Судьба в облаках

— Нас проверили?

Вольфган удерживает рычаг, следя за приборами.

— Не знаю.

— Но канал ты закрыл.

— Да.

— Почему?

— Неизвестный канал сначала закрывают. Потом выясняют, кто по нему стучал.

— Ты опять поставил дверь.

— Сейчас она нужна.

— Тебе?

Его взгляд скользит к оберегу у моего горла.

— Всем нам.

Ночью Вольфган меняет маршрут. Прямой путь до Сансити короче, но он поднимает «Сапсан» выше торговых линий, обходит санитарные маяки по внешней дуге и до рассвета держит корабль за пределами столичного кольца.

К утру Сансити поднимается из тумана: купола, башни, мосты, ровные ряды домов и широкие проспекты. Даже с высоты видна строгая геометрия кварталов.

Главные улицы уже промыты. Вода стоит тонкими полосами у края мостовой и стекает к решёткам коллекторов, куда город отводит всё, чему не место на парадных проспектах. После Чёрного года каналов чистоту закрепили законом вместе с порядком проверки печатей, пропусков и маршрутов.

Город красив, но спокойствия эта красота не приносит. Внимание быстро переключается с башен и посадочных площадок на людей в форме, ворота и расстояния между ними.

На самом краю слуха проходит тонкий сухой сигнал — царапает воздух и исчезает между городскими маяками. Скрытые оберегом уши поворачиваются к востоку.

— Что? — спрашивает Вольфган.

Я смотрю на спокойную стрелку компаса.

— Ничего.

Он задерживает на мне взгляд.

— Когда «ничего» станет «чем-то», скажешь.

— Разумеется.

Собственная ложь оставляет во рту металлический привкус.

Мы швартуемся у здания Гильдии исследователей. Здесь ей принадлежат площадка, охрана, флаги, латунные таблички и здание за ними. От раскрытых дверей тянет машинным маслом, полировочным воском и свежей бумагой.

У трапа нас встречают двое в форме. Вопросов не задают, только сверяют отметки. Один задерживает взгляд на цепочке у моего горла. Для него камень уже превращается в будущую строку журнала.

Я закрываю оберег воротником.

Улицы столицы просыпаются без суеты. Газовые фонари гаснут один за другим, ставни поднимаются по распорядку, кэбы и паромобили занимают свои полосы. У водостока двое рабочих снимают с насоса ночную пломбу: один проверяет печать, второй делает запись в планшете.

Даже грязь в Сансити не убирают без оформления. Сначала её регистрируют.

Ксандр идёт впереди быстрее, чем следует человеку после двух бессонных ночей. Его выдают плечи — поднятые и натянутые. Жилет застёгнут неровно, воротник помят, на рукавах плаща серебрится влага.

Я нагоняю его и несколько шагов иду рядом, прислушиваясь к сбившемуся дыханию брата.

— Ты доел пирог?

— Да.

Ответ прилетает слишком быстро.

— Весь?

— В достаточном количестве.

Ксандр поправляет очки и ускоряется. Усталость тут же крадёт прибавленную скорость.

— Это сколько?

— Количество, после которого вопрос можно считать закрытым.

— Один кусок?

Он поджимает губы.

— Больше.

— Насколько больше?

— Клэр, я маг-исследователь. Я не обязан вести протокол завтрака.

Ксандр бросает на меня усталый взгляд. Сил на возмущение почти не осталось, но достоинства хватит ещё на несколько суток.

— Я сохранил сыр и хлеб.

Его ладонь на секунду прижимается к карману плаща.

— Зачем?

— Он может пригодиться.

— Для какого ритуала?

— Для завтрака.

— Завтрак уже был.

— Это спорное утверждение. День ещё не закончился.

Он произносит это с полной серьёзностью. Я уже собираюсь сообщить, что временно отказываюсь от брата как от научного проекта, но замечаю дрожь его пальцев.

Вольфган идёт справа. Когда прохожие подходят ближе, он смещается и закрывает меня плечом, каждый раз делая вид, что просто выбирает свободную часть мостовой.

У ворот Академии людей становится больше. Хвост прижимается к ноге. Оберег скрывает его, но не способен помешать чужой руке или сумке столкнуться с тем, чего глаза не замечают.

Я замедляю шаг, и Вольфган поднимает ладонь к моей спине, на мгновение останавливается, затем легко касается плеча.

— Держись рядом. На воротах контроль.

Я освобождаю плечо.

— Ты говоришь со мной как с существом, которое нужно провести через ворота на поводке.

На его лице появляется раздражение, но быстро гаснет. Вольфган замечает охрану, мой хвост у ноги и людей, проходящих слишком близко.

— Нет, — говорит он тише. — Я пытаюсь закрыть тебя от толпы.

В швах между плитами светятся охранные линии. Медные гербы Академии начищены до блеска. Чужие взгляды давят на кожу: здесь привыкли замечать отклонения.

Ксандр проходит несколько шагов, затем оборачивается.

— Клэр?

Всего одно слово. Проверяет, не отстала ли я.

— Иду.

У самого порога дыхание перехватывает. Камень под воротником становится холодным.

Вольфган удерживает меня за локоть — коротко, без рывка. Со стороны обычная помощь спутнице после тяжёлой дороги. Он наклоняется ближе.

— Ночью это был не перепад.

Я поворачиваю голову.

— Что?

— Нас прощупывали через внешний контур. Я закрыл канал до того, как он успел закрепиться.

— И решил сообщить мне только сейчас?

— Я хотел сначала вывести нас из воздушного коридора.

— И?

— Ты впервые за сутки смеялась. Я не захотел отнимать у тебя эти пять минут.

Снимаю его руку с локтя.

— Я слышала чужой след сразу после взлёта.

Вольфган застывает.

— Когда?

— Над Бирмингемом.

— И промолчала.

— По той же причине, по которой ты назвал сигнал перепадом. Не хотела, чтобы ты решал за меня.

— Ты могла привести след к кораблю.

— А твоя версия дала нам безопасность?

Вольфган напрягает челюсть, затем первым отводит взгляд и проверяет расположение охраны, проходы и расстояние до выхода.

— Значит, оба поступили глупо, — говорит он.

— Наконец-то общий диагноз.

— В следующий раз говоришь сразу.

Я уже набираю воздух для возражения, но он поднимает ладонь.

— И я тоже. Без безопасных версий и отложенных объяснений.

— Хорошо, — отвечаю я. — Если слышу или чувствую что-то необычное — говорю.

Ксандр ждёт нас на ступенях. По выражению лица видно: часть разговора он услышал и уже составляет собственные выводы.

— Всё важное друг другу рассказали? — спрашивает он.

Мы с Вольфганом отвечаем одновременно:

— Да.

Ксандр поправляет очки.

— Статистически это маловероятно.

— Сначала профессор, — говорю я.

Вольфган расправляет край жилета.

— Нас ждут.

Затем его голос становится прежним — низким, собранным, уверенным:

— Пойдём, мастер Файерхолл.

Я переступаю порог Академии.

Охранный контур проходит по коже мелкими иглами. Оберег под воротником отвечает сухим холодом. На одно мгновение свет в швах между плитами становится ярче.

Контур гаснет, пропуская нас внутрь.

Часть 2 «Контур» . Глава первая

«Запрос 41-С: вторичные узлы, передача сигнала носителем. Статус: доступ отклонён. Основание: сведения отсутствуют».

— Журнал закрытых запросов Академии

Внутри Академии пахнет холодным камнем, свежей бумагой и нагретым стеклом газовых ламп.

Новые уши собирают звуки без разбора. У дальнего стола перо царапает бумагу, за закрытой дверью торопливо перелистывают страницы. Этажом выше стучит трость: четыре ровных удара, пауза, ещё три.

Половина этих сведений бесполезна, однако отделить её от остального пока не получается. Стиснув зубы, иду дальше.

Мы проходим через широкий восьмиугольный зал. По своду тянется мозаика: весь Вайтхелм — старое имя мира, которым Академия пользуется упрямее остальных, — разложен над нами картой. Города, доки, шахты, воздушные пути, морские линии, северные рудники и южные перевалы.

В новых документах это давно называется Союзами. На старом камне всё ещё лежит Вайтхелм.

Центральная Палата всегда любила карты. Под мозаикой тянется ряд латунных табличек с номерами маршрутов, датами утверждений и именами составителей. Даже старый Вайтхелм здесь превратили в учётный документ.

Ксандр рядом на несколько минут забывает, что держится на упрямстве и остатках сна после удерживающего контура. Он задирает голову, щурится за стёклами очков и беззвучно ведёт губами, прослеживая линии мозаики. Потом цепляется носком за совершенно ровную плиту.

Успеваю поймать его за рукав.

— Осторожно.

— Здесь неправильно уложена центральная ось.

— Разумеется. Плита виновата в том, что ты идёшь, задрав голову.

Он сердито поправляет очки, но взгляд снова поднимается к своду.

— Это потрясающе.

Голос Ксандра оживает. Он уже ищет на мозаике подписи мастеров, даты изменений и обозначения старых воздушных путей.

Мне тоже хотелось бы несколько минут просто смотреть. Но камень под воротником покалывает кожу, а слух продолжает таскать ко мне каждый шорох Академии.

Ксандр снова задирает голову и едва не врезается в колонну. Вольфган успевает придержать его за плечо.

— Ты маг и до сих пор здесь не был?

Ксандр смотрит на его руку, затем на благополучно разминувшуюся с ним колонну.

— Мне ещё сдавать экзамены в Бирмингеме. Закрывать базовую степень. До этого в столичную Академию не допускают.

Он пожимает плечами и добавляет тише:

— Официально.

Вольфган убирает руку. В уголке его рта появляется короткая складка.

— Разумеется.

Ксандр наконец опускает голову.

— Что значит «разумеется»?

Вольфган не отвечает и ведёт нас дальше, в западный коридор, не сверяясь с указателями. Ходит он здесь уверенно: обходит просевшую плитку, не глядя; минует дверь без таблички, возле которой охранник старательно изучает противоположную стену. Капитанский допуск явно не впервые приводил его в эти коридоры.

Ксандр тоже замечает.

— Часто бываешь в Академии?

— Достаточно.

Брат открывает рот, но впереди появляются тяжёлые створки, и разговор приходится отложить.

У дверей нас останавливает молодой маг в тёмной мантии с серебряной застёжкой у горла. Он смотрит сначала на Вольфгана, затем на нас с Ксандром. На моём воротнике взгляд задерживается на долю секунды.

— Архимаг принимает представительницу соседней Марки. Прошу подождать.

У приёмного стола приходится назвать имена, повод и уровень допуска. Служащий открывает форму с готовыми графами: гость, студент, сотрудник, подозреваемый, особый случай. На секунду задерживает перо, выбирая подходящую.

Я не спрашиваю, где теперь моя строка.

На столе лежит раскрытый журнал. Перо движется само, выводит имена аккуратным почерком и не оставляет клякс.

— Кларисса Файерхолл, — повторяет молодой маг.

— Клэр.

Перо замирает над страницей.

— В документах указано полное имя.

— Тогда зачем вы спрашивали?

Маг впервые смотрит мне в лицо. Вольфган делает негромкий вдох.

— Для подтверждения личности, мисс Файерхолл, — отвечает служащий.

— Личность подтверждает, что предпочитает имя Клэр.

Перо ещё секунду колеблется, затем приписывает что-то мелким почерком.

Нас усаживают на тёмно-красный диван с золотым гербом Академии на подлокотниках. Обивка мягкая, спинка высокая, сиденье непривычно глубокое. В таком диване легко утонуть и сложнее подняться без разрешения. Поэтому сажусь на самый край.

Ксандр держится чересчур прямо. Руки лежат на коленях, пальцы в перчатках чуть разведены. Брат то и дело смотрит на двери. Судя по его лицу, за ними находится как минимум закрытый фонд столичной библиотеки.

Вольфган достаёт часы, открывает крышку и смотрит на циферблат. Через минуту повторяет то же самое.

— Время изменилось? — спрашиваю я.

— Прошла минута.

— Тогда проверка успешна.

Он закрывает крышку чуть резче, чем требуется.

— Я рад, что твоё чувство юмора пережило дорогу.

— Кто-то должен поддерживать исправность команды.

— Поддержи её молча.

— Это уже капитанский приказ?

— Мечта.

Ксандр поворачивает к нему голову.

— Ты нервничаешь.

Вольфган смотрит на брата.

— Две бессонные ночи сделали тебя наблюдательнее?

— Нет. Ты уже третий раз проверил часы и сидишь так, чтобы видеть обе двери.

Перевожу взгляд на Вольфгана. Тот молча защёлкивает крышку часов.

Двери кабинета открываются без скрипа. Здесь даже петли, похоже, прошли воспитание.

На пороге появляется высокая женщина в длинном плаще цвета тёмного графита. Она не замедляет шага. Лицо скрыто капюшоном, перчатки застёгнуты до запястий, на сапогах у щиколоток темнеет тонкая серебряная роспись.

Камень под воротником коротко жалит холодом. У ворот он реагировал на проверку, сейчас импульс приходит сам.

Поворачиваюсь вслед женщине. Из-под капюшона выбивается прядь белых волос; через мгновение незнакомка скрывается за колонной, а оберег снова затихает.

— Клэр? — тихо спрашивает Ксандр.

Я касаюсь камня поверх ткани.

— Он отозвался.

Вольфган уже смотрит в коридор.

— На неё?

— Не уверена.

Сказать больше я не успеваю.

Из кабинета доносится низкий ровный голос. Служащий у стола перестаёт писать и поворачивается к дверям.

— Вольфган! Наконец-то. Проходите!

***

Кабинет Архимага занимает почти весь торец западного крыла. Цветные полосы от высоких витражей пересекают пол и массивный дубовый стол. Стены заняты книгами, папками и шкатулками с печатями; между шкафами стоят незнакомые приборы. Их назначение определить трудно, зато состояние видно сразу: латунь вычищена, крепления подогнаны, подвижные части смазаны.

На бронзовой табличке у края стола выведено: «Сайлас Вейнхарт, Архимаг Центральной Столичной Академии». Металл отполирован до блеска, возле креплений проступили тёмные следы времени.

Сам Вейнхарт сидит за столом. Ему далеко за пятьдесят. Седые волосы доходят до воротника, в аккуратно подстриженной бороде ещё сохранились тёмные пряди. Глубокие складки у глаз и на лбу не мешают ему держаться прямо; каждое движение остаётся неторопливым и точным.

Поверх высокого жилета надета почти чёрная мантия с тонкой золотой вышивкой. На груди лежит должностная цепь из разных по форме медальонов. Центральный знак напоминает соединённые астролябию и часовое колесо. Здесь украшения обозначают должность, доступ и полномочия.

Серые глаза Вейнхарта спокойно переходят с Вольфгана на Ксандра, затем на меня. От профессора пахнет горьким померанцем, нагретым сургучом и озоном старых защитных линий.

Рядом с локтем стоит чашка давно остывшего чая. Вейнхарт касается ручки, но пить не торопится; на блюдце подсыхает долька апельсина.

— Вольфган Эррол, — произносит он. — Рад, что вы добрались и до сих пор живы. Обычно вы появляетесь либо раньше срока, либо тогда, когда срок уже успел стать проблемой.

Вольфган снимает перчатки и убирает их за ремень.

— Мы постарались прийти между этими состояниями, профессор.

— Для разнообразия?

— Обстоятельства располагали.

Вейнхарт несколько секунд рассматривает Вольфгана, затем переводит внимание на Ксандра.

— А вы, полагаю, тот самый молодой человек, который считает, что запретные разделы бирмингемской библиотеки существуют для общего развития?

Брат краснеет до ушей.

— Я изучаю магию системно.

— Под чужими допусками?

Ксандр поправляет манжету. Движение выходит слишком старательным.

— Иногда система недостаточно быстро выдаёт нужные разрешения.

— Разумеется. Системность — единственное, что отличает исследователя от любителя неприятностей.

— Ещё методология.

— Благодарю. Теперь я окончательно спокоен.

Ксандр не сразу понимает, шутит профессор или нет.

Затем Архимаг осматривает моё лицо, задерживается на ушах, опускает взгляд к хвосту и камню под воротником.

Пальцы машинально касаются волос. Оберег должен скрывать изменения, однако профессор следит за движением ушей так, словно никакой маскировки нет.

— Да, мисс Файерхолл, я вижу настоящее состояние контура. Нет, с оберегом ничего не случилось.

Он поворачивает ладонь. По краю стола проступает тонкая светлая линия.

— Внешние покровы снимаются у порога. Иначе здесь невозможно работать с тем, что люди привыкли прятать под амулетами, должностями и хорошими манерами.

Прекрасно. Хотелось бы получать такие сведения до входа в помещение.

Вольфган бросает на меня короткий взгляд. По нему ясно: он тоже не знал. Это немного помогает.

Внимание профессора возвращается к моему лицу.

— Кларисса.

Полное имя возвращает к журналу в приёмной и перу, выбиравшему для меня подходящую графу.

— Клэр, — поправляю я.

— Хорошо. Клэр.

Никакой борьбы за формальность.

— Ваш отец не отдал Академии подъёмник, пока здесь не признали ошибку в расчётах, — продолжает профессор. — А ваша мать вслед за ним переписала наш договор.

В голосе появляется сухое тепло.

— Фамилию Файерхолл здесь помнят.

Он переводит взгляд на мои руки: въевшаяся в складки кожи смазка, короткие ногти, след недавнего пореза.

— Судя по ним, семейную традицию вы не бросили.

— Они бы расстроились, если бы я начала доверять чужим расчётам.

— Ваша мать сказала почти то же самое. Только гораздо длиннее.

Профессор указывает на кресла.

— Садитесь. И давайте обойдёмся без героизма. Я люблю его в учебниках. В кабинете предпочитаю факты.

Ксандр устраивается на краю кресла и сразу достаёт тетрадь. Сажусь прямо, положив руки на колени, как перед разбором незнакомого механизма.

Вольфган занимает место справа. Его ладонь остаётся на спинке соседнего кресла. Вейнхарт замечает это, но продолжает разговор.

— Вольфган передал краткое описание, — начинает он. — Неизвестный человек, направленный удар, потеря сознания, первые изменения. Затем полное обращение и удерживающий контур.

Я поворачиваюсь к капитану.

— Краткое?

Вольфган выдерживает взгляд.

— Я опустил твоё мнение о качестве дорожного кофе.

— Тогда отчёт неполный.

— Это была единственная часть, не относящаяся к угрозе жизни.

Уголок рта профессора едва вздрагивает.

— Исправим при следующем издании. А пока я задам вопрос, который вам не понравится.

Он складывает пальцы домиком.

— Кровь пахла иначе?

Пальцы на коленях напрягаются. Перед глазами возникает красная полоса на ладони, затем кровь на палубе. Я помню не только запах — направление, тепло, расстояние.

— Да. У запаха появился рисунок. Раньше я чувствовала кровь. Теперь вижу в ней отметку на чертеже.

Вейнхарт кивает.

— Остальные запахи усилились?

Отвечать не хочется. Стоит произнести это вслух, и новые ощущения становятся частью меня официально. Уши дёргаются раньше, чем я успеваю их удержать.

— Да.

— Боль, страх, сильные магические следы?

Я вспоминаю холодный след в небе.

— Да.

Профессор берёт нож для писем, накрывает его лоскутом тонкой ткани и проводит пальцем по поверхности. Металл исчезает из виду, но его очертания остаются под материей.

— Представьте, что ткань — ваш оберег. Пока механизм под ней движется ровно, снаружи ничего не заметно.

Он нажимает на рукоять. Металл приподнимает ткань.

— Резкий удар меняет форму поверхности. Кровь, страх, боль, сильная магия, переутомление, приближение полнолуния — всё это увеличивает давление изнутри.

Ксандр подаётся вперёд. Край тетради упирается в стол.

— Оберег не подавляет изменённое восприятие?

— Подавляет. Уменьшает громкость, но не лишает слуха.

Я касаюсь камня.

— Значит, если я что-то чувствую, он ещё не сломан?

— Это означает, что внутри стало громче, чем он способен заглушить.

Ксандр уже пишет следующую строку.

— С приближением полнолуния станет хуже?

— Честнее, — поправляет профессор. — «Хуже» говорят те, кто надеялся на вежливую катастрофу.

Он снимает ткань с ножа и возвращает оба предмета на место. Потом встаёт, берёт с полки тонкую книгу и раскрывает её сразу на нужной странице.

— Перед нами индуцированное обращение. Сделанное намеренно.

Значит, печать рассчитывали заранее: выбирали силу удара, способ закрепления и нужный результат. Пальцы сцепляются на коленях.

— Кто?

— Имя появится позже. Сначала нужно понять, что именно он пытался создать.

— Меня, — отвечаю я. — Только в другой форме.

— Нет.

Вейнхарт кладёт книгу передо мной. На странице два человеческих силуэта соединены сложной вязью. Один прорисован чётко. Второй расходится множеством линий, которые входят в первый и возвращаются обратно.

— Вас он не создавал. Вы уже существовали. Он встроил в вас вторую систему и заставил обе пользоваться одним телом.

Ксандр склоняется над рисунком. Карандаш зависает в воздухе.

— Двойной контур?

— Ближе к договорному. Только согласия одной стороны никто не спрашивал.

От этих слов узор на странице становится хуже кандалов.

— Не называйте её зверем, — продолжает профессор. — Страх любит простые названия. Эта форма способна ждать, учиться и искать свободу.

Под рёбрами проходит слабая волна. Мысль о форме, способной ждать и учиться, вызвала отклик, которого тело прежде не знало.

Вейнхарт переводит взгляд с рисунка на моё лицо.

— Она уже пользовалась вашей памятью?

— Я не знаю.

— Предлагала мысли?

Пальцы холодеют. Голод было бы легче узнать. Голод приходит из тела и требует простого.

На краю сознания возникает слово:

Интересно.

Оно звучит с привычной интонацией, без чужого шёпота или голоса. Так могла бы подумать я сама — если бы знала, что мысль принадлежит мне.

Мысленно называю другие предметы: стол, окно, книгу перед Вейнхартом. Ничего.

Затем думаю о Ксандре — под рёбрами сразу натягивается невидимая нить. Воздух входит резче, хвост ударяет по ножке кресла.

Профессор наблюдает за мной.

— Что произошло?

— Я подумала о Ксандре.

Брат перестаёт писать. За стёклами очков расширяются зрачки; карандаш сильнее вдавливается в бумагу.

— И оно прислушалось, — говорю я.

Вейнхарт кивает.

— Оно пробует вашу память на ощупь.

Во рту становится сухо. Я выпрямляюсь.

— Мой брат удержал его ритуалом.

— Да, — отвечает Вейнхарт. — И поступил правильно. Не пытался победить то, природу чего не понимал. Удержал форму, распределил нагрузку и остался рядом, когда повторный всплеск был наиболее вероятен.

Ксандр опускает глаза в записи и поправляет уже ровно лежащую страницу.

— Контур был нестабильным. Я ошибся в одной опорной точке.

— И всё равно удержал.

— Если бы Вольфган не вернулся и не замкнул сигнальный камень…

— Помощь не отменяет вашу работу, молодой человек.

Профессор накрывает пальцами верхний край тетради. Карандаш замирает.