Самый лучший шантаж

– Мам… зачем ты мне это говоришь? – Я прошептала, задыхаясь от слёз, в которых смешались облегчение, боль и этот гложущий, несправедливый укор.

– Я увидела мальчика, который тебя поцеловал. Того, что приезжал за тобой. – Она слабо улыбнулась. – Мне кажется, он в тебя влюблён.

– Нет, мам… такого не может быть.

– А я уверена. И думаю, ты тоже в него влюблена.

– Мы знакомы всего несколько дней. – Опустила я голову. – И к тому же… всё сложно.

– Отношения и любовь – это всегда сложно. – Мама попыталась улыбнуться полной улыбкой, но получилось только одним уголком губ. – Он приезжал за тобой, я видела в окно. И это… напомнило мне, как ухаживал за мной Андриан. – Мама называла папу так, потому что русское имя ей никак не удавалось выговорить, язык не поворачивался. А он только смеялся и целовал её в макушку.

Она замолчала, и в её глазах на мгновение вспыхнуло то старое счастье. Оно было таким живым и ярким, что моё сердце сжалось от острой, ревнивой боли – боли за то счастье, которого у меня больше никогда не будет, и за ту боль, которая у нас теперь общая.

– Он был таким, как этот твой парень – настойчивым, но нежным. Он мог поцеловать меня посреди улицы, когда я меньше всего этого ожидала, и мир вокруг замирал. Он приносил цветы каждый божий день, даже если это были просто одуванчики, сорванные у дороги. А когда тебя впервые дали ему подержать… Он плакал. Большой, сильный мужчина, а стоял в больничной палате, прижимал к себе крошечный свёрток и плакал от счастья, повторяя шёпотом: «Дочка. Моя дочка».

Она не сдержала улыбки, но слёз стало ещё больше.

– Я не хочу быть обузой на твоих плечах, дочка. Сегодня я позвонила врачу. Он предложил мне лечь в клинику – пройти лечение и поработать с психологом. Это всего на пару месяцев, но я думаю… у меня получится. И мы заживём обычной, спокойной жизнью. Мне просто нужно время, Фая.

Только мама называет меня русским именем – тем, которое при рождении дал мне папа. От этого слова внутри что-то обрывается и тает, смывая часть обиды, оставляя лишь щемящую нежность и эту давнюю, детскую тоску по той маме, что была раньше.

– Мам… я в тебя верю. У тебя точно всё получится. – Сквозь слёзы я улыбнулась и притянула её к себе, обняла изо всех сил, чувствуя, как её худые плечи вздрагивают от тихих рыданий. Я обнимала её, свою маму, и ту боль, которую мы обе носили в себе так долго, что она стала частью нас. И впервые за три года в этом объятии было не отчаяние, а слабая, хрупкая надежда.

– Спасибо. Я не подведу, обещаю. Ну всё, хватит реветь. – Она вытерла глаза рукавом кардигана и встала. – Может, поужинаем? Я приготовила курочку с картошкой, как папа раньше делал. Помнишь?

– Да, конечно. Давай поужинаем. Я только переоденусь.

Улыбнувшись ей – по-настоящему, впервые за долгие месяцы, – я побрела в свою комнату. Закрыла дверь на ключ, медленно сползла по ней на пол и, прижав колени к груди, разрешила себе тихо, беззвучно выплакать всё, что копилось годами.

Это были не просто слёзы. Это был прорыв плотины. Из меня хлынуло всё: застарелая обида на мир, который отнял отца; горечь на маму, которая сломалась и оставила меня одну; ядовитый стыд перед самой собой за то, что я позволила тому ублюдку-бывшему ломать меня, бить, унижать – и за то, что у меня хватило сил сбежать лишь тогда, когда он начал угрожать уже не только мне, но и моей жизни; и жгучая, едкая боль от осознания того, что я сделала с Адамом. Что я втянула его в свою игру, в свой фальшивый договор, использовала его силу и его готовность помочь, притворившись, что мне нужна лишь защита. А на самом деле я с самого первого взгляда хотела, чтобы он просто был рядом. Чтобы его твёрдые руки держали меня, а взгляд, такой живой и насмешливый, оставался на мне.

И теперь, когда мама заговорила, когда в доме снова пахнет жизнью и надеждой, я чувствовала себя самой большой обманщицей на свете. Какое я имею право цепляться за него, если начала всё с лжи? Сознательно подставила его под угрозы, под гнев своего бывшего, под возможные проблемы. Моя совесть грызла меня изнутри, терзая острыми, холодными зубами. Я поставила его в опасное положение, прикрываясь его же мужеством.

Я уткнулась лицом в рукав кофты Адама – той самой, что взяла в машине и забыла отдать. От неё пахло его одеколоном, чем-то древесным, тёплым и таким… нужным. И от этого знакомого, успокаивающего запаха стало ещё невыносимее. Казалось, меня просто разрывало изнутри. Я разревелась, дав волю всему, что копилось месяцами и годами: по этой одинокой, холодной зиме внутри, которая, казалось, никогда не закончится; по той девочке, которой я была раньше – уверенной, смелой; и по нему. По Адаму, который ворвался так стремительно, что я не успела даже понять, как сильно, как отчаянно начала в нём нуждаться. Как боюсь его потерять, даже не успев по-настоящему обрести.

В порыве истерики, захлёбываясь слезами и соплями, мне даже некому было выговориться. Единственный человек, которого я уже мысленно считала своим, моей опорой и моей тайной слабостью, был он. И я, с дрожащими, мокрыми от слёз пальцами, взяла телефон. Экран расплывался перед глазами.

Фай: Прости меня, ладно? Я не хотела, чтобы всё так вышло. Думаю, у тебя всё будет хорошо. Прощай.

Я отправила сообщение и тут же похолодела от ужаса, выронив телефон. Что он подумает? Поймёт ли, что это не просто слова, а крик о помощи, замаскированный под извинение? Паническое желание оттолкнуть его первым, пока он не отвернулся сам, увидев всю мою грязь и страхи? Я обхватила себя руками, стараясь унять дрожь, но слёзы лились рекой, смывая макияж, притворство и остатки сил. Я сидела на полу, в тишине своей комнаты, и чувствовала себя абсолютно разбитой, жалкой и бесконечно одинокой, даже понимая, что на самом деле уже не одна.

А ещё мне нужно было извиниться и перед Милли. За все эти недели отчуждения, за свои секреты, за ту стену, которую я выстроила между нами, пока пыталась просто выжить. Вдруг, в один момент, эта стена показалась мне самой глупой и ненужной вещью на свете.

Фай: Привет. Ты сможешь зайти ко мне? Я всё расскажу.

Ответ пришёл мгновенно:

Милли: С тобой всё в порядке? Конечно, скоро буду.

Больше я не намерена ничего скрывать. Я уверена – она меня не предаст. Пора научиться доверять и давать людям второй шанс. И себе тоже. Может, так моя совесть немного успокоится.

Немного успокоившись, я поднялась на ватных ногах и побрела в ванную. Умылась, смыла следы слёз, заново накрасилась. Не хотела, чтобы мама видела мои переживания – сейчас ей нужна моя сила, а не слабость. Переодевшись в удобные спортивные штаны и футболку и накинув его кофту, спустилась вниз.

Мама уже накрыла на стол. Мы просидели за ужином, даже не знаю, сколько времени, не переставая болтать и смеяться. Было так тепло и легко, что я почти поверила, что всё и правда наладится. Но нас отвлёк звонок в дверь.

– Это Милли, моя подруга. Мы пойдём наверх поболтать немного, ты не против?

– Конечно, болтайте. А ты потом меня с ней познакомишь? – Мама хитро улыбнулась.

– Конечно. А сейчас не хочешь?

– Нет, давай через пару месяцев. А то сейчас я… немного не в форме. – Она нервно сжала ладони.

– Хорошо, мам. Не волнуйся. – Я подошла, поцеловала её в щёку и побежала открывать.

Мы с Милли сразу поднялись наверх. Она уселась на кровать в позе лотоса, а я присела рядом и крепко обняла её. Сначала она удивилась, но потом прижала меня ещё сильнее.

– Что случилось, Фай?

Мне будто нужно было, чтобы кто-то задал этот вопрос именно сейчас. Меня прорвало. Я рассказала ей всё. О семье, о маминой борьбе с собой, о той боли, которую я годами прятала за маской равнодушия. О папе, который погиб, о бабушке и её русских словечках. Даже своё настоящее имя сказала. Она слушала, не перебивая, только иногда прикрывала рот ладошкой от удивления.

– Обалдеть. Значит, ты русская? И тебя зовут Фая? Ух ты…

– Не совсем. Просто папа и бабушка были русскими. Папа перевёз её сюда после девяностых – хотел начать всё с чистого листа. Потом встретил маму и, как сам говорил, влюбился с первого взгляда. А потом… инсульт. И всё. Его не стало в один миг.

Говорить об этом было невыносимо больно. Каждое слово обжигало горло, как будто я вытаскивала наружу осколки стекла, которые годами резали меня изнутри. Но я продолжала, потому что молчать было уже невозможно.

– А бабушка… – Голос у меня задрожал, и я на мгновение закрыла глаза, чтобы собраться. – Бабушка умерла ровно через неделю после его похорон. Врачи сказали – остановилось сердце. Материнское сердце просто не выдержало ухода сына.

Мне было так больно, что слова застревали в горле. Бабушка была моим целым миром. Каждый день после школы я бежала к ней – мы пили чай с вареньем, которое она сама варила, а еще учила меня тем старым русским словам, которые сейчас уже почти никто не помнит. Она гладила мне волосы и пела колыбельные, которые пела ещё папе. Её руки всегда пахли ванилью и тёплым тестом. А когда папа умер, она просто села в своё кресло у окна, посмотрела на его фотографию и тихо сказала: «Всё, солнышко моё, я устала». И словно потухла. Я осталась совсем одна – с мамой, которая ушла в своё горе так далеко, что я не могла до неё дотянуться.

– Фай… Спасибо, что поделилась со мной. Я раньше стеснялась подойти ближе – думала, оттолкнёшь.

– Я бы, наверное, и оттолкнула, – призналась я тихо, и снова к горлу подступил ком. – Прости. Прости за все эти месяцы холодности. Мне было так страшно, что если я пущу кого-то слишком близко, то они увидят всю эту… разруху внутри. Увидят, какая я на самом деле сломанная. И уйдут.

– Не уйду, – Милли твёрдо сказала и взяла меня за руку. – Никуда не уйду.

И в этот момент, сквозь всю боль и раскаяние, сквозь стыд за свои секреты и за ту ложь, с которой я начала отношения с Адамом, во мне затеплилась маленькая, хрупкая надежда. Может быть, доверие – это не слабость. Может быть, это и есть тот самый мост, по которому можно выбраться из одиночества.

– Это хорошо, что ты открылась, – мягко сказала Милли. Я заметила, как её взгляд стал осторожным, полным желания отвлечь меня от этой тяжёлой темы. – Я как раз присмотрела ту твою розовую кофточку… – начала она, пытаясь перевести разговор на что-то лёгкое.

Но я не дала ей договорить. Внезапным движением я повалила её на кровать, набросившись со щекоткой. Она ахнула от неожиданности, а потом залилась милым, беззаботным хихиканьем, отбиваясь и пытаясь увернуться. В этот миг тяжёлое отступило, уступив место чему-то простому и светлому – как в детстве, когда боль можно было защекотать до смеха. Мы смеялись до слёз, пока у меня не заныло от напряжения в щеках – мышцы, казалось, забыли, как это – растягиваться в настоящей, невынужденной улыбке.

– Сдаюсь! Сдаюсь, тиранка! – Милли выдохнула, откидываясь на подушку. Её взгляд упал на меня, и она вдруг прищурилась. – А это что за кофта на тебе? – спросила она, указывая на рукав толстовки Адама. – Я видела её на… о боже, вы что, уже?!!

– Нет, дорогая, – я вздохнула, и улыбка на моём лице стала немного вымученной и потухшей. – Вот тебе ещё одна неудачная история моей жизни. На десерт.

И я рассказала ей всё. О плане, о договоре, о всей этой абсурдной ситуации, которая обернулась чем-то слишком реальным. Милли слушала, и её рот медленно открывался от изумления, а глаза становились всё круглее.

– Фай, так не бывает, – наконец выдавила она, качая головой.

– Бывает. Вот, например, у меня, – я повернулась и упала на спину, глядя в потолок, словно там были написаны ответы на все мои глупые вопросы.

Подруга легла рядом, и её плечо касалось моего.

– Но я видела, как он на тебя смотрит, – тихо сказала она. – Это был не взгляд на «делового партнёра по фальшивым отношениям». Это был взгляд… как в кино.

– У меня дежавю, – Милли на секунду задумалась, а потом мы оба расхохотались, потому что вспомнили, как она точно так же давала комментарии по поводу Хэнка. Смех был горьковато-сладким, но он очищал душу.

– Мне кажется, это судьба, – прошептала она уже серьёзно. – Он тебе что-нибудь уже ответил?

Я взяла с тумбочки телефон. Сердце на мгновение замерло в глупой, детской надежде, но экран был пуст. Сообщений не было. Только моё одинокое «прости» висело в цифровой пустоте, как крик в бездонном колодце.

– Нет. Не ответил, – мой голос прозвучал тише, чем я хотела. Внутри снова похолодело. – Может, он просто одумался. Понял, что это ничего не значит и бессмысленная трата времени. Что я просто очередная проблема, от которой лучше отойти подальше.

– Ты просто расстроена и устала, – Милли обняла меня за плечи. – Думаю, завтра он что-нибудь да скажет. Ты же сама говорила – он не из тех, кто просто так сбегает.

Мы проболтали почти до ночи, о чём-то неважном и уютном. Потом Милли вызвала такси и уехала, а я, с неожиданно лёгкой и чистой совестью, наконец легла спать. Но даже закрыв глаза, я чувствовала, как в тишине комнаты отдаётся тихий, ноющий звон – отголосок неотправленного ответа и страх, что я всё испортила, прежде чем что-то успело начаться по-настоящему.

Глава 9

Адам

« Можешь считать меня маньяком. Я убью за случайный взгляд на тебя. Прими это или пристрели меня – твой выбор. Оба, по-своему, будут милостью.»

– Ну и ночка сегодня, конечно, – проворчал Хэнк, доедая пачку чипсов и протирая пальцы о джинсы.

Мы сидели в машине на тёмной, безлюдной улице и ждали. Ждали, когда тот парень – бывший Фай – вернётся домой. Знакомый Хэнка, который знает всё и обо всех, слил нам адрес и даже примерное расписание. Всё это пахло самосудом и паранойей, и от этого в горле стоял металлический привкус. Но мы уже не могли просто сидеть сложа руки. Эти ночные вылазки стали нашей тёмной, молчаливой миссией. Никто, кроме нас троих, не знал, куда мы пропадаем по ночам и зачем. А причина была веской и чёрной, как эта ночь за тонированным стеклом. В городе одна за другой пропадали девушки. Слухи нашёптывали о каких-то парнях из футбольной команды, о вечеринках, после которых девушек больше не видели. И этот тип… он был как раз из той компании. Если он угрожал Фай – значит, знал, что это работает. Значит, мог быть причастен.

Но дело было не только в Фай. Я должен был точно знать. Не ошибался ли я? Это был не просто защитный рефлекс старшего брата – это был холодный, до костей пронизывающий страх. Моя сестра, Аманда, ходила в ту же школу, что и некоторые из пропавших. Она была молода, доверчива, и она была моей сестрой. Если эта тварь или кто-то из его круга присмотрелся бы к ней… Мне нужно было выяснить, где они их держат. И кто за этим стоит. Хотя бы начать с него. Одна ошибка, одно промедление – и цена могла стать невыносимой.

Я сжал руль так, что костяшки побелели. Мне нужны были не предположения, а доказательства. Не слухи, а признание. И если для этого придётся стереть с его лица ту самодовольную ухмылку – я сделаю это. Ради Фай. Ради всех тех, кто не вернулся домой. И ради Аманды, которая, слава богу, даже не подозревала, что её брат каждую ночь превращается в тень, готовую на всё, чтобы её мир оставался безопасным.

Тогда, на парковке, я просто видел в нём бывшего – ревнивого, злого идиота, который хочет причинить боль Фай. Угроза убийством казалась жестокой выходкой озлобленного неудачника. И этого уже было достаточно, чтобы я возненавидел его всей душой. Но до этого, когда мы с парнями начали потихоньку собирать сплетни – те самые, которые в колледже шёпотом пересказывают друг другу, – картинка начала меняться. Его имя всплывало не просто так. Оно маячило на краях историй о пропавших девушках. Тогда я не знал, кто он, и не обращал внимания на это имя. «Он был на той вечеринке». «Его видели с той самой первокурсницей в ночь, когда её не стало». «Говорят, у них там своя компания, и они все покрывают друг друга».

Сначала я отмахивался. Слишком уж похоже на городскую легенду, на попытку списать все беды на какого-то одного парня. Но когда Хэнк через своих «знакомых» выяснил, что этот тип действительно крутится в одной компании с теми, на кого косо смотрят даже старшие братаны из соседнего района, по спине пробежали мурашки. А потом я вспомнил его улыбку на парковке. Не просто злую, а… уверенную. Как у того, кто знает, что ему всё сойдёт с рук. Кто считает себя недосягаемым. И тогда всё сложилось. Его угроза «убью» прозвучала не как эмоциональная вспышка. Она прозвучала как обещание. Как то, что он уже делал раньше и знает, как это обставить.

Я не стал делиться этими догадками с парнями сразу. Не хотел, чтобы они лезли в это по уши, рискуя больше, чем нужно. Но в эту ночь, когда мы ждали его в машине, я смотрел на тёмные окна его дома и уже понимал: это не просто выяснение отношений. Это что-то гораздо большее. И если он действительно причастен к тем исчезновениям… то сегодня мы начнём копать в нужном месте. И, возможно, найдём не только его больное эго, но и узнаем о нём чуть больше.

– Ты уверен, что тебе это надо? – Хэнк нарушил тишину, глядя в темноту за лобовым стеклом. – А ради чего, собственно? Просто потому, что он нахамил твоей девчонке?

Я сжал руль так сильно, что суставы побелели, а в пальцах заныла тупая боль.

– Ты разве не слышал, что он ей угрожал? Убить обещал. Если бы такое сказали про Милли, ты бы сидел тут спокойно?

Сзади раздался звук, будто кто-то подавился, затем – глоток.

– Ну, конечно, нихера не нормально, – прочистил горло Сэм. – Девчонок наших запугивать – это ниже плинтуса. Надо ему по морде надавать, чтобы знал, на кого газует.

Мы с Хэнком переглянулись и хором выпалили:

– Наших?

– Наших?

– Дежавю, – фыркнул Сэм, тыча в нас пальцем. – Ваших. Твою и твою. Всё? Теперь нормально?

– Нормально, – буркнул я, уже всматриваясь в темноту. – О, а это не он?

По пустынной улице, покачиваясь, шла фигура.

– Он самый. Ладно, я пошёл. Если что – кричите. – Я бросил друзьям взгляд, полный холодной решимости, и полез за кастетом, лежавшим в бардачке. Матч был скоро, и калечить руку мне было нельзя. Но и оставлять это так тоже нельзя.

– Хм, может, помочь? – неуверенно протянул Хэнк.

– Не-а. Я сам.

Я вышел из машины, сунув руку с кастетом в карман толстовки, и быстрым шагом пошёл навстречу. Сердце билось ровно и гулко, как барабан перед казнью.

– Эй, метр с кепкой! – окликнул я его, сходя с тротуара. Ледяной сарказм капал с каждого слова, как яд. – Ну что, поболтаем, звезда местного сериала «Качок с пустой башкой»? Ты же этого так хотел. Пришёл по твоей срочной заявке.

Он обернулся, и на его лице расплылась кривая, самоуверенная ухмылка – будто он только что выиграл в лотерею, где главный приз – мои нервы.

– О, нашёлся. Меня, вообще-то, зовут…

– А меня – нет, – перебил я, сокращая дистанцию одним долгим шагом. Воздух между нами стал густым, как бульон из ненависти и тестостерона. – Я сам прихожу. Можешь оставить своё имя для могильщика, мне плевать. – Моя рука в кармане сжимала холодный металл. Каждый шип кастета был отдельным обещанием боли.

– Один? Без своих телохранителей? Не испугался? – Он огляделся, и в его глазах мелькнула та самая тень – крошечная, грязная искорка страха. Приятно. Очень.

– Я должен бояться тебя? – Я фыркнул. – Ты же вчера при всех угрожал девушке. Вершина храбрости. Давай, покажи класс один на один.

– Думаю, да, – пробормотал он, но его уверенность уже дала трещину.

Он двинулся первым – резко, подло и предсказуемо, как дешёвый злодей из плохого боевика. Я почти пожалел его, когда его кулак с размаху врезался мне в ребра. Тупой, размашистый удар, больше рассчитанный на запугивание, чем на реальный вред. Боль пронзила бок, горячая и тошнотворная, выбив воздух. Отлично. Разминка.

Я не стал терпеть. Рука вырвалась из кармана, и мой ответ пришёлся ему прямо в солнечное сплетение – короткий, жёсткий апперкот, усиленный сталью. Он издал звук, похожий на лопнувший воздушный шарик, и согнулся пополам. Я тут же зарядил коленом ему в лицо, чувствуя под ударом отвратительный, сочный хруст носового хряща. Это был только первый раунд, а он уже дышал как паровоз, из разбитого носа текла алая струйка.

– Урок номер один, – произнёс я спокойно, наблюдая, как он качается. – Видишь разницу между нами? Тебе нужна была беспомощная девушка, чтобы почувствовать себя сильным. А мне – только ты. Твой страх. И эти пять минут, чтобы вбить в твою пустую башку мысль: дышать в её сторону больше не стоит. Понял?

Он не ответил. Только вытер кровь рукавом. Молчание – тоже ответ. Глупый, но ответ.

Следующий удар был быстрым и точным – не битьё, а хирургия. Костяшками кулака, обёрнутого в металл, я попал ему точно в угол челюсти. Глухой, влажный щелчок сместившейся кости отозвался эхом даже в моих собственных зубах. Он, шатаясь, попытался отступить, выставил ногу для жалкой подсечки. Я перешагнул через неё, как через лужу, схватил его за воротник и завалил на асфальт. Звук падения тела – глухой, тяжёлый, безжизненный. Я обрушился сверху всем весом.

И понеслась симфония.

Я не бил – я долбил. Методично, почти механически. Каждый удар кастетом в корпус – в печень, в селезёнку, в рёбра – сопровождался хриплым выдохом и глухим стуком.

– Девушек обижать – это твой конёк, да?! – Мой кулак обрушился на скулу, и под кожей что-то неприятно поползло и осело. – Не по-людски как-то! Особенно не стоит такое делать при её парне! Ведь ты не знаешь, есть ли у него нерешённые вопросы с агрессией и паранойей!

Он, захлёбываясь кровью, вырвал одну руку и из последних сил рванул её вверх. Его кулак, слабый, но отчаянный, прилетел мне прямо в челюсть. В ушах зазвенело, мир поплыл, и во рту тут же наполнился тёплый, металлический привкус крови. Своей. Знакомо.

И тут он, глядя на меня мутными, полными чистой ненависти глазами, вдруг закричал, брызгая слюной и кровью:

– Ну что, Адам! Ты уже понял?! Что её надо драть как суку, без всех этих нежностей?! Ты же видел, как она кайфует, когда её прижимают к стенке!

Зря. Очень зря ты это сказал.

Тишина. На секунду во мне всё стихло. Исчезла ярость, боль, шум в ушах. Остался только чистый, белый, абсолютный гнев, холодный и беззвучный. Моя рука сама сжалась в кулак, я отклонился чуть назад, вложив в удар всю силу спины, плеча, всю накопленную ярость за каждую его мерзкую мысль. И именно в этот миг оцепенения, прежде чем кулак успел обрушиться, он резко и неожиданно ловко рванулся – не назад, а вперёд, на меня. Его плечо ударило мне в грудь, сбивая с толку, и ловким движением он оттолкнул меня. Я грузно рухнул на асфальт, а он, будто пружина, отскочил и встал на ноги. Он стоял надо мной, вытирая кровь с подбородка, и на его губах расползлась та самая хищная ухмылка.

– Ой-ой, Сандлер, – прошипел он, переводя дух. – Задумался? В драке это – роскошь. Теперь моя очередь читать лекцию.

Я вскочил на ноги одним движением, отталкиваясь ладонью от асфальта. В боку ныло, в виске пульсировало, но адреналин гнал кровь, смывая шок. Он стоял в паре шагов. И сейчас я видел его чётче. Видел, как дрожит его сжатая рука. Не от страха – от дикой, животной злобы.

– Лекцию? – Мой голос прозвучал хрипло, но ровно. – Ты ошибся аудиторией. Ты здесь для того, чтобы усвоить один урок. Навсегда.

Я не стал ждать. Резко сократил дистанцию. Вместо повторного удара в солнечное сплетение я нанёс короткий, рубящий удар ребром ладони с кастетом ему по ключице. Раздался глухой, костный щелчок. Он взвыл от новой, пронзительной боли – перелом или вывих всегда выбивает из колеи куда сильнее, чем удар в мягкие ткани.

– Знаешь, слухи о моей злости сильно преуменьшают, – прорычал я, пользуясь его замешательством. Он инстинктивно схватился за плечо, и я всадил жёсткий прямой удар ему в диафрагму – чуть ниже грудной клетки. Это не солнечное сплетение, а удар по «дыхалке» – воздух с силой вырвался из его лёгких со звуком «бух», и он согнулся, пытаясь вдохнуть.

– Я не просто злой. Я – твоё личное наказание. Как тебя там? Неважно. Тупой ты мудак. А сейчас – практическое занятие по анатомии.

Не дожидаясь, пока он отдышится, я нанёс ещё один удар – короткий, взрывной хук в почку со спины. Он ахнул, и его тело снова согнулось неестественным образом, но на этот раз от спазмирующей, глубокой внутренней боли. Из его горла вырвался не стон, а тихий, прерывистый вой. Его колени подкосились.

– Видишь? Это была вводная часть, – я наклонился к его склонённой голове, хватая его за волосы и заставляя смотреть на меня. – Теперь – основная программа. Будет больно в местах, о которых ты даже не думал. Если, конечно, сознание не потеряешь раньше. Давай проверим твою выносливость, «отличник».