Судьба в облаках

Вспоминается запрет Архимага на прогулки по столице. Холл находится внутри гостиницы: достаточно спуститься, посмотреть на музыкантов и вернуться.

Перед глазами возникает кормовое крепление, которое я тоже собиралась лишь осмотреть. Тогда рассуждение казалось безупречным.

Ксандр после двух бессонных ночей наконец заснул. Будить его из-за одной неверной ноты не хочется, хотя нота уже несколько раз отозвалась в обереге.

На обороте листа Вольфгана я пишу:

«Спустилась в холл. Музыка отзывается в камне. За пределы гостиницы не собираюсь. Проверю и вернусь».

Над последней фразой задерживаюсь. Потом кладу записку на прежнее место, накидываю шерстяной плащ и застёгиваю пуговицу у горла.

У двери едва светится меловая линия. Когда я переступаю через неё, воздух отвечает коротким упругим толчком. Оберег теплеет, контур пропускает меня. Ксандр вздрагивает во сне и крепче сжимает шнурок мешочка.

У линии задерживаюсь. Ещё можно разбудить Ксандра и дождаться Вольфгана. После истории с креплениями второй подобный выход уже трудно назвать случайной ошибкой.

Снизу приходит седьмая нота. Холод тянется от камня вдоль позвоночника, и ноги сами делают шаг к коридору.

Дверь за спиной закрывается почти беззвучно.

В холле играет небольшой гостиничный ансамбль: скрипка, фисгармония, флейта и рояль. Пианистка держит неподвижную служебную улыбку и смотрит только в ноты.

Музыка течёт между пальмами в кадках, плюшевыми креслами и столиками с чайными парами. Постояльцы сидят небольшими группами: чиновники с дорожными папками, дамы в вечерних накидках, трое мужчин с гильдейскими значками на лацканах. Все разговаривают вполголоса, но слух выхватывает каждую ложечку, мехи фисгармонии и ноготь, щёлкнувший по фарфору. Приличный гостиничный вечер гремит, как мастерская с десятком плохо отрегулированных механизмов.

На стене висит доска объявлений: театральные афиши, расписание воздушных омнибусов, предупреждение санитарной палаты о ночной проверке коллекторных клапанов. Ниже приколот лист с печатью Бюро рисков. Аккуратная рамка, мелкий шрифт, слова «страховой случай» и «ответственность принимающей стороны».

Я подхожу к музыкантам. Седьмая нота возвращается, камень отвечает холодным толчком, а внутри поднимается желание приблизиться к роялю и найти источник звука. Слишком сильное желание для обычного любопытства.

Дама смотрит в ноты. Пальцы лежат правильно, однако нужную клавишу она всякий раз нажимает чуть сильнее остальных.

— Простите, кто выбирал программу?

Пианистка поднимает серые глаза. Зрачки расширены, на виске блестит пот. При вопросе её мизинец соскальзывает с клавиши.

— Музыкальные листы предоставляет гостиница, мисс.

— Сегодняшние тоже?

— Их принесли с вечерней почтой.

Руки застывают над клавишами. Скрипач бросает недовольный взгляд, и женщина сразу возвращается к мелодии.

— Кто принёс?

— Не могу знать, мисс.

Последние слова она произносит, глядя мне за плечо.

Я оборачиваюсь. Пожилой распорядитель поправляет салфетки на пустом столе и немедленно отводит глаза. За плечом пианистки висит небольшая табличка:

«Музыкальные вечера устроены при содействии Морского бюро рисков Э. Вейла».

Седьмая нота звучит снова.

Нужно вернуться наверх, разбудить Ксандра и отдать ему ноты. Поворачиваюсь к лестнице, но на третьем шаге седьмая нота проходит под рёбрами и тянет к стеклянным дверям.

У выхода ладонь ложится на холодную ручку.

Я вспоминаю обещание остаться в гостинице, и пальцы разжимаются. Следующая неправильная нота звучит уже внутри — тихим, уверенным побуждением проверить улицу. Рука снова берётся за ручку.

Только вдохнув холодный воздух, понимаю, что вышла прежде, чем успела принять решение.

К вечеру шум столицы становится ниже и плотнее. Зажигаются газовые фонари, мокрый камень отражает витрины, колёса экипажей и латунные номера домов. Из клапана парового обогрева вырывается белое облако; рабочий в кожаном фартуке ставит мелом отметку прямо на кирпиче.

Газетчик выкрикивает новости о заседании Центральной Палаты и повышении страховых сборов на воздушные перевозки. У аптеки женщина спорит с приказчиком о настойке от нервов. Мальчишка-посыльный несёт кожаную тубу с красной сургучной печатью. По мостовой катит омнибус; в освещённых окнах видны усталые лица пассажиров.

Люди проходят мимо, занятые своими делами. У входа приходится задержаться: собственное решение уже не отделить от команды, спрятанной в музыке.

Запахи лежат слоями: мокрый камень, угольный дым, горячее тесто, духи, лошадиная сбруя, свежая типографская краска. Пока они не режут и никуда не тянут.

Навстречу идут две девушки, по одежде похожие на модисток после смены: короткие жакеты, узкие юбки, шляпки с длинными булавками. Кружево у горла стоит дороже всего остального наряда, яркие броши не подходят для рабочей улицы, а тяжёлые сладкие духи скрывают запах кожи и металла.

По дороге обе успевают осмотреть вход в гостиницу, экипаж на углу и витрину напротив, используя отражение вместо прямого взгляда.

Взгляд одной цепляется за меня: плащ, дорожные брюки, сапоги. Не по месту.

Она делает шаг вбок ровно тогда, когда я собираюсь пройти. Наши плечи соприкасаются — легко, но намеренно. Камень холодеет.

Девушка смеётся и бросает подруге:

— Видишь? Чисто.

Они идут дальше, а слово остаётся.

Касание было проверкой. Девушка убедилась, что под видимым человеческим силуэтом нет ничего, во что можно случайно упереться, и подала кому-то знак двумя пальцами.

Раздражение вспыхивает сразу. Меня проверили на ходу и отодвинули, как предмет мебели.

Город становится громче. Духи бьют резче, угольная гарь цепляет горло, смех за спиной приобретает острый край. Голоса, пар, колёса, шаги и взгляды собираются в тугой клубок. Под ногтями возникает зуд, и я делаю шаг.

Среди угольного дыма и тяжёлых духов появляется знакомый запах кожаной перевязи, оружейного масла и корицы.

Уши вздрагивают.

Вольфган встаёт передо мной, не заслоняя улицу полностью. Оставляет пространство, но разрывает линию между мной и удаляющимися девушками.

— Клэр.

Низкий голос проходит сквозь шум.

— Посмотри на меня.

Фокусируюсь на его лице: тёмная прядь прилипла ко лбу, на воротнике блестят капли.

— Дыши.

После третьего вдоха пальцы разжимаются. Вольфган касается моего плеча, чувствует напряжение и сразу убирает руку.

— Ты следил за мной? — спрашиваю я. Голос звучит хрипло.

— Проверял охрану входов. Гостиничный контур сообщил, что кто-то вышел через нашу линию.

— И ты сразу решил, что это я?

— Сначала вернулся в номер. Потом прочитал записку.

— Значит, всё-таки умеешь пользоваться документами.

— В редких случаях.

Вольфган осматривает улицу. Девушки уже исчезли в гостинице. У фонаря двое мужчин в одинаковых пальто изучают одну афишу с таким усердием, что спектакль должен быть исключительным.

— Ты была права насчёт музыки?

— Каждая седьмая нота вызывает отклик. Листы принесли сегодня. Музыкальные вечера оплачивает бюро Вейла.

Я показываю на девушек, но у входа уже пусто.

— Одна коснулась меня и сказала: «Чисто».

Вольфган переводит взгляд на окна гостиницы.

— В номер? — спрашивает Вольфган.

Из холла снова доносится неправильная нота.

— Через главный вход не хочу.

Он смотрит на двери гостиницы, затем кивает на вывеску неподалёку — потемневший медный чайник и крыло дирижабля.

— Хозяина я знаю. Там есть выход в служебный переулок. Поедим, дождёмся конца музыкального вечера и вернёмся с другой стороны.

— Мне ещё нужно перестать хотеть кого-нибудь ударить.

— Еда помогает.

— Редкое сочетание безопасности и здравого смысла для столицы.

— Потому и ценю.

***

Внутри тепло. Пахнет жареным мясом, гвоздикой, крепкими напитками и яблочным пирогом. Корица на несколько минут теряется среди кухонных запахов, и различать Вольфгана по присутствию становится сложнее.

Он выбирает дальний стол, откуда видны вход, окно и дверь в служебный коридор.

Хозяин приносит жаркое, пирог, ломтики хлеба и чайник, не задав ни одного вопроса. Горячая еда постепенно заглушает остаточный звон в обереге. Первые несколько минут мы заняты только мясом, хлебом и чаем.

Когда на столе остаются пустая тарелка и один кусок пирога, я откидываюсь на спинку стула.

— Это было неприлично вкусно.

Вольфган смотрит на блюдо, затем на меня.

— Ты съела столько, что хозяин начал тревожно поглядывать на кухню.

— Механикам нужна энергия. Мы спасаем неблагодарных капитанов от падения.

— Один раз.

— Узел А3. Тонкая латунная пластина, сорванная резьба, трещина по шву.

Он опускает чашку.

— Ты помнишь номер?

— Я помню клиентов, которые не объясняют мне мою работу.

За день Вольфган успел растрепать волосы, на скулах проступила тень щетины, манжета выбилась из-под рукава сюртука. На ткани лежит крошка.

Он замечает мой взгляд, стряхивает её и только потом отвечает:

— А я помню мастера, который сказал: «Сейчас вам летать нельзя», — и впервые за месяц оказался убедительнее моего расписания.

— Значит, уважение началось с взаимного раздражения?

— С точного диагноза.

Я тянусь к последнему куску пирога.

— Он жизненно необходим зверю.

Улыбка Вольфгана исчезает. Он быстро осматривает соседние столики: двое грузчиков спорят у стойки, пожилой мужчина читает газету, хозяйка считает монеты.

— Не произноси это здесь громко.

— Почему?

Он наклоняется ближе. Голос становится тише, в нём остаётся только деловая точность.

— Есть люди, которым нужна кровь изменённых. Пока обращение свежее, она может на короткое время передать часть свойств другому человеку.

Аппетит исчезает, пальцы замирают над пирогом.

— Откуда ты знаешь?

Вольфган проводит большим пальцем по краю чашки. Первый круг, второй. На третьем останавливается.

— Я видел колбы, ящики, обозначения на крышках.

— В Гильдии?

— На закрытом маршруте. После одной из экспедиций.

Он выпрямляется, но прежняя капитанская собранность не возвращается. Только расстояние между нами становится больше.

— Мой брат был изменённым.

Конрад. До сих пор Вольфган говорил о нём обрывками: имя, северная экспедиция, маршрут, который не обсуждается.

Не тороплю. За стойкой звякает посуда, в печи оседает уголь. Вольфган поворачивает чашку ручкой к себе и долго не начинает.

— Конрад вернулся с Северной Марки изменённым. Обострились слух и реакция, прибавилось силы, раны заживали быстрее. Он говорил, что впервые за много лет чувствует себя по-настоящему живым.

Большой палец снова движется по чашке.

— Я хотел ему поверить.

Я чувствую, как сбивается мой пульс.

— Некоторое время он справлялся, — продолжает Вольфган. — Или мы оба называли благополучием всё, что ещё не сломалось окончательно.

— Что было потом?

— Он начал пропадать по ночам. Возвращался и не помнил нескольких часов. Потом исчез человек из экспедиционной группы. Через неделю — второй.

У Вольфгана меняется дыхание: короткий вдох, слишком долгая пауза.

— Конрад решил, что виноват. Ушёл, чтобы никому не навредить. По крайней мере, такую записку он оставил.

— Ты пошёл за ним.

Он поднимает глаза.

— Конечно.

Он отвечает сразу и отодвигает чашку, к которой так и не притронулся.

— Я нашёл лабораторию возле старого грузового дока. Кровь, расчёты, пустые держатели для колб. На столе лежали документы о перевозке. Конрада там не было.

За стеной проезжает экипаж, и стекло тихо дрожит.

— В этих бумагах было имя Вейла?

— Только инициалы, несколько страховых договоров и плата за утрату груза.

У меня сводит пальцы.

— Они страховали кровь?

— Груз.

Вот как это делается. Достаточно правильно назвать содержимое ящика — и никто не обязан спрашивать, кому оно прежде принадлежало.

— Ты не нашёл Конрада?

Вольфган смотрит в окно. В стекле отражаются лампа, край стола и его лицо.

— Нашёл. Но это уже был не он.

— Поэтому ты пытаешься закрыть меня от всего сразу?

— Поэтому я слишком поздно замечаю, когда начинаю не защищать, а удерживать.

— Я не Конрад.

— Знаю.

— И ты уже не тот человек, которым был тогда.

Вольфган переводит взгляд на меня.

— В этом я уверен меньше.

— Значит, придётся судить по поступкам.

Он едва заметно кивает.

— Я не хочу, чтобы всё повторилось, Клэр.

— Тогда не пытайся решать всё один.

Слово даётся ему тяжело:

— Знаю.

Я отламываю половину пирога и кладу на его блюдце.

— Ешь.

Он смотрит на кусок.

— Это врачебное предписание?

— Нет. Попытка заставить тебя хоть несколько минут не отвечать за всё помещение.

— Сомневаюсь, что пирог на такое способен.

— Проверим на опыте.

Вольфган берёт вилку, и доедаем мы уже молча. В окне я замечаю, как у соседнего крыльца мужчина в цилиндре пытается раскрыть зонт против ветра и проигрывает с достойным упорством.

***

Мы выходим в переулок за заведением. Фонари здесь стоят реже, вода шумит в желобах, мокрая брусчатка скользит под подошвами.

Вольфган смещается ближе к стене. Его ладонь касается моего локтя и мягко направляет меня в тень: мимо проезжает экипаж, свет из окон проходит по переулку и исчезает.

Где-то неподалёку хрустит мокрая щепка. Мы оба замираем, но камень не отзывается — только крыса перебегает между ящиками.

Вольфган устало закрывает глаза. Под фонарём видны дорожная пыль на воротнике, складка между бровями и напряжение у рта.

— Мне жаль, — говорю я.

Он открывает глаза.

— Чего?

— Что ты не спас брата.

Растерянность появляется на его лице прежде, чем он успевает её спрятать. Такого ответа он не ожидал.

— Мне тоже.

Вольфган моргает и несколько секунд молчит.

— Мне тоже.

Он делает полшага, поднимает руку к моему плечу и останавливается; оставшееся расстояние сокращаю сама.

Только тогда Вольфган обнимает меня. Ладонь ложится между лопаток, вторая остаётся у плеча. Мышцы по привычке напрягаются, но его руки не сжимаются сильнее. Постепенно удаётся расслабиться.

Под ладонью чувствуется ткань сюртука и ровное биение сердца. Вольфган дышит над моей головой медленно, будто тоже боится нарушить короткое перемирие.

Когда-то он впервые привёл «Сапсан» в мою мастерскую и с тех пор возвращался после каждой экспедиции. Сейчас это воспоминание удерживает лучше любых заверений.

— Omnia bene, — произносит он мне в волосы. На последнем слове ладонь между лопаток напрягается.

— Что это значит?

— Всё хорошо.

Я слегка отстраняюсь, чтобы видеть его лицо.

— Неправда.

— Поэтому и приходится повторять.

— Ты говоришь по-латыни, когда тебе плохо?

— Иногда.

— Капитаны вообще умеют страдать без особых приготовлений?

Он коротко смеётся. Смех отдаётся под моей ладонью.

Через несколько секунд становится слишком жарко. Отступаю, и Вольфган сразу опускает руки.

— Я тебя не понимаю.

— Это взаимно.

— Утешил.

Улыбка гаснет.

— Я не брошу тебя.

Пальцы Вольфгана сжимаются на краю рукава. Обещание звучит как приказ, отданный самому себе.

Вместо облегчения приходит тревога.

— Только не держи так, чтобы мне пришлось вырываться.

Он принимает слова без возражений.

— Постараюсь.

***

К «Виктори» мы возвращаемся служебными переулками, где столица перестаёт притворяться витриной: мокрый камень, задние двери, облупленная штукатурка, редкие фонари.

После разговора слух снова обостряется. Из общего шума выступают капли в водостоке, скрип засова и ткань чужого пальто, задевшая кирпич. Чем быстрее становится пульс, тем ближе подступают звуки.

Останавливаюсь. Вольфган успевает сделать ещё шаг, затем возвращается.

— Что?

Прислушиваюсь. В желобе шумит вода, у фонаря потрескивает газ. Ни шагов, ни разговоров, хотя до гостиницы меньше квартала.

Звук приходит справа: короткое смещение веса за каменной аркой, где никого быть не должно.

— За нами идут.

Вольфган не задаёт вопросов. Скользит к стене и жестом указывает на тёмную нишу у служебного входа.

— К стене.

— Ты сейчас успокаиваешь или командуешь?

— Командую. Злиться будешь потом.

Он расстёгивает сюртук, освобождая доступ к кортику на поясе. Я прижимаюсь плечом к холодному камню.

У бокового входа в гостиницу нас уже ждут.

Сначала я чувствую запах: мокрая шерсть, металл и духи с холодной горечью. Под ними — пот и нечто слишком близкое к моему собственному изменённому следу.

Из тени отделяется фигура в капюшоне. Короткий револьвер поднимается неторопливо, но ствол сразу находит мою грудь. Камень стягивает кожу холодом.

Внутри поднимается другое — горячее желание сократить расстояние и сломать руку прежде, чем палец нажмёт на спуск. Эта часть меня уже знает, чем заканчиваются разговоры с оружием.

Вольфган делает шаг и занимает линию выстрела, оставляя мне пространство у стены.

— Кто ты?

Из-под капюшона доносится женский смешок.

— Интересно. Ему нужна ты или твоя кровь?

Она сбрасывает капюшон. Серебристые волосы туго заплетены в косу, на светлом лице проходит тонкий шрам от виска к щеке. Холодные глаза следят за нами обоими, но палец на спусковом крючке мелко дрожит.

— Значит, правда, — говорит женщина. — Свежая.

Вольфган чуть опускает подбородок.

— Алекса Солум.

Женщина улыбается. Шрам тянет уголок губ выше.

— Всё такой же правильный, Стаффорд. Любимчик профессора.

Я смотрю на Вольфгана.

— Стаффорд?

— Потом.

Дрожь в её пальце усиливается, голос становится выше.

— Мне нужна она.

— Я никуда с тобой не пойду, — отвечаю прежде, чем Вольфган успевает решить это за меня.

Его плечо едва заметно смещается.

Алекса приподнимает подбородок и смотрит поверх него.

— Тогда объясни, как ты ещё говоришь собственным голосом.

— Сначала убери оружие, — низко произносит Вольфган.

— Мне нужны ответы. Сейчас. Иначе я не смогу вернуться.

— К кому? — спрашиваю я.

Ствол дёргается в мою сторону. Вольфган движется вместе с ним, не открывая меня для выстрела.

— К тем, кто ещё верит, что я принесу решение, — отвечает Алекса.

На слове «решение» голос ломается. Алекса сглатывает и перехватывает рукоять удобнее.

Я замечаю на её запястье край тёмного ремешка. Кожа вокруг натёрта, на внутренней стороне руки остаются круглые следы от креплений.

— Тебе что-то обещали?

— Власть над собой, — отвечает Алекса после паузы. — Сказали, что никто больше не назовёт меня больной и не запрёт. Что мне больше не придётся доказывать, что я ещё человек.

Она смеётся сухо, без веселья.

— Сначала они платили за кровь. Потом объявили каждое превращение долгом за лечение.

— Ты подписала договор? — спрашивает Вольфган.

— Согласие на наблюдение.

Губы кривятся.

— А получила расписку на собственное тело.

Пальцы на рукояти белеют. От Алексы пахнет потом и холодной горечью духов. Она продолжает держать спину прямо, хотя локоть уже дрожит от напряжения.

— Они записывают, сколько я помню после обращения, сколько приказов выполняю, как быстро заживают раны. Когда я забыла собственный адрес, в отчёте написали: «Память ослаблена, пригодность сохранена».

Последнюю строку Алекса произносит без запинки, тем же тоном, каким зачитывают номер дела.

Она кивает на мой оберег:

— Как его закрепляют? Кто сделал оправу? Почему ты ещё разговариваешь своим голосом?

— Ты была у Архимага, — говорит Вольфган.

— Я была везде, где могли сказать правду.

— Он отказал тебе?

Улыбка исчезает.

— Он приберёг помощь для тех, кого ещё можно спасти.

Свет цепляет роспись на её сапоге.

Та самая женщина, которая вышла из кабинета перед нами.

— Алекса, если бы ты хотела только поговорить, не стала бы ждать нас с револьвером.

— Если бы я пришла без него, вы бы остановились?

Я не отвечаю.

Вольфган медленно поднимает руки, показывая пустые ладони.

— Убери оружие. Мы выслушаем тебя. Ксандр осмотрит твой контур.

При имени брата Алекса вздрагивает.

— Маг?

— Исследователь, — поправляю я. — И мой брат.

Она смотрит на окна верхнего этажа. Камень у меня на груди пульсирует один раз, затем второй.

Алекса резко поворачивает голову к окнам верхнего этажа. Зрачки расширяются, дыхание сбивается, на шее проступает напряжённый тяж.

— Нет.

— Что происходит?

— Уже поздно.

Кисть с револьвером дёргается, ногти царапают рукоять.

Вольфган действует раньше, чем палец нажимает на спуск. Левой рукой перехватывает её запястье и отводит ствол к стене. Выстрел бьёт по переулку, каменная крошка сыплется мне на плечо.

Вольфган вдавливает большой палец в сухожилие. Пальцы Алексы разжимаются, револьвер переходит в его руку. Он нажимает защёлку, переламывает рамку и вытряхивает патроны на мостовую. Металл звенит по камню.

Алекса не пытается вырваться. Она смотрит на собственную ладонь: ногти темнеют и вытягиваются.

Вольфган убирает пустой револьвер за пояс, извлекает кортик и удерживает клинок у её горла, не касаясь кожи. Алекса закрывает глаза; под кожей на шее снова проходит судорога.

Вольфган замечает серый мазок у основания стены, затем оглядывает тёмные окна напротив.

— Место подготовили заранее. За нами наблюдают.

Он переводит взгляд на меня.

— Разбуди Ксандра и запритесь в номере.

— Ты останешься с ней один?

— Выведу её из жилого квартала и вернусь.

— Вольф…

— Если обращение начнётся у гостиницы, пострадают люди.

Я смотрю на Алексу. Ногти уже оставляют борозды на ладони. Она прижимает руки к груди, пытаясь удержать их.

— Сколько тебе нужно?

Вольфган оценивает проход, расстояние до набережной и часы на башне.

— Полчаса.

— Если через полчаса тебя нет, мы с Ксандром идём за тобой.

— Клэр…

— Это не спор о том, где мне безопаснее. Это уговор.

Он задерживает взгляд на моём лице.

— Полчаса. Вместе с Ксандром.

Последние слова добавляет нарочно.

— Не геройствуй.

Алекса хрипло смеётся:

— Поздно советуешь.

Вольфган убирает клинок от её горла, но сохраняет захват на запястье и направляет её к проходу, ведущему от гостиницы к складам у канала.

— В номер, Клэр.

***

Первые десять минут проходят у двери, следующие — возле окна. Через полчаса Вольфган не возвращается.

Ксандр спит на боку, отвернувшись к спинке дивана. После моего возвращения он только сменил положение и снова провалился в сон. Пальцы по-прежнему сжимают шнурок мешочка.

Разбудить его — и он пойдёт. Конечно. Даже если сил уже не осталось.