Самый лучший шантаж

Ответом был резкий хлопок двери прямо перед моим носом. Боже, дай мне сил пережить этот подростковый период.

– Ну если хочешь так… поговорить, то ладно. – Продолжил я уже в щель. Сэм уже ушёл домой?

– Да.

– Как дела в школе? Всё хорошо?

– Да, Адам, отстань. У меня всё в порядке.

– Ладно. – Сдался я. – Но если захочешь поговорить, я у себя.

Ответа не последовало. Что ж, как есть.

Я развалился на кровати и первым делом проверил телефон. Друзья завалили вопросами: где я её взял, как познакомился. Не буду же я говорить правду – что в туалете на вечеринке, когда какая-то отчаянная девчонка хотела мне «помочь», но ворвалась эта самая красотка и спутала все карты.

Перед тренировкой я заглянул к секретарше и выудил номер Фай. Чтобы писать ей ночью разные глупости. Чтобы не расслаблялась. Хотя сам, кажется, уже полностью попал под её обаяние. Пусть будет, как будет. Плывём по течению. А оно, надо сказать, несёт к чему-то хорошему – она оказалась классной. С ней легко. И по-настоящему весело.

Адам: Привет. Спишь?

Адам: Эй…

Фай: Спала. А это кто?

Адам: ТЫ ЧТО, СВОЕГО ПАРНЯ НЕ УЗНАЁШЬ?

Фай: Откуда у тебя мой номер?

Адам: А вот и не скажу. В чём спишь?

Она долго печатала. Наконец пришло:

Фай: Я сплю голышом. Всё, пока. Чпок. И поцелуйчик.

Я опешил. Она сейчас… абсолютно голая. Одна в кровати. И этот «чпок»… Что это – намёк или просто глупость? Решил считать, что намёк. Разделся и лёг. Вырубило почти сразу. Последняя мысль перед сном промелькнула в голове: а возможно ли влюбиться в человека, которого почти не знаешь, всего за один день?

***

Проснулся рано, чтобы успеть к ней. Хочу, чтобы она поняла: я настроен серьёзно. Она мне нравилась давно – просто я думал, она такая же, как все эти куклы, которым нужны только статус и красивая обёртка. А оказалось, она намного мудрее и живее всей этой силиконовой толпы.

Подъехал к её дому как раз в тот момент, когда она выходила и захлопывала дверь. Посигналил. Фай удивлённо обернулась, подошла к машине и, даже не поздоровавшись, выпалила:

– Ты что тут делаешь? Мы же не договаривались, что ты меня будешь подвозить.

– И тебе привет, сладкая. – Улыбнулся я, открывая ей дверь. – Просить об этом не нужно. Я мужчина, я сам знаю, что мне делать. Запрыгивай, давай.

После того как она села, я продолжил, стараясь звучать как можно более деловито. Может, это было со стороны слишком навязчиво, но я не мог иначе – мне нужно было удержать её рядом, создать как можно больше поводов быть ближе. А вдруг ей это всё не нужно? Вдруг она соглашается только из-за этого чёртова бывшего? Эти мысли сводили с ума, и единственный выход был – действовать.

– К тому же мы не успели обсудить детали нашего договора. – Сказал я, наблюдая за её реакцией. Мне показалось, она на секунду расстроилась, но тут же взяла себя в руки. Может, она тоже думала о чём-то большем, чем просто договор?

– Да, ты прав. – Согласилась она, и в её голосе послышалась капитуляция. – Давай договоримся.

Я завёл машину и тронулся с места, прокручивая в голове, как лучше это всё преподнести.

– Я думаю, что лучше нам не встречаться ни с кем, кроме друг друга. Чтобы не было неловкости. – Начал я.

– Хорошо. – Она ответила быстро, почти не задумываясь. А я произнёс это уверенно, потому что других вариантов для себя уже не видел. Только она. И она точно будет моей. – Значит, я защищаю тебя от бывшего, чтобы он не докучал нам. – Я намеренно сделал акцент на «нам», и, кажется, она покраснела. Мне нравилось её смущать, стирать границы между её проблемой и нашей общей ситуацией. – А ты, в свою очередь, будешь иногда помогать мне с сестрой. За ней нужен присмотр, когда я отлучаюсь и никто не может приехать.

Она чуть приподняла бровь, и на её губах промелькнула улыбка.

– Услуга за услугу. Это что, бартер нового поколения? Справляться с навязчивым бывшим в обмен на… сиделку?

– Не просто сиделку. – Поправил я, наклоняясь чуть ближе. – На старшего товарища. Сопровождение в школу, проверка домашнего задания, возможная помощь в отражении нападок школьных хулиганов – стандартный набор.

– А я-то думала, ты позвал меня на роль репетитора по шантажу. – просто сказала она, но интерес в её глазах не угасал.

– И к тому же. – Добавил я, довольный её игривым тоном. – Теперь ты моё алиби на все случаи жизни. Нужно будет объяснить, где я был в ночь на пятницу? Гулял с тобой в парке. Почему опоздал на важную встречу? Помогал тебе выбирать лампочки в магазине. Откуда царапина на лице? Ты, в порыве страсти, задела меня…

Она рассмеялась – звонко и неожиданно.

– То есть я теперь твой универсальный предлог на все случаи жизни? И репетитор, и няня, и прикрытие для криминальных похождений?

– Идеальный пакет «три в одном». – Кивнул я с деловой серьёзностью, хотя уголки губ предательски дрожали. – Экономия времени и нервов. Ну что, берёшься за проект?

– Ну, я подумаю… – Она сделала паузу, её взгляд стал изучающим. – Так у тебя есть сестра? И сколько же ей лет?

– Семнадцать.

– Зачем ей нянька? Она уже взрослая. И где ваши родители?

– Они уехали. Надолго. Давай без вопросов. – Я слегка сжал руль. Тема была неприятной. – Ты согласна?

– Угу. – Фай улыбнулась и кивнула, и от этого простого согласия у меня внутри всё перевернулось.

Но она продолжила, и её следующий вопрос вернул меня в реальность куда мягче, чем я ожидал.

– Хорошо, без вопросов. Но скажи честно. – Она повернулась ко мне, и в её глазах играл озорной огонёк. – Твоя сестра случайно не профессиональная шпионка или гонщица? Просто хочу понимать уровень риска. Меня не смущают домашние задания, но отбиваться от злодеев с бластерами я бы не хотела.

Я не сдержал улыбки. Она умела разряжать напряжение так легко, словно щёлкала выключателем.

– Пока что только от школьных задир. – Ответил я. – Но кто знает, что будет дальше. Будем считать это частью профессионального роста.

– Как будем вести себя на людях? – Спросила Фай уже серьёзнее, когда я сворачивал на парковку.

– Ты имеешь в виду, в колледже?

– Да.

– Увидишь. – Загадочно улыбнулся я, и от этих слов, произнесённых низким, обещающим тоном, у неё по коже действительно побежали мурашки. Я видел, как она слегка вздрогнула.

Как только мы остановились, я выскочил из машины, оббежал капот и открыл ей дверь. Взял за руку и подвёл к себе, прислонив её спиной к машине. Больше не мог терпеть. Она была так невероятно красива в этом простом джинсовом платье, что все мысли о договорах и бывших просто испарились.

Я впился в её губы, и она ответила – горячо, без колебаний. Её руки обвили мою шею, пальцы вцепились в волосы. В голове пронеслось: Боже, я что, сейчас застону от её прикосновений? Как такое возможно? Ни одна девушка не выводила меня из себя так быстро и так полностью. С ней всё было иначе. С ней всё было впервые. Я усадил её на капот, и всё остальное перестало существовать. Мои ладони скользнули по её бёдрам, обхватили талию, чувствуя каждый изгиб через тонкую ткань платья. Она вскрикнула от неожиданности, но не оттолкнула – наоборот, её тело выгнулось навстречу, дыхание стало прерывистым и горячим.

– Тихо, солнышко. – Прошептал я, целуя её шею. – А то подумают, что я здесь не романтику налаживаю, а двигатель чиню.

Она фыркнула сквозь поцелуй, смех смешался со стоном.

– Прикидываешься механиком? – Её голос дрожал.

– Самый что ни на есть. – Пробормотал я в ответ, ощущая, как бьётся её сердце в унисон с моим. – Ищу причину поломки. Очень тщательно.

Мы оба забыли, где находимся. Забыли про парковку, про людей, про всё. В этот момент существовали только тёплый металл капота под ней, мои руки на на ней и это дикое, всепоглощающее чувство, что всё идёт именно так, как должно было идти с самого начала.

Но кто-то решил нам помешать. Резкий, нарочитый кашель: «Кхм-кхм».

Она отпрянула, будто обожжённая, и её взгляд, ещё секунду назад томный от желания, стал испуганным, остекленевшим. Я медленно обернулся, готовый разорвать того, кто прервал этот момент. Передо мной стоял парень. Ниже ростом, но с накачанным телом, которое он, видимо, считал аргументом. Его лицо было перекошено злобой, а поза кричала: Смотрите, я – главная проблема в чьей-то жизни.

Я повернулся к Фай, и мой взгляд задал единственный вопрос. Она беззвучно кивнула, её губы дрогнули, выдохнув: «Это он». Всё стало на свои места. Холодная ярость нахлынула мгновенно, вытеснив весь жар страсти. Я метнул в него взгляд, в котором хотел, чтобы читалось всё: обещание боли, презрение, угроза. Хотел бы я, чтобы из глаз били лазеры, но увы, природа обделила.

– Что-то подсказать? – Спросил я с ледяным, абсолютным спокойствием, которое было опаснее любого крика. – Или ты просто пришёл полюбоваться на то, как выглядят настоящие чувства? Редкий экземпляр, согласен.

– Отойди от неё. – Прошипел он, не сводя с меня бешеных глаз. – Найди себе другую куклу для потрахушек. Это моя.

Мир сузился до точки. «Моя. Кукла. Для потрахушек». Эти слова повисли в воздухе, грязные и отвратительные. У меня даже в голове на секунду пронеслось: «Потрахушек»? Серьёзно? Он что, из дешёвого сериала вылез?

– В смысле, твоя кукла? – Моё спокойствие треснуло, голос стал низким и рычащим. – Для чего, как ты так поэтично выразился? У неё что, заводной ключ сзади? Или инструкция по эксплуатации в комплекте шла, которую ты так и не осилил?

Я выпрямился во весь рост, закрывая собой Фай полностью. Всё моё тело напряглось, готовое к удару.

– Это моя девушка. – Прорычал он, и каждое слово падало, как молот. – И никто не будет к ней прикасаться, кроме меня. Никто.

От одной мысли, что он её так называл, в глазах потемнело. Отлично. Значит, он не только мудак, но и с фантазией проблемы.

– Я не твоя! – Внезапно выкрикнула Фай из-за моей спины, её голос дрожал от гнева и отчаяния. – Мы расстались два месяца назад! Свали отсюда нахрен!

– Слышал? – Я сделал шаг вперёд, и моя тень накрыла его с головой. – Девушка сказала – свали нахрен. Пока я тебе рожу не начистил. Хотя, судя по твоей речи, её и чистить не нужно – она и так идеально отполирована пустотой.

– Ну попробуй, начисти, раз такой храбрый. – Он вызывающе выпятил грудь, но я видел, как дрогнул его взгляд. Ага, испугался. Умный мальчик.

Я сократил дистанцию одним шагом, встал так близко, что он был вынужден откинуть голову, чтобы смотреть мне в глаза. Разница в габаритах была очевидна.

– Так, брейк! – Резкий крик заставил меня на мгновение отвлечься. Это был Хэнк. Он подбежал и встал между нами, его взгляд метнулся от меня к незнакомцу. – Ты кто и что тебе надо? А то я тут, понимаешь, фильм про романтику смотрю, а ты как плохой саунд-трек.

Тот, почувствовав временное преимущество, отступил на шаг, но не опустил глаз.

– Ничего. Потом ещё поговорим. – Он бросил это сквозь зубы, а затем указал пальцем на Фай. – А ты… Не смей раздвигать перед ним ноги. Если узнаю – убью.

Всё. Это был конец. Вот оно, кульминационное заявление. Просто и со вкусом.

– Ты что, сука, сказал?! – Рёв вырвался из моей груди сам по себе. Я двинулся вперёд, но Хэнк ухватил меня за грудь с силой, которой я от него не ожидал. – Отпусти! Я его сейчас из говна и палок соберу заново, чтобы мать не узнала!

– Остановись, Адам! Нам не хватало, чтобы тебя отчислили из-за драки с живым пособием по нарциссизму! – Хэнк вцепился в меня мёртвой хваткой. – Фай! Ты его знаешь?!

Она стояла, прижавшись к машине, бледная, дрожащая. Её голос был едва слышен, полный стыда и ужаса:

– Мой… бывший. Экземпляр, да.

Я подошёл к ней, обнял и почувствовал, как она вся дрожит.

– Не бойся, – тихо сказал я, прижимая её к себе. Моя злость ещё кипела, но под ней уже струилось что-то другое – жгучее желание её защитить. – Я рядом. А значит, всё будет хорошо.

Фай не ответила, лишь обняла меня в ответ, спрятав лицо у меня на груди. Её дыхание было прерывистым, но постепенно выравнивалось. После этого я проводил её до самой аудитории, завёл внутрь, на глазах у всех поцеловал в лоб – чтобы не расстраивалась – и вышел в коридор.

Там уже ждал Хэнк, прислонившись к стене с видом человека, который вот-вот начнёт читать лекцию.

– Друг, ты чего это? Знаешь её пару дней, а уже готов голову снести любому, кто косо на неё посмотрит. Что за фигня?

– Следи за языком, друг. – Огрызнулся я, даже не глядя на него.

– Ты что, влюбился что ли? Не слишком ли быстро? – В его голосе сквозило недоверие.

– Никто не влюблялся. – Резко парировал я. – Просто не выношу уродов, которые обижают девушек. У меня, кстати, стойкое подозрение, что он ещё и руки распускает.

Я сжал кулаки до хруста в костяшках, представив на секунду, как эта тварь может ударить Фай.

– Эй, ладно, расслабься! – Хэнк схватил меня за локоть, будто опасаясь, что я прямо сейчас брошусь на кого-то. – Тебе и так проблем хватает: сестра, теперь ещё и девушка…

– Хэнк! – Предупреждающе бросил я.

– Понял, понял. – Он отступил. – Пошли уже, сейчас контрольная.

На самом деле, я написал едва ли половину. Но материал знал, так что средний балл был обеспечен. Зато в голове я уже раз десять изуродовал того парня. Каждый раз – всё более изощрённо.

– Эй. – Толкнул я друга локтем под партой. – Ты знаешь, кто это был?

– Ты о ком? – Прошептал Хэнк, не отрываясь от работы. – А, тот, с парковки? Да, знаю. Местный футболист. Репутация у него, мягко говоря, не очень. Говорят, психованный и агрессивный.

– Так, если вы болтаете, значит, всё написали. – Раздался резкий голос миссис Вайтли. – Сдавайте работы и можете быть свободны.

В коридоре Хэнк сразу набросился на меня.

– Ну ты придурок! Я даже половины не успел написать!

– Не ной. – Отмахнулся я. – Ты знаешь, где его найти?

– Не сложно узнать. У меня есть один знакомый, который может это выяснить.

– Отлично. Значит, сегодня вечером. Встретимся с ним и поедем проверим заодно то место.

– Да что с тобой такое? – Хэнк смотрел на меня, будто видел впервые. – С появлением этой девчонки ты стал какой-то неуравновешенный.

– Со мной всё в порядке. Не нагнетай. Пошли, я есть хочу.

В столовой Хэнк молча прожигал меня взглядом, но к концу обеда всё же выяснил, где можно найти того парня. Следующие пары тянулись мучительно долго. На парковке Фай молча села в машину и всю дорогу не проронила ни слова. Заговорила только у своего дома.

– Спасибо, что защитил. Правда. – Её голос был тихим, но тёплым. Она положила руку мне на плечо, и от этого простого прикосновения что-то ёкнуло внутри.

– В этом и был смысл нашего договора. – Попытался я улыбнуться, но вышло напряжённо.

Фай лишь кивнула и вышла из машины. Я уже через открытое окно прокричал:

– Сегодня я пропаду! Не теряй меня, ладно?

Не сдержался. Выскочил из машины, догнал её и обнял. Она обернулась, и в её глазах было столько всего – благодарности, усталости и какой-то глухой, невысказанной тоски. Мне показалось, что ей этого мало. Что ей нужно больше. Я перестал сопротивляться этому порыву. Положил ладони на её щёки, вгляделся в её лицо и поцеловал. Нежно, бережно, будто она – хрупкое сокровище, которое нужно охранять ото всех в этом жестоком мире.

Потом сел в машину и уехал, не оглядываясь. В зеркале заднего вида я видел, как она стоит на том же месте, провожая меня взглядом, пока моя машина не скрылась за поворотом.

Глава 8

Фай

«Мой план идеален: тебе не нужно ничего делать. Просто будь рядом и смотри влюблённо. А я буду черпать из этого взгляда всё своё счастье. Односторонне, но эффективно. Ты же не против?»

Проводив Адама взглядом, я поплелась домой. В голове было пусто и тяжело одновременно. Хотелось лишь одного – чтобы этот придурок-бывший наконец-то растворился в прошлом и перестал отбрасывать свою уродливую тень на мою новую жизнь. На эти… мои «фейковые» отношения, которые с каждым днём пахли всё меньше фальшью и всё больше чем-то хрупким, настоящим, за что я начинала бояться.

Мы встречались три месяца. Нельзя сказать, что все эти дни были адом. Первый месяц был… навязчивой сказкой. Он осыпал меня цветами и комплиментами, смотрел так, будто я была его спасением. Его внимание было густым, как сироп, и таким же удушающим. Он запоминал каждую мелочь, но не для радости, а словно составлял каталог моих слабостей. Это была красивая, но душная оранжерея, из которой мне уже тогда хотелось вырваться, но его «забота» не оставляла щелей.

А потом… Потом всё перевернулось. Ровно на стыке первого и второго месяца что-то щёлкнуло в нём. Как будто он решил, что я уже куплена, оплачена и поставлена на полку, с которой он может снять меня в любой момент.

Сначала это были «заботливые» замечания. «Эта юбка слишком короткая, на тебя будут смотреть», «Это платье слишком яркое, ты что, на панель собралась?». Мои любимые вещи, в которых я чувствовала себя собой – солнечной, живой, – стали врагами. Он видел в каждом взгляде, брошенном в мою сторону, посягательство на свою собственность. Даже лёгкий макияж превращался в повод для ледяного, едкого комментария, который обжигал сильнее крика. Я начала сомневаться в своём вкусе, в своём праве нравиться себе.

Интимность стала полем боя, где у меня не было права голоса. Его желание было приказом. Его грубость он называл «страстью», а мою нерешительность – «холодностью». Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри что-то отмирает, пока он «доказывал свою любовь». Слово «нет» перестало существовать. Оно вызывало непонимание, а потом – ярость.

На втором месяце он впервые ударил меня. Просто за то, что я «слишком много» разговаривала с официантом. Удар был стремительным, как выпад змеи. Потом – шок, мои тихие слёзы, а затем… его слёзы. Он рыдал, ползал на коленях, называл себя мразью, клялся, что это больше никогда не повторится. Он дарил новые цветы, водил в дорогие рестораны, был нежен, как в первый месяц. И я прощала. Мне так хотелось верить, что тот первый месяц был настоящим, что этот хороший, раскаявшийся человек – и есть истинный он. Я ловила эти крохи «нормальности», как утопающий – соломинку. Так начинался порочный круг: напряжение, взрыв (оскорбления,насилие), «медовый месяц» (раскаяние, подарки), затишье, снова напряжение. С каждым циклом взрывы становились сильнее, а «медовые месяцы» – короче и фальшивее.

Он был полон загадок. Мог пропасть на несколько дней, не отвечая на звонки, а вернуться – мрачным, с запахом чужого парфюма или алкоголя, с синяками. На вопросы отвечал агрессивно: «Не твоё дело», «Ты что, контролировать меня вздумала?». Его жизнь была окутана мутными историями, «важными делами», о которых нельзя говорить. Иногда я ловила на себе его странный, оценивающий взгляд – будто он примерял мою боль на какую-то свою, внутреннюю шкалу. Я пыталась его спасти. От чего – я не знала. Может, от его демонов, от этой ярости, что пожирала его изнутри. Я слушала, утешала, терпела, готовила ему, когда он возвращался, пытаясь создать тот самый «домашний уют», о котором он мечтал. Но его «семья» была тюрьмой, где надзиратель и заключённый жили в одном теле.

К середине третьего месяца я поняла: я спасаю не его, а тону сама. Его слова въедались в душу, как кислота. «Без меня ты никто», «Кто тебя такую, истеричку, ещё полюбит?», «Ты сама виновата, что доводишь меня». Я перестала узнавать себя в зеркале. От живого, яркого человека осталась тень, которая вздрагивала от резкого звука и извинялась за своё существование.

Мысль, пробившаяся сквозь этот туман, была кристально чистой и чудовищной:

Ни одна женщина не заслуживает этого. Никогда. Мужская рука не должна подниматься на женщину. И если я останусь, я умру – морально, а может, и физически.

Я писала смс трясущимися пальцами, утверждая, что уже обратилась в полицию с его угрозам и преследованиям, и что если он появится рядом, то следующий звонок отправит его в камеру. Этот блеф сработал, обнажив его собственную уязвимость – значит, за ним уже что-то было, чего он панически боялся.

Этой же ночью, с чемоданом, набитым не вещами, а обрывками собственного достоинства, я сбежала из его квартиры – той самой, где он мечтал «построить семью». Семью, фундаментом которой были страх, контроль и молчаливое страдание.

Он не исчез. Его звонки с неизвестных номеров и сообщения, полные то ненависти, то жалобных упрёков, ещё долго прилетали, как грязные камни в окно моей новой, шаткой, но уже моей жизни. Каждый такой звонок заставлял сердце бешено колотиться, но теперь в нём бился не только страх, а и гнев, и горькое, выстраданное понимание: Я выбрала себя. И это был самый трудный и самый важный поступок в моей жизни.

И теперь, шагая по тёмной улице, я сжала кулаки в кармане кофты. Он мешал не только мне. Он мешал этому новому чувству, этим тёплым взглядам Адама, этой иллюзии безопасности, которая с каждым днём становилась всё нужнее и всё реальнее. Я хотела, чтобы он исчез. Навсегда.

Зайдя в дом, я замерла. Дома пахло чистотой, ароматным ужином и свежевыстиранным бельём. Всё блестело, каждая вещь лежала на своём месте. У меня сжалось сердце – такое бывало только тогда, когда происходило что-то очень важное. Или страшное.

– Мам? Где ты, мам? – Голос прозвучал тревожно даже для меня самой. В доме пахло… чистотой. Не просто порядком, а каким-то новым, чужим запахом средства для мытья полов и свежестью. Это было неестественно. Пугающе.

Я нашла её в гостиной. Она сидела на диване, смотрела телевизор, но взгляд её был где-то далеко, будто застрял между кадрами старой плёнки.

– Ты чего кричишь? Я здесь.

– Дома так чисто… И пахнет. Ты что, даже диван почистила?

– Да. – Она ответила сухо, не оборачиваясь.

– Мам, не пойми меня неправильно… но за последние три года я никогда не видела такого порядка. Что на тебя нашло?

Она медленно повернулась. Глаза её были красными, но в них стояло редкое, почти забытое спокойствие.

– Прости меня, Фай.

Этих слов я не ожидала. Мечтала о них – да. Жаждала услышать хоть что-то, кроме молчания, которое глушило всё вокруг. Но услышать сегодня, вот так, без предисловий… почва ушла из-под ног. Я почувствовала, как по щеке скатывается первая слеза, и опустилась на диван рядом с ней.

– Прости меня, ладно? – Её голос дрогнул. – Я виновата перед тобой. И я приняла решение, которое, надеюсь, избавит твою жизнь от страданий.

– Мам, пожалуйста… ты меня пугаешь.

Мы так давно не говорили. Не по-настоящему. Не о чувствах, не о боли, не о папе. После его смерти в нашем доме будто выключили свет. Он был сердцем этого места – тем, кто смешил, обнимал, чинил протекающий кран и приносил маме букеты просто так, потому что «без тебя нет смысла». А её любовь к нему была таким цельным, хрустальным миром, что когда его не стало, этот мир разбился вдребезги. И осколками поранило нас обеих. Только я, кажется, пыталась склеить себя, а она… она просто легла на эти осколки и замолчала. И я тоже замолчала. Зачем открываться, если даже собственной матери я стала неинтересна? Проще было молчать. Проще было не чувствовать.

Но сейчас это молчание – годами копившаяся обида, горечь, детская боль от того, что меня оставили одну с этой пустотой, – всё это поднялось в горле едким комком. Я хотела крикнуть: «Да, ты виновата! Где ты была?!» Но слова застряли. Потому что передо мной сидела не та сильная, неуязвимая мама из моего детства, а женщина, разбитая горем. И я не знала, кого ненавидеть сильнее: её за то, что сломалась, или себя за то, что не смогла её спасти.

– Слушай… – Мама взяла мою руку, и её пальцы были холодными. – Я понимаю, что причинила тебе много боли. Да и сама я не рада такому исходу. Ты у меня такая молодец – и учишься, и работаешь… а я сдалась. Мне казалось, что без него больше нет смысла. Было одиноко. Невыносимо одиноко.

Из её глаз тоже потекли слёзы. Искренние, горькие. Она не просто говорила – она признавалась. Впервые за три года. И я подумала: мне же тоже было одиноко. Папа любил нас обеих безумно, но его любовь к маме была другим, взрослым чувством – всепоглощающим, почти мистическим. А я осталась одна со своей болью. Мне пришлось справляться в одиночку, потому что та, кто должна была быть опорой, сама рассыпалась в прах. И сейчас, когда она говорит об этом, становится ещё больнее – потому что легче было молчать, чем слышать, как она говорит о нём. Лёгкая обида закипела во мне: «А я? А моё одиночество? Ты его вообще видела?»