко. До него было ещё несколько часов, две банки супа и одна статья 39-К. Марк уснул. Во сне он чихал, и каждый чих был юридически значимым.
Библиотека Кодекса находилась в конце улицы Параграфов - там, где дома становились ниже, а вывески - длиннее. Улица Параграфов была странной улицей. Днём она принадлежала людям, ночью - предписаниям. Днём по ней ходили клерки с папками, адвокаты с портфелями и курьеры с пакетами, в которых лежали документы, слишком важные, чтобы доверять их обычной почте. Ночью улица пустела. Оставались только големы-регулировщики на перекрёстках - серые, гипсовые, с глазами из тусклых стеклянных пуговиц. Днём они проверяли документы. Ночью они экономили энергию. Энергия была дорогой. Бюрократия была дешёвой. Поэтому големы стояли неподвижно, как памятники самим себе, и только едва слышно скрипели, когда ветер задевал их форменные фуражки.
Марк вышел из дома в полночь. Пальто пахло супом и старыми бумагами. Ботинки были стёртыми, но ещё держались - как и большинство вещей в его жизни. Паразит сидела у него на плече в форме скрепки. Скрепка была ржавой, но цепкой. Марк подозревал, что она выбрала эту форму, чтобы её не приняли за домашнее животное. Домашние животные в этом городе облагались налогом. Скрепки - нет. Скрепки были канцелярской принадлежностью. Канцелярские принадлежности не облагались налогом, потому что считались частью документооборота. Документооборот был священен.
Улица была пустой. Фонари горели через один, и свет у них был неровный, как почерк человека, который пишет в темноте. В одном окне кто-то долго и упорно печатал на машинке. Машинка стучала медленно, с паузами, как будто печатала жалобу. В другом окне кто-то плакал. Плач был тихий, юридически корректный: без криков, без угроз, без требования компенсации. Марк прошёл мимо. Он не вмешивался в чужие дела. Чужие дела вмешивались в него сами, без приглашения.
Библиотека была огромным серым зданием без окон, с единственной дверью, которая всегда была открыта. Дверь была тяжёлой, обитой железом, с ручкой в форме молотка. Молоток был символом. Символом того, чего никто не помнил, но все соглашались, что символ важный. Марк толкнул дверь. Она скрипнула так громко, что эхо прокатилось по всем этажам, сверху вниз, как будто кто-то уронил лестницу. Эхо вернулось через минуту. Оно было уставшим. Оно тоже хотело спать.
Внутри пахло пылью. Пыль лежала на стеллажах толстым слоем, и в ней угадывались очертания букв. Когда-то здесь были статьи. Теперь остались только следы. Следы были аккуратными: пыль не любила беспорядка. Пыль была единственным библиотекарем, который никогда не уходил на пенсию. Она знала, где что лежит. Она знала, что где лежало. Она знала, что где будет лежать. Пыль была терпеливой. Пыль была вечной. Пыль была главным архивом этого города.
Книги шептались. Марк слышал их с порога. Они обсуждали его ботинки, его пальто, его профессию. Книги всегда обсуждали посетителей. Это было их развлечением. Развлечений в библиотеке было мало. Читатели приходили редко. Читатели уходили быстро. Книги оставались.
- Адвокат, прошептала одна. Тонкая, в потёртой обложке. Опять.
- Не все уходят, прошептала другая. Некоторые остаются. Навсегда.
- Навсегда слишком долго, сказала третья. Я не люблю долго. Я люблю кратко. Короткие фразы - моя работа. Я сборник афоризмов. Меня так написали.
Марк остановился. Паразит сидела у него на плече в форме скрепки. Она хихикнула. Скрепка хихикнула. Это было неприятно. Скрепки не должны хихикать. Скрепки должны скреплять. Но паразит была не обычной скрепкой. Паразит была юридической. Юридические скрепки хихикают, когда находят ошибку.
- Это сборник афоризмов, сказала она. Он всегда так говорит. Его так написали.
Марк пошёл дальше. Книги шептались за его спиной. Шёпот был как дождь, только сухой. Сухой дождь из букв.
- Адвокат говорит «нет», когда все говорят «да». Или наоборот. Я не помню.
- Адвокат продаёт слова. Слова нельзя украсть. Их можно только продать.
- Или проиграть. Адвокаты проигрывают чаще, чем выигрывают.
- Адвокаты проигрывают чаще, чем выигрывают, потому что выигрывают чаще, чем проигрывают. Статистика - это искусство выбирать нужные цифры и потом их терять.
Марк не стал спорить. Он знал статистику. Статистика знала его. Они давно друг друга не любили.
Паразит спрыгнула с его плеча и пошла рядом. Она шла на задних лапах, папка волочилась за ней по полу, и в папке что-то шуршало. Шуршание было ритмичным, как шаги. Как шаги человека, который идёт по коридору и не знает, в какую дверь стучать. Бумаги в папке знали. Бумаги всегда знали. Бумаги просто не говорили. Бумаги были свидетелями, которые молчат до суда.
- Нам нужен том со статьёй 39-К, сказал Марк.
- Я знаю, где он. Я помню эту библиотеку. Я помню все библиотеки. Я помню всё, что было написано. И всё, что было вырвано.
- Вырвано?
- Потом. Сначала найдём статью.
Они прошли мимо стеллажа с надписью «Решения, которые никого не убедили». За ним - стеллаж «Толкования, которые запутали всех». Дальше - «Постановления, которые были отменены, но не совсем». Библиотека была не просто зданием. Библиотека была кладбищем юридических надежд. Надгробия были аккуратными. Надписи были разборчивыми. Пыль была везде.
Они остановились у стеллажа с надписью «Статьи устаревшие, но действующие». Надпись была сделана от руки, чернилами, которые выцвели до цвета старой кости. Буквы были кривыми. Кривые буквы - это буквы, которые писали быстро. Быстро писали, когда не хотели, чтобы прочитали. Прочитали всё равно. Буквы остались. Буквы всегда остаются.
- Третий стеллаж сверху. Второй том слева. Тот, который выглядит так, будто его никто не открывал сто лет.
Марк посмотрел. Том был тонкий, в серой обложке, с выцветшим корешком. На корешке значилось: «Том 39. Статьи 39-А, 39-Я. Устаревшие, но действующие. Издание третье, дополненное и запутанное».
- Запутанное? - переспросил Марк.
- Такой юридический термин. Он означает, что статью нельзя понять с первого раза. И со второго тоже. И с третьего. Но с четвёртого можно. Если повезёт.
- А если не повезёт?
- Тогда читаешь пятый раз. Пятый раз - это как четвёртый, только с головной болью.
Марк взял том. Том был тяжёлый. Тяжёлый не весом, а содержанием. Содержание всегда тяжелее веса. Вес можно измерить. Содержание - нет. Содержание измеряется последствиями. Последствия у статьи 39-К были. Последствия были у всех статей. Даже у спящих.
Он открыл том на статье 39-К. Страница была пожелтевшей, но буквы двигались. Медленно, как сонные мухи, они ползли по странице, оставляя за собой тонкие следы чернил. Следы были похожи на тропинки. Тропинки вели в никуда. В юридических текстах тропинки всегда ведут в никуда. Потом оказывается, что никуда - это место, где нужно было быть с самого начала.
- Она живая, сказал Марк.
- Она спит. Но она живая. Все статьи живые. Некоторые просто спят дольше, чем другие. Эта спала сто лет.
- Почему она спит?
- Потому что её никто не читал. Статьи, которые никто не читает, засыпают. Статьи, которые читают слишком часто, сходят с ума. Эта спала. Это хорошо.
- А какие более опасны?
- Те, которые бодрствуют. Особенно те, которые бодрствуют и голодны. Голодная статья может укусить.
- Статьи кусаются?
- Статьи не кусаются. Статьи применяются. Применение - это укус, только юридический. След остаётся на всю жизнь. И на три луны вперёд.
Марк посмотрел на статью. Она выглядела безобидной. Одна фраза. «Чих на заседании приравнивается к выражению неуважения». Наказание: изъятие голоса. Без права обжалования. Без права обжалования - это когда ты можешь кричать, но тебя никто не услышит. Крик без права обжалования - это не крик. Это шёпот. Шёпот в пустой комнате. Комната закрыта. Ключ потерян. Ключ у судьи-моллюска. Моллюск не помнит, где ключ. Моллюск не помнит, что был ключ. Моллюск вообще мало что помнит. Моллюски не помнят. Моллюски применяют.
Но лазейка была. Паразит сказала, что лазейка есть. Паразит знала, что говорит. Паразит говорила редко. Когда говорила - значит, знала.
- Читай вслух, сказала паразит. Статьи просыпаются, когда их читают вслух.
- А если она рассердится?
- Тогда она проснётся рассерженной. Это лучше, чем спать голодной. Голодная статья опаснее рассерженной. Рассерженная статья хотя бы говорит. Голодная просто молчит и ждёт.
Марк откашлялся. Книги вокруг замолчали. Они ждали. Книги всегда ждут, когда адвокат начнёт читать вслух. Книги любят адвокатов. Адвокаты будят статьи. Статьи потом мстят. Книги остаются в стороне. Книги - свидетели. Свидетели не несут ответственности.
- «Статья 39-К. Чих на заседании приравнивается к выражению неуважения. Наказание: изъятие голоса на три луны. Без права обжалования».
Страница вздрогнула. Буквы остановились. Потом одна буква, самая маленькая, зевнула. Потом вторая. Потом третья. Статья просыпалась. Она просыпалась медленно, как человек, который всю ночь читал жалобную книгу и надеялся, что утром его не разбудят. Утро пришло. Его разбудили. Он не был рад.
- Кто? спросила статья. Голос у неё был скрипучий, как несмазанная дверь. Кто меня разбудил?
- Адвокат, сказала паразит. Не обращай внимания. Он всегда будит статьи.
- Адвокат? Статья прищурилась. Буквы на странице сложились в подобие глаз. Глаза были маленькие, злые и очень уставшие. Я не люблю адвокатов. Они меня цитируют. Это утомляет.
- Мы не будем тебя цитировать, сказал Марк. Мы будем тебя изучать.
- Изучать? Меня нельзя изучать. Меня можно только применять. Или не применять. Всё.
- А если я скажу, что тебя можно отменить?
Статья замолчала. Буквы замерли. Даже пыль на странице перестала шевелиться. Пыль тоже ждала. Пыль была свидетелем. Пыль не любила отмену. Отмена означала уборку. Уборка означала перемены. Перемены пыль не любила.
- Отменить? Меня? Я устарела, но я не умерла. Меня можно отменить только через суд. А суд вершу я. Парадокс.
- Парадокс даёт основание для пересмотра, сказала паразит.
- Парадокс вызывает головную боль, сказала статья. Я не люблю головную боль. Я люблю покой.

