Судьба в облаках

— Когда ты вернулся, он ещё был там?

— Нет.

Ответ выходит коротким и слишком ровным.

— Меня задержали в конторе. Отчёт, повторный разбор экспедиции. Я отправил записку, но курьер принёс её обратно: дверь была заперта.

Вольфган поправляет манжету. Пуговица находится в правильной петле, однако он проверяет её ещё раз.

— Когда я добрался до мастерской, уже стемнело. Калитка была открыта. Ты лежала во дворе.

— Следы были?

— Один человек. Мягкая обувь, узкая подошва. Вошёл через служебную калитку и ушёл там же. На камнях остался серый налёт — след магической печати.

Большой палец снова касается пуговицы.

— Я сказал, что вернусь к обеду.

— Ты не мог знать, что на меня нападут.

— Не мог. Но меня не было рядом.

— Вольф.

Он поднимает взгляд.

— Человек пришёл подготовленным. Он знал дом, твой сигнал и владел магией. Это сделал он. Не ты.

— Я понимаю.

— Ты сейчас просто повторяешь за мной. А сам продолжаешь считать, на сколько часов опоздал.

Он проводит большим пальцем по костяшке. Кожа там содрана, в неглубоком порезе запеклась кровь.

— Я нашёл тебя без сознания, Клэр.

Правильного ответа у меня нет.

— Но нашёл, — отвечаю я.

Вольфган поднимает голову.

— Нашёл, — повторяет он.

Ветер трогает край его рубашки. Внизу выпускает пар ночной локомобиль.

— Почему я на корабле?

Вольфган снова собирается. Вопрос возвращает ему задачу.

— Дом был открыт, защитные линии не отвечали. Я не знал, что нападавший оставил внутри. Перенёс тебя сюда после осмотра врача.

— Врача?

— Судового. Он проверил место удара, дыхание и реакцию зрачков. Повреждения, которое могло бы объяснить потерю сознания, не нашёл. Через шесть часов осмотрел тебя снова.

— И?

— Сказал, что ты спишь слишком спокойно для человека с таким пульсом.

— Обнадёживает.

— Мне тоже не понравилась формулировка.

Он кивает на каюту.

— На «Сапсане» я контролирую два входа. При необходимости могу поднять корабль и уйти со стоянки.

За ушами снова тянет. Я прижимаю пальцы к шее.

— Ты не приходила в себя почти сутки.

Мысль падает тяжело и сразу занимает всё свободное место.

— Сколько?

— Двадцать один час.

Я отсчитываю их назад. Нападение произошло ещё до наступления темноты; значит, Вольфган провёл на корабле всю ночь и почти весь следующий день.

Теперь я замечаю ту же утреннюю рубашку, расстёгнутый ворот и засохшую грязь на рукаве. Щетина стала темнее, под глазами легли новые тени.

— Ты всё это время был здесь?

— Я отходил отправить записки.

— Значит, почти всё.

— Корабль сам себя охраняет хуже, чем утверждает изготовитель.

Ответ слишком подробный, чтобы считаться возражением.

— Кому записки?

— Ксандру и магистру.

Я киваю на линию у порога.

— Это твоя работа?

— Готовый гильдейский контур. Я замкнул его сигнальным камнем.

— Сам?

— Замкнуть готовую схему способен любой человек, который умеет читать инструкцию и не наступать на линии.

— Ксандр был бы глубоко оскорблён таким определением магии.

— Именно поэтому я не собираюсь ему рассказывать.

Я присматриваюсь к контуру. Под мелом мерцает тонкий свет. От линии тянет сухим воском, солью и озоном.

Ноги начинают дрожать. Я опускаюсь на ограждение, пока они ещё позволяют сделать это самостоятельно.

Вольфган садится рядом. Он меня не касается, но свободную руку кладёт на доски возле моего бедра — успеет подхватить, если палуба снова уйдёт из-под ног.

Так и происходит. Я хватаю его за запястье и сжимаю кожаную манжету. Он поворачивает руку ладонью вверх.

Когда горизонт выравнивается, я его отпускаю.

— Голова.

— Понял.

Внизу пар вырывается из трубы и растворяется над улицей. Где-то на юге скрипит грузовая мачта. Ночной воздух приносит запах угля, мокрого железа и реки.

Головокружение проходит, но запах Вольфгана остаётся непривычно резким. От портупеи тянет мокрой кожей и холодным металлом; от рубашки — чаем, корицей и печёным яблоком. Я различаю можжевельник из дорожного кофра и кедр, впитавшийся в обшивку «Сапсана».

Раньше всё это смешивалось в один знакомый запах, заметный лишь тогда, когда Вольфган склонялся над верстаком. Теперь я могу определить источник каждого оттенка.

Я сжимаю ограждение. Моё тело начало работать иначе.

— Клэр.

Я не сразу поворачиваюсь.

— Ты меня слышишь?

— Да.

Вольфган ждёт. Ответ его не убеждает.

Я отворачиваюсь к городу. Бирмингем по-прежнему шипит паром и гремит механизмами, но сквозь уголь, мокрое железо и речную сырость я всё ещё чувствую Вольфгана рядом.

Ксандр появляется перед рассветом. Поднимается по трапу почти бегом, одной рукой придерживая очки, другой — дорожный саквояж, набитый книгами. Рубашка застёгнута не на те пуговицы, рыжие волосы торчат во все стороны.

Увидев меня на палубе, он резко останавливается. Плечи опускаются — только на секунду.

— Ты сидишь, — говорит он.

— В нашей семье сегодня день выдающихся наблюдений?

Ксандр не отвечает. Ставит саквояж на доски и опускается передо мной на корточки.

— Посмотри на свет.

Я послушно смотрю. Ксандр проверяет зрачки, пульс, место удара. Пальцы у него холодные и едва заметно дрожат.

— Ты ел? — спрашиваю я.

— Это не относится к обследованию.

— Значит, нет.

— Следи за светом.

— Я слежу. И осуждаю тебя одновременно.

Он поправляет очки.

— Координация?

— Возвращается.

— Тошнота?

— Нет.

Ксандр берёт из саквояжа блокнот и записывает ответы.

— Изменения слуха?

— Пока нет.

— Зуд?

— За ушами.

Карандаш останавливается.

— С обеих сторон?

— Да.

Он осторожно ощупывает кожу, затем переходит к контуру у порога. Долго рассматривает светлую линию, проверяет насечку на камне и только после этого разворачивает свёрток с серым налётом, который Вольфган соскоблил во дворе.

Несколько крупинок прилипли к стеклу. Ксандр подносит его к свету, потом снимает очки и начинает протирать их краем рукава.

— Ну? — спрашиваю я.

— Воздействие направленное. След закреплён печатью и связан с внутренним откликом.

— Каким?

— Пока не знаю.

Он надевает очки и снова смотрит на образец.

— Частицы не содержат активной магии. Они только сохраняют направление, как стрелка компаса после сильного поля. Значит, основное воздействие уже находится не здесь.

Палец Ксандра зависает над стеклом.

— А во мне, — заканчиваю я.

— Вероятно.

Вольфган отходит от ограждения.

— Что нужно, чтобы выяснить точно?

Ксандр закрывает образец пробкой.

— Архивы. Старые записи о магических метках, изменении формы.

— В Академии?

— Основной фонд закрыт. Копии хранятся в Гильдии, в Сансити.

Вольфган уже достаёт часы.

— Мой допуск откроет хранилище.

Он собирается лететь в столицу сразу и вернуться к полудню. Перед отлётом предлагает взять меня с собой. Формулирует это как разумную меру безопасности, но слишком часто смотрит в сторону гильдейского лазарета.

— Нет, — отвечаю я.

Вольфган застёгивает ремень портупеи.

— Тот, кто напал на тебя, знает мастерскую.

— Именно поэтому я не собираюсь отдавать ему ещё и дом.

— Речь не о доме.

— Для меня — о нём.

Он хочет возразить, однако смотрит на меня, затем на закрытую дверь мастерской.

— Почему ты хочешь остаться?

Вопрос звучит иначе, чем приказ: он действительно ждёт ответа.

— Здесь защита, инструменты и знакомое пространство. Со мной будет Ксандр.

Брат кивает.

— Я останусь.

Вольфган медленно выдыхает.

— Тогда никаких одиночных выходов. Если зуд усилится, вы уходите в дом и замыкаете внутренний контур. Сигнальный камень не трогать.

— Я умею обращаться с камнями, — говорит Ксандр.

— Я обращаюсь к женщине, которая считает запрет на работу неточной формулировкой.

— Справедливо, — признаёт брат.

Я смотрю на него.

— Предатель.

— Я исследователь. Мы зависим от достоверности наблюдений.

Ксандр проверяет старые линии, спрятанные в пороге и оконных рамах. Отец заложил медную сетку ещё при перестройке мастерской, мама настояла на камнях по углам, а брат позже вписал в конструкцию контуры.

Семейная версия здравого смысла: если уж строить дом, то так, чтобы незваному гостю пришлось сначала поссориться с инженерией, потом с магией и лишь после этого — со мной.

Вольфган вставляет сигнальный камень в углубление у порога. По щели между досками и камнем проходит тонкая пепельно-голубая линия, находит старую медь и замыкается по всему периметру.

— Если защита сработает, камень на «Сапсане» отзовётся, — говорит он.

У трапа Вольфган протягивает Ксандру сложенный лист.

— Здесь последовательность действий и сигналы Гильдии.

— Я умею поднимать тревогу.

Ксандр принимает лист с уважением, которого удостаивает только новая информация.

Я складываю руки на груди.

— Возвращайся с ответами, капитан.

— К полудню.

Вольфган сверяется с часами. На этот раз он назвал срок после расчёта маршрута.

«Сапсан» снимается со швартовов через несколько минут. Винты набирают ход, тросы уходят вверх, и тёмный корпус поднимается над крышами. Золотые линии на светлом аэростате вспыхивают в утреннем солнце.

Ксандр стоит рядом, пока корабль не исчезает за дымом.

На рабочем столе остаётся ещё одна записка Вольфгана — короткая, как перечень распоряжений:

«Не работай. Не трогай камень у порога. Если зуд вернётся — в дом, дверь на засов, ждать. И не спорь со мной, когда вернусь».

Без подписи и шутки. Только внизу маленькая галочка — след человека, который даже тревогу проверяет на правильность.

Я перечитываю записку дважды, затем кладу под пресс для чертежей. Ксандр читает её через моё плечо.

— Он забыл определить работу, — говорю я.

Брат берёт образец серого налёта и направляется к верстаку. Я перехватываю стеклянную трубку прежде, чем он успевает её открыть.

— Ты идёшь спать.

— Я должен наблюдать за изменениями.

— Наблюдать будешь, когда перестанешь видеть два верстака вместо одного.

— Я вижу один.

— Ты смотришь между ними.

Некоторое время Ксандр оценивает расстояние с болезненной серьёзностью.

Я ставлю перед ним хлеб, сыр и кружку чая.

— Сначала ешь. Потом спишь.

— Если состояние изменится, ты должна меня разбудить.

— Разбужу.

Он не двигается.

— Обещаешь?

— Ксандр.

— Это не ответ.

— Обещаю, — говорю уже без насмешки. — Если зуд, запахи или боль усилятся, я разбужу тебя сразу.

Плечи Ксандра немного расслабляются. Он съедает хлеб, выпивает чай и уходит в свою комнату при мастерской. Дверь оставляет приоткрытой.

К десяти утра на вторую площадку приводят небольшой гильдейский курьерский дирижабль. Его должны были доставить ещё вчера для замены кормового крепления, но расписание Гильдии переживает события мира с завидным равнодушием.

Я собираюсь только принять корабль и проверить, не развалится ли он на площадке. Пять минут, не больше.

Пилот протягивает мне ведомость.

— Сказали оставить до завтра.

— Оставляйте. К механизму не прикасаться, паровой клапан не открывать.

— Нам велели разгрузить ящики.

— Тогда разгружайте ящики и радуйтесь, что они не прикручены к двигателю.

Пилот оглядывает меня, решает не спорить и уводит людей.

Я обхожу корпус, проверяю натяжение тросов и поднимаюсь на нижнюю площадку. За воротами стучат колёса экипажей, в соседнем цехе ругаются на паровой подъёмник, в трубе над крышей низко гудит давление. Всё привычно.

На кормовом креплении виден сухой серый налёт. Сначала принимаю его за графитовую пыль. Такие следы остаются после долгой стоянки рядом с подъёмными механизмами. Потом замечаю, что частицы лежат слишком ровно — тонкой дугой вокруг болта.

Точно такой же налёт Вольфган соскоблил с камня во дворе.

Я замираю, не касаясь крепления. Курьерский корабль всё утро простоял на моей площадке, а до этого несколько дней находился в гильдейском ангаре.

Я отступаю. Нужно разбудить Ксандра.

Поворачиваясь к лестнице, задеваю пальцем острый край скобы. Короткая боль проходит по руке.

— Проклятье.

У ногтя собирается маленькая капля крови. Обычный порез. У механика руки в царапинах треть жизни.

Я достаю ветошь, но серый налёт на креплении шевелится. Частицы собираются ближе друг к другу и вытягиваются тонкой линией к моей руке.

Я отдёргиваю ладонь. Запах крови достигает меня раньше боли. Под маслом, смолой и горячим металлом проступает тёплый солоноватый след.

Во рту собирается слюна.

Сглатываю и смотрю на каплю возле ногтя. Желудок не сводит от отвращения. Тело требует наклониться ближе и вдохнуть ещё раз.

Я зажимаю палец ветошью и спускаюсь с площадки.

Резьба на креплении. Царапина на скобе. Узел на тросе. Я перечисляю детали, возвращая мыслям форму.

За ушами начинает тянуть. Давление быстро превращается в боль.

— Ксандр!

Голос срывается и тонет в шуме соседнего цеха.

До комнаты брата всего несколько шагов, но ноги разворачивают меня обратно к дирижаблю. Я упираюсь ладонью в стену и пытаюсь перенести вес на другую ступню. Мышцы сопротивляются, будто команда пришла не от меня.

Запах крови тянет к площадке. Вдох застревает в горле.

Останавливаюсь у стены и упираюсь в неё ладонью.

— Нет.

Боль сгибает пополам. Колени ударяются о доски. Сначала жжёт под кожей, потом в костях, затем сразу везде. Пространство сжимается до пола, собственной руки и бешеного пульса.

Я поднимаю пальцы. Ногти вытянулись, потемнели и заострились.

Когти.

Моргаю до боли в глазах. Изображение остаётся прежним.

По запястью проступают чёрно-рыжие волоски — сначала редкие, затем всё гуще. Зуд за ушами раскалывается. Изнутри давит новая форма, и кожа натягивается под ней.

— Нет…

Собственный голос пугает сильнее когтей. Низкий, сорванный, незнакомый.

Я пытаюсь стереть шерсть, содрать её вместе с сажей и кровью. Пальцы скользят по волоскам, паника бьёт в виски.

Нужно к Ксандру.

Я добираюсь до лестницы и хватаюсь за перила. Когти царапают дерево. Нога цепляется за ступеньку, пол подлетает навстречу, воздух выбивает из груди.

Несколько секунд я лежу, вцепившись в доски. Этого не может быть. Сейчас пройдёт.

Над площадкой нарастает гул винтов. По высоте звука я узнаю «Сапсан» ещё до того, как его корпус закрывает свет над окнами. Вольфган заходит на стоянку слишком быстро и выпускает швартовочные захваты почти над самой крышей.

Он вернулся к полудню.

Я пытаюсь подняться, но тело наливается тяжестью. В голове шумит, давление растёт. Металл снаружи отвечает ударом швартовочного захвата. По палубе проходят быстрые шаги. Звенит лестница.

— Клэр!

Голос Вольфгана прорезает шум. Низкий, собранный, без паники.

Я хочу ответить. Из горла вырывается хриплый звук.

Вольфган появляется в дверях и резко останавливается. Его взгляд проходит по окровавленной ветоши и задерживается на моих руках.

Он опускается на колено.

— Клэр. Посмотри на меня.

Я хочу сказать: «Не командуй». Получается только судорожный вдох.

В двери дома появляется Ксандр. Он налетает плечом на косяк, поправляет очки и уже через секунду опускается рядом со мной.

— Не трогай, — выдавливаю я.

Слова царапают горло. Вольфган убирает протянутую руку.

— Не трогаю.

Он не отводит глаз от моего лица.

Ксандр подходит ближе.

— Ксандр, — говорит Вольфган. — Что тебе нужно?

Брат опускается на колено.

— Освободи место. Убери металл от линии и не входи внутрь после замыкания.

Вольфган одним движением отбрасывает ключ и ветошь, затем отступает ровно настолько, насколько требуется. Мел скребёт по доскам.

— Клэр, останься в центре, — говорит Ксандр.

Его голос тихий и точный. Только дыхание сбивается после каждой линии.

— Я стараюсь.

— Знаю.

Он достаёт из кармана первый камень и ставит у моей правой руки. Второй ложится за спиной. Третий — возле ступеней.

В воздухе поднимается запах соли, мокрого камня, бумаги и воска. В нём узнаётся Ксандр — привычная тишина библиотеки, нарушенная озоном.

— Что происходит? — спрашивает Вольфган.

— Воздействие меняет форму. Мне нужно отделить его импульс.

— Ты сможешь?

Мел в пальцах Ксандра на мгновение замирает.

— Должен.

Он заканчивает окружность. У порога отзывается сигнальный камень. Тонкий звук проходит по мастерской и попадает точно в начальную точку контура.

Линия замыкается серебристым светом, воздух вокруг меня натягивается — по контуру проходит первый удар.

Ксандр резко втягивает воздух. Его плечо дёргается, пальцы с мелом прижимаются к полу. Нагрузка находит второй конец.

Боль под кожей не исчезает. Когти врезаются в доски, запах крови остаётся слишком ярким. Но движения замедляются. Между импульсом и телом появляется узкий промежуток.

Достаточный, чтобы снова испугаться.

— Ксандр…

Он поднимает голову. Очки съехали на переносицу. По виску стекает пот.

— Я здесь.

По линии проходит новый удар. Камень возле его руки вспыхивает, и пальцы брата сводит судорогой.

Вольфган делает шаг.

— Не входи! — голос Ксандра впервые срывается. — Если разорвёшь линию, я не удержу повторное замыкание.

Вольфган останавливается у самого света. Каждая мышца напряжена, но он остаётся снаружи.

Мысли начинают рваться. Голоса отдаляются, слова теряют форму. Кто-то снова зовёт меня по имени.

Я открываю глаза шире. Вижу белую полосу мела на дрожащих пальцах Ксандра. Его лицо уже белее линии, а правая рука плохо слушается.

За контуром стоит Вольфган. Он тянет ко мне ладонь, но останавливает её в нескольких сантиметрах от моей щеки.

Ждёт разрешения, которого я сейчас не могу дать.

Контур вспыхивает, и последним исчезает лицо брата.

Часть 1 «Поломка». Глава третья

«Если след однажды зацепился за живое тело, дорога перестаёт быть выбором. С этого момента важно не то, куда человек хочет идти, а кто уже знает, где он находится».

— Закрытая памятка Гильдии исследователей о магических маяках

Темнота держит меня где-то ниже комнаты. Голоса доносятся сверху, приглушённые и неровные. Ксандра узнаю сразу и держусь за его голос, пока сознание медленно возвращается.

— …если температура снова поднимется?

— Гаси контур сразу.

Брат говорит быстрее обычного, тщательно отделяя слова друг от друга. От него пахнет белым чаем, бумагой, чернилами и свечным воском. Через равные промежутки шуршит ткань: Ксандр поправляет рукав, скрывая дрожь в руке.

Откуда я это знаю?

Второй голос ниже. Спокойствие в нём держится на усилии.

Вольфган.

Корица, печёное яблоко, кожа и холодный воздух помогают вспомнить, где верх. Хочется поверить: достаточно вдохнуть глубже — и всё станет как прежде. Не становится.

По рёбрам прокатывается жар. Тело дёргается, стремясь развернуться, и контур сразу стягивается вокруг груди. Давление нарастает, пока движение под кожей не затихает.

Веки поддаются не сразу. Комната собирается из пятен, теней и тонкой полосы света под дверью.

Потолок знакомый. Моя спальня при мастерской.

Облегчение длится один удар сердца. Затем возвращается память: серый налёт, кровь на пальце, когти, серебряная линия на досках и лицо Ксандра, ставшее белее мела.

Руки взлетают перед глазами. Светлая кожа, короткие ногти со сбитыми краями, под одним — тонкая полоска масла. Передо мной снова обычные человеческие руки.

Я сажусь и хватаюсь за край кровати. Комната уходит в сторону. Голова ноет, колено перетянуто бинтом. На мне широкая мужская рубашка с закатанными рукавами, пахнущая кедром, кожей и едва заметной корицей.

Лучше не думать, что произошло с моей одеждой и кому пришлось решать эту задачу.

Разбираю пальцами спутанные волосы и натыкаюсь на мягкую шерсть. Осторожно ощупываю макушку.

В человеческом теле этому взяться неоткуда.

До зеркала добираюсь, держась за стену. Отвернуться хочется сильнее, чем посмотреть, но неизвестность уже успела собрать в голове варианты один хуже другого.

В зеркале — моё лицо, только собрано оно будто по испорченному чертежу. Волосы спутаны, на коже свежие царапины, серо-зелёные глаза стали светлее.

Из волос торчат рыжие лисьи уши. Они поворачиваются вслед за каждым звуком и прижимаются к голове, когда за стеной хлопает дверь.

Опускаю взгляд. За спиной медленно движется пушистый хвост.

— Пресвятые дирижабли…

Поворачиваюсь боком, наклоняю голову, подхожу ближе к зеркалу. Отражение послушно повторяет каждое движение. Прибор работает исправно; не верить показаниям не получится.

Уши поворачиваются к двери раньше, чем я слышу шаги. Тихие и осторожные. Ксандр с детства ступает так, когда несёт нечто хрупкое или надеется не встретиться с последствиями собственного эксперимента. Запах бумаги и чернил становится ближе.

Щёлкает ручка.

Брат входит в тёмном жилете и рубашке со стоячим воротником. Ученический знак младшего мага висит на цепочке у лацкана. Очки съехали на переносицу, зачёсанные назад волосы уже растрепались. Под голубыми глазами залегли серые тени, у нижнего века лопнул сосуд.

Судя по виду, после вчерашнего он так и не лёг.

Он останавливается у двери. Взгляд быстро проходит по моему лицу, рукам, ушам и хвосту.

— Привет, сестрёнка, — произносит он своим обычным негромким голосом. — Скажи, что сейчас болит.

Я не могу выбрать, с чего начать.

— У меня уши.

— Вижу.

— И хвост.

— Тоже вижу.

— Тогда зачем ты спрашиваешь, что болит?

Ксандр поправляет очки.

— Потому что наличие хвоста не исключает головной боли, нарушения координации или внутреннего кровотечения.

Ксандр уже потянулся за блокнотом. Значит, собирается измерять, записывать и делать вид, что хвост можно внести в таблицу.

— Объясни, что происходит.

Последние слова выходят тише, чем я хотела. Ксандр делает шаг ближе, но не подходит вплотную. Смотрит на мои уши и ждёт, пока они перестанут прижиматься к голове.

Из коридора доносится второй голос:

— Клэр.

В дверях стоит Вольфган. Волосы ещё влажные после умывания, рубашка та же, в которой он вернулся вчера. Он открывает рот, замечает мои уши и на несколько секунд забывает приготовленную фразу.