Судьба в облаках

Пальцы сильнее сжимают ткань рубашки. Этого разрешения ему хватает. Второй поцелуй выходит дольше, и Вольфган наконец выдыхает, будто всё это время удерживал воздух.

За дверью остаются гостиничные часы, контур и приближающееся полнолуние. Под ладонью чувствуется тепло его плеча, на губах — крепкий чай.

Тело расслабляется быстрее сознания. Эта лёгкость пугает, но отстраняться пока не хочется.

Вольфган не торопится и после каждого движения оставляет мне возможность остановиться. Впервые между нами нет ни верстака, ни штурвала, ни привычного обмена колкостями.

Он немного придвигается, забыв о ране. Повязка натягивается, и Вольфган резко втягивает воздух.

Сразу отстраняюсь.

— Задела?

— Нет.

Ответ перебивает новая гримаса. Ладонь скользит к груди, между пальцами расползается тёмное пятно.

Повязка снова промокает.

Запах крови накрывает раньше, чем удаётся отвернуться. Камень обжигает кожу, уши поднимаются, хвост напрягается.

Воздух распадается на железо, тепло и открытую рану. Под рёбрами возникает уверенное движение вперёд.

Ближе.

— Клэр.

Голос Вольфгана становится ниже. Он говорит коротко, не позволяя боли сбить ритм.

— Посмотри на меня.

Пытаюсь поднять глаза, но внимание снова соскальзывает к тёмному пятну на повязке.

— Рана разошлась.

— Я жив. Сдвинулась повязка, только и всего.

Он медленно протягивает руки.

— Я возьму тебя за запястья.

Ответить не получается. Вольфган медленно смыкает пальцы поверх рукавов.

— Держу руки, не тебя. Слышишь?

Удаётся кивнуть. Хватка остаётся свободной, пока тело не подаётся вперёд, следуя за пульсом под его кожей.

Тогда Вольфган сжимает запястья крепче.

— Считай со мной. Раз. Два. Три.

На первом счёте запах не исчезает, зато я узнаю шов на его манжете и царапину на костяшке большого пальца.

— Два.

Я слышу, как бьётся его пульс. Рядом. Слишком отчётливо.

— Три. Это я, Клэр. Ты меня знаешь.

Знакомый голос только усиливает тягу. Внутренняя форма узнаёт Вольфгана и воспринимает его близость как разрешение приблизиться.

Я резко дёргаю руками, пытаясь освободиться. Вольфган сразу разжимает пальцы и поднимает открытую ладонь, показывая, что больше не держит.

Из гостиной доносится треск — трескается свеча или разрывается одна из меловых линий. Дверь открывается, и на пороге появляется Ксандр. Он замечает кровь, потом мои руки и напряжённый хвост. Пальцы на дверной ручке сжимаются, лицо бледнеет.

— Вольфган, отойди.

Голос Ксандра осип от усталости. Каждое слово он произносит отдельно:

— Клэр, теперь смотри на меня.

Я стараюсь, но кровь держит внимание крепче любого приказа. Ксандр приближается медленно, держа руки на виду. От него пахнет белым чаем, бумагой, свечным воском и минеральной прохладой уже собранной магии.

— Я поставлю контур, — предупреждает он. — Не для того, чтобы запереть тебя. Нужно оборвать отклик.

— Не подходи…

Мой голос звучит ниже обычного, под словами уже проступает рычание.

Вольфган дёргается вперёд, собираясь встать между нами. Ксандр бросает на него короткий взгляд.

— Не сейчас.

Брат поднимает руку, и серебряная линия замыкается.

Холодный импульс входит под кожу, проходит вдоль позвоночника и стягивает мышцы. Комната качается. Ксандр сгибается, словно разряд сначала ударил его под рёбра, и одной рукой цепляется за косяк. Вторую он удерживает поднятой, хотя пальцы уже дрожат.

Контур проходит через него, прежде чем достигает меня.

Перед глазами остаётся лицо Вольфгана: тёмные глаза, напряжённый рот, кровь под воротником. Он уже тянется ко мне, хотя едва держится на ногах.

Затем комната выворачивается наизнанку, и под лапами оказывается мокрая земля.

***

Я бегу по лесу.

Он открывается чередой запахов и движений: влажная трава касается брюха, корни уходят под мягкий мох, вода шумит в низине, между стволами тянутся старые звериные тропы. Воздух обжигает лёгкие листвой, глиной и холодом.

Лапы легко набирают скорость и находят опору прежде, чем взгляд замечает камень или провал. Тело знает повороты этой тропы, хотя мне она незнакома.

Среди лесных запахов держится тонкий след яблочной кожуры. Ему здесь неоткуда взяться, но он цепляется за дыхание и за память о ладони у моей щеки.

Я пытаюсь не следовать за ним. Лапы всё равно несут меня дальше.

Ветки хлещут по бокам, влажная шерсть липнет к коже. Скорость вытесняет страх. Расстояние оценивается мгновенно, а движение следует за желанием без привычной задержки.

Впереди открывается обрыв. Внизу бурлит горная река, разбиваясь белой пеной о чёрные камни.

Край обрыва приближается, но лапы не сбавляют хода. Тело прыгает прежде, чем возникает команда остановиться.

На короткое мгновение земля исчезает, ветер бьёт в грудь, мышцы сами собираются перед ударом. Лапы находят противоположный край, когти входят в рыхлую почву. Оттолкнувшись от рыхлой земли, бегу дальше. Внутри поднимается чистая радость охоты.

Из горла вырывается долгий вой. Звук уходит между деревьями, и далеко впереди натягивается невидимая связь.

Под левыми рёбрами вспыхивает знак. Горячие штрихи проходят по коже изнутри, складываются в незнакомую вязь и тут же уходят глубже.

Вязь вспыхивает ещё раз, направляя меня дальше.

***

Возвращение начинается с холода простыни, металлического привкуса и тяжести камня на груди. Оберег больше не жжёт; теперь он удерживает границу с жёсткостью страховочного троса.

Открываю глаза. Потолок «Виктори» по-прежнему чист и до раздражения приличен.

Ладонь ложится на левый бок. Кожа цела, но под пальцами сохраняется тепло. Знак ушёл глубже и больше не виден.

На стуле у кровати сидит Ксандр. Локти упираются в колени, очки съехали на переносицу, рубашка помята. На манжете сереет след от карандаша. Пальцы дрожат, и брат уже не пытается это скрывать.

Контур по-прежнему замкнут через него: если я сорвусь снова, первым удар примет Ксандр.

— Не двигайся, — говорит брат.

Его мягкий голос стал шершавым от перенапряжения, поэтому просьба звучит тревожнее приказа.

— Поздно. Я уже существую.

Ксандр прикрывает глаза и ненадолго прижимает пальцы к переносице.

— Прости. Мне пришлось разомкнуть связь и погасить всплеск.

— Я догадалась по трогательному пробуждению. Не хватает только цветов и музыканта в шкафу.

Обычно он хотя бы оценил шутку. Сейчас уголки губ не двигаются.

— Где Вольфган?

Ксандр кивает на дверь в гостиную.

— Живой, упрямый и очень раздражающий. Значит, точно он.

Я начинаю подниматься. Брат кладёт ладонь мне на плечо, но не давит и не пытается удержать силой.

— Сначала послушай. Потом можешь вставать, ругаться и обвинять меня в академической жестокости.

— Читай отчёт.

Ксандр убирает руку и проводит ладонью по лицу.

— Камень удержал внутреннюю границу. Внешнюю я замкнул на себе и оборвал импульс. Удар прошёл по рукам до плеч.

Во время объяснения речь Ксандра ускоряется. Он перечисляет причины и последствия, словно отвечает на экзамене, а большой палец всё сильнее трёт центр ладони.

— Последствия?

— Пока онемение и слабость. Я погасил всплеск полностью, но, если это будет повторяться часто, слабость начнёт держаться дольше. Возможно, однажды не пройдёт до следующего удара.

— Это из-за меня.

Ксандр резко поднимает голову. Усталость никуда не исчезает, но взгляд становится жёстче.

— Из-за того, что в тебя вшили. Не назначай себя виновной деталью чужого механизма, Клэр.

— Очень братское «не смей».

— Я старался выразиться научно.

Он тянется к стакану, обнаруживает, что тот пуст, и с заметным разочарованием ставит обратно.

— Я видела лес. Не сон и не воспоминание. Я бежала в звериной форме и знала дорогу, хотя никогда там не была. Потом под левыми рёбрами появилась восточная вязь.

Ксандр сразу наклоняется ближе, но останавливает руку над моей рубашкой.

— Можно посмотреть?

Я киваю.

Между его пальцами вспыхивает тонкая серебристая линия. Он проводит ею над тканью вдоль нижних рёбер. Свет дважды дрожит на одном месте.

— След сохранился. Слабый, но рисунок чужой. Это не тот контур, которым Архимаг закрепил камень.

— Что он сделал?

Брат повторяет движение. Над тёплым участком серебряная линия дрожит и изгибается.

— Передал сигнал. Импульс ушёл наружу.

— Значит, маяк получил направление?

— Возможно. Или тот, кто его поставил, получил подтверждение, что вторичный контур пробудился в полной форме. Чтобы сказать точнее, мне нужно увидеть знак во время следующего всплеска.

— Великолепно. Значит, ради науки мне придётся снова превратиться в голодную лисицу и побегать по чужому лесу?

— Я предпочёл бы другой способ.

Ксандр открывает тетрадь и записывает несколько строк. Карандаш дрожит, поэтому буквы получаются крупнее обычного.

— Нам придётся изменить правила до того, как мы найдём сам крюк.

Я слежу за остриём карандаша.

— Первое правило: больше никаких поцелуев?

Он перестаёт писать и смотрит на меня поверх очков.

— Кровь.

— Что?

— Срыв вызвала кровь, а не поцелуй. Повязка разошлась, запах пробил действие оберега. До этого твои показатели менялись, но связь оставалась устойчивой.

На последних словах его голос становится резче. Ксандр закрывает тетрадь.

— Не отдавай этой конструкции ещё и право решать, к кому тебе можно прикасаться, — добавляет он. — Она уже распоряжается слишком многим.

Я смотрю на младшего брата, который едва держит карандаш, но всё равно нашёл силы не позволить мне спрятаться за удобным запретом.

— Запишешь это в журнал?

— Только если захочешь навсегда погубить мою академическую репутацию.

Дверь приоткрывается, и Вольфган входит, придерживаясь здоровой рукой за косяк. Рубашка застёгнута до горла — упрямая попытка собрать себя обратно и скрыть свежую повязку. Запах крови стал слабее.

Хвост напрягается раньше, чем успеваю это заметить. Ксандр сразу переводит взгляд на него.

— Сядь у двери. Не ближе.

Ксандр указывает на стул.

Вольфган послушно садится у стены. Сначала он встречается со мной взглядом, потом замечает спокойный камень и опущенный хвост. Плечи слегка расслабляются.

— Как ты?

— Плохо, но пока ещё я.

— Хорошо.

Я хмурюсь.

— Нет.

— Неудачное слово, — признаёт он.

Ксандр поднимается со стула слишком резко, качается и опирается ладонью о стол.

— Мне нужны вода, еда и хотя бы пять минут без новых несчастий.

На последнем слове голос срывается. Ксандр убирает дрожащую руку за спину, но мы оба это замечаем.

— Сначала еда, — говорю я.

— Клэр, я собирался…

— Это часть новых правил. Маг тоже ест, спит и сообщает, когда у него перестают слушаться руки.

Ксандр переводит взгляд с меня на Вольфгана. Тот молча кивает, впервые охотно поддерживая чужой приказ.

— Предатели, — заключает брат.

Мы с Вольфганом остаёмся вдвоём. Он смотрит на моё лицо, затем на губы и с заметным опозданием переводит глаза к окну.

— Ты мог умереть.

— Мог.

— Больше не повторяй. Мы составили правила, а я не люблю переделывать работу.

— Постараюсь.

Я провожу пальцем по холодному камню.

— Когда повязка разошлась, я почувствовала твою кровь. Какое-то время запах казался сладким.

Слово «сладким» застревает в горле. Внутренняя форма сразу отвечает:

Ещё.

По спине проходит дрожь

Вольфган выпрямляется, насколько позволяет рана, но не приближается.

— Тогда готовимся к следующему случаю. Усиленный контур, записи, запасные повязки и никаких испытаний силы воли.

— Ты говоришь о крови как о части снаряжения.

— Твоя кровь частью снаряжения не станет. Моя, по-видимому, уже стала.

Короткий смешок вырывается сам. Вольфган тоже улыбается, хотя движение сразу отзывается болью.

— В этот раз совпало слишком многое, — продолжает он. — Рана, страх, близость полнолуния. И я находился рядом.

— Ксандр сказал, что ты не причина.

— Я слышал.

— Подслушивал?

— Стены тонкие.

Вольфган снова смотрит на мои губы. На этот раз отводить глаза не пытается.

— Я не жалею.

Сердце сбивается с ритма, и на этот раз моё.

— О чём именно?

— Ты знаешь.

— Очень удобный ответ для человека, который требует сообщать все сведения сразу.

— Хорошо. Я не жалею, что поцеловал тебя. Жалею только, что испортил всё кровотечением.

— Действительно дурной тон.

— В следующий раз постараюсь выбрать обстоятельства лучше.

— Самоуверенно предполагаешь, что он будет?

Вольфган чуть склоняет голову.

— Надеюсь.

Сердце снова сбивается с ритма, но ответить я не успеваю: Ксандр возвращается со стаканом воды, хлебом и сыром. Движения стали медленнее, но тетрадь он всё равно несёт под мышкой.

Он ставит всё на стол и по очереди оглядывает нас: сначала Вольфгана, дисциплинированно сидящего у двери, затем меня.

— Почему здесь стало ещё больше недосказанности?

— Последствие лечения.

— Запишу как новый симптом.

Ксандр садится, откусывает хлеб и раскрывает тетрадь. По мере того как на странице появляются строки, его голос возвращает привычную академическую размеренность.

— Теперь распорядок. У нас пять дней.

— Насколько суровый?

— Достаточно, чтобы вы оба меня возненавидели. Усиливаем контур и начинаем журнал. Записываем каждый импульс камня: время, место, состояние, запахи, людей рядом и предполагаемое направление отклика.

— Даже если ничего не произошло?

— Особенно тогда. Отсутствие отклика тоже важно.

— Архимаг был бы тобой доволен, — говорю я.

Ксандр откусывает ещё хлеба и мрачно смотрит на меня.

— Не оскорбляй меня натощак.

Он делает новую запись.

— Никаких одиночных выходов, даже на минуту. Обычно именно эта минута потом занимает половину отчёта.

Карандаш поворачивается в сторону Вольфгана.

— Никаких самостоятельных переговоров с вооружёнными изменёнными.

Затем указывает на меня:

— И никаких попыток в одиночку спасать самостоятельных переговорщиков.

— Принято, — отвечаем мы одновременно.

Ксандр медленно поднимает глаза поверх очков.

— Ужасно. Вы снова действуете согласованно.

— Не привыкай.

— Поздно. Это тоже придётся занести в наблюдения.

Он переворачивает страницу и выводит наверху:

«Журнал откликов. День первый».

Ниже появляются три строки:

Кровь.

Сильное волнение.

Сигнальный контур.

Ксандр на мгновение задумывается, затем поднимает карандаш.

— Что-нибудь ещё?

Перевожу взгляд на Вольфгана. Он ждёт, но не торопит.

— Пока нет.

Ксандр записывает ответ и подчёркивает дату.

Часть 2 «Контур». Глава четвёртая

«Оберег не остановил обращение.

Задержка

реакции — одиннадцать секунд.

Эвакуация выполнена до замыкания полного контура».

— Из протокола полевого испытания Ксандра Файерхолла

Собираемся быстро — отдохнувшим не выглядит никто. Вольфган проверяет окна, засов, коридор и расстояние до пожарной лестницы. Двигается медленнее обычного, иногда придерживает рукой повязку, однако продолжает обход, пока не осматривает последний замок.

Застёгиваю плащ перед зеркалом. Лицо почти привычное, однако взгляд всё время перескакивает с двери на окно, с отражения Ксандра на руки Вольфгана и камень у горла.

Ксандр несколько раз проверяет застёжку сумки и выравнивает выступающий край тетради. Порядок вещей даётся ему легче, чем собственное состояние.

— Профессор ждёт, — напоминает Вольфган.

— А завтрак?

Ксандр поднимает свёрток с хлебом и сыром.

— Я предусмотрел.

— Ты добровольно взял еду?

— Не преувеличивай значение единичного случая.

После ночи голос всё ещё осип, однако Ксандр отвечает с прежней академической серьёзностью.

— Я горжусь тобой, — говорю я. — Ещё несколько лет, и ты начнёшь замечать существование сна.

— Не ставь передо мной несбыточных целей.

Внизу нас встречает безупречная улыбка портье. Его перо неторопливо выводит время в журнале, а взгляд замечает повязку и тут же возвращается к журналу. Кровь на пожарной лестнице, похоже, не относится к сведениям, которые принято обсуждать с постояльцами.

На улице Ксандр держится слева, Вольфган идёт чуть впереди и первым осматривает перекрёстки. Прохожие не замечают под его одеждой повязки и швов. Только мы видим, как иногда сбивается шаг: боль на мгновение перехватывает движение, после чего капитан выпрямляется и идёт дальше.

Та же привычка скрывать слабость есть и у меня, поэтому смотреть на неё особенно неприятно.

— Медленнее, — говорю я.

— Мы не опаздываем.

— Именно. Поэтому можешь прекратить парад раненых капитанов.

Вольфган оглядывается через плечо. По лицу проходит привычное возражение, но он удерживает его и всё-таки уменьшает шаг.

— Ты сегодня подозрительно сговорчив.

— Мне наложили швы, а не удалили способность учиться.

— Хорошо бы это подтвердил независимый специалист.

Идущий слева Ксандр поправляет ремень сумки.

— Я готов провести исследование. Желающие для сравнения уже имеются.

Вольфган хмурится.

— Сначала съешь хлеб.

— Вот поэтому независимым специалистом будешь не ты.

У ворот Академии под кожей сухо щёлкает. Останавливаюсь; Ксандр и Вольфган реагируют сразу.

— Камень, — говорю я. — Короткий толчок. Без направления.

Ксандр поднимает руку к цепочке, однако оставляет между пальцами и оправой несколько сантиметров.

— Тяга? Запах? Слух изменился?

Прислушиваюсь к гулу экипажей, голосам у ворот и далёкому звону академических часов.

— Ничего. Только щелчок.

Ксандр достаёт журнал и делает запись прямо на ходу. Камень затихает так же резко, как отозвался, и это молчание успокаивает не больше самого сигнала.

Нас пропускают без лишних вопросов. Страж проверяет бумаги Вольфгана и пропускает нас, не задавая вопросов об обереге и дорожной сумке Ксандра. На верхних этажах воздух становится холоднее. Тёплое дерево сменяется светлым камнем, гул нижних коридоров остаётся далеко внизу. Здесь почти нет украшений: только номера хранилищ, предупреждающие знаки и закрытые двери.

У кабинета Вейнхарта стоит тот же молодой маг, который встречал нас накануне. Он коротко кланяется и отворяет дверь:

— Профессор ждёт.

Пальцы тянутся к цепочке, но удаётся остановить руку на полпути. Тревога перед осмотром уже не кажется приказом, которому необходимо подчиниться.

Сегодня Вейнхарт будет проверять оберег и то, как моё тело на него отвечает.

***

Архимаг встречает нас без вступлений. На столе разложены линзы, щипцы, шёлковые нити, иглы, флаконы с порошками и тёмная шкатулка, от которой тянет холодом глубокой шахты. Рядом лежат раскрытые книги, а между ними стоит чашка с давно остывшим чаем. На блюдце снова подсохла долька апельсина.

Вольфган успевает сделать один шаг к столу.

— Ночью Алекса Солум нашла Клэр. Она была вооружена, затем произошло обращение…

Вейнхарт поднимает ладонь.

— Полный отчёт передадите позже. Сейчас мне нужен порядок самого срыва.

Он переводит взгляд на меня и указывает на свободное место перед столом:

— Подойдите, Клэр.

— Всё началось со свежей крови, — говорю я, останавливаясь напротив него. — Перед этим были сильное волнение и прикосновение. Когда Ксандр замкнул контур, я оказалась в лесу в изменённой форме. Под левыми рёбрами вспыхнул восточный знак и передал сигнал наружу.

Ксандр подаёт журнал. Архимаг быстро просматривает записи, задерживаясь на времени каждого отклика.

— Хорошо. Вы начали записывать не только результат, но и порядок ощущений.

— Нам пришлось уточнить, что изюм тоже представляет опасность.

Вейнхарт переводит взгляд на Ксандра.

— Это существенно?

Брат сохраняет серьёзное выражение лица.

— Пока сведений недостаточно.

— Соберите больше.

Вейнхарт кивает так серьёзно, что становится понятно, у кого Ксандр научился превращать любую шутку в исследовательскую задачу.

Профессор достаёт монокль. По краю линзы идёт тонкая гравировка, напоминающая разрез сложного клапана.

— Камень.

— Что именно вы собираетесь делать?

Архимаг поднимает глаза. В его спокойствии нет раздражения оттого, что я задаю вопросы.

— Проверю оправу, внешний слой печати и следы вчерашней нагрузки. После этого решим, можно ли усилить оберег, не лишая вас собственной воли.

Последнее уточнение Вейнхарт произносит, глядя прямо на меня.

Снимаю цепочку и кладу её на стол. Без привычного веса на груди тело напрягается, звуки становятся резче, запахи подступают ближе. Ноги остаются на месте.

Архимаг рассматривает камень через монокль.

— Два действующих слоя: удерживающая печать Александра и полевая гильдейская оправа.

Он поворачивается к Вольфгану:

— Ваша работа?

— Да. Я установил оправу, Ксандр связал её с камнем во время первого удержания.

Вольфган достаёт потёртый кожаный футляр. В отдельных гнёздах лежат крошки кристаллов, металлические нити, два тонких инструмента и маленький компас для поиска магического отклика.