Судьба в облаках

— Лисёнок, — вырывается у него.

Хвост шуршит по покрывалу. Ксандр медленно поворачивает голову к капитану; Вольфган остаётся неподвижен, только на скулах выступает цвет.

— Нет. Не то слово. Прости. Клэр, тебе лучше сесть.

— Лисёнок?

Хвост за спиной резко взмахивает и ударяет по краю кровати. Вольфган следит за ним глазами.

— Я не выспался.

— Ты никогда не высыпаешься. Раньше это не заставляло тебя давать имена частям моего тела.

Ксандр снимает очки и прижимает пальцы к переносице.

— Если мы закончили выяснять терминологию…

— Мы только начали, — говорю я.

На правой ладони Вольфгана замечаю свежий ожог — узкую красную полосу. Он сразу убирает руку в карман, но поздно. Так обжигаются, если слишком долго держат активный камень и не отпускают, когда контур начинает отдавать накопленное тепло.

Под ногтями Ксандра забился мел, два пальца перевязаны узкими полосками бинта. Правую кисть он держит слишком неподвижно.

Страх отступает. Злиться на них обоих привычнее, да и хвост от этого хотя бы перестаёт дрожать.

— Сядь, — говорю Вольфгану.

— Я в порядке.

— Желательно на собственную руку.

Он не двигается.

— Кто держал сигнальный камень?

— Я.

— Пока он не начал жечь?

— Пока Ксандр не замкнул удерживающий контур.

Он перечисляет события по порядку, глядя мимо меня. Об ожоге не упоминает, хотя красная полоса на ладони говорит сама за себя.

— Решил, что одной чужой магии под моей кожей мало?

Челюсть Вольфгана напрягается.

— Решил, что тебя лучше не терять.

Ответ сбивает приготовленную реплику. Приходится отвернуться к зеркалу, но хвост уже опустился на пол и испортил попытку сохранить сердитый вид.

— Пожалуйста, сначала выслушай, — говорит Ксандр.

В зеркале отражаются торговые дирижабли за окном. Они идут обычным утренним маршрутом, сохраняя высоту и расстояние между корпусами.

— Что со мной случилось?

Ксандр подходит и аккуратно кладёт руку мне на плечо.

— Мы не знаем всего. Но часть воздействия удалось определить и остановить.

— Остановить или снять?

Он не отвечает.

— Что ты нашёл в столице? — спрашиваю Вольфгана.

Тот вынимает из внутреннего кармана сложенный лист, но не протягивает мне. Сначала смотрит на Ксандра, оставляя объяснение ему.

Брат надевает очки.

— В закрытой сводке это называется направленным обращением. Магическая печать создаёт узел, который закрепляется в теле и постепенно меняет его форму.

— Постепенно?

Я смотрю на хвост.

— У магов странное представление о скорости.

— Вчера изменение было сильнее, — тихо говорит Ксандр. — Значительно.

Уши прижимаются к голове сами.

— Как я выглядела?

Вольфган отводит взгляд к окну. Ксандр остаётся напротив меня.

— Ты стала выше и тяжелее. Комбинезон разорвался. На руках появились когти, тело покрылось рыжей шерстью. Изменилась форма лица.

На последних словах Ксандр сбивается и крепче сжимает дужку очков.

— Я узнавала вас?

Ксандр опускает взгляд на перевязанные пальцы.

— Не знаю.

Пальцы сами сжимают край рубашки. Лучше бы он солгал.

— Ты реагировала на голоса, но я не могу доказать, что понимала слова. После замыкания контура несколько раз пыталась вырваться.

Вольфган медленно добавляет:

— Ты остановилась, когда Ксандр позвал тебя по имени.

Брат качает головой.

— На секунду.

— Остановилась, — повторяет Вольфган.

Ксандр не спорит.

— В архивной записи изменение названо чёрным проклятием, — продолжает он. — В полнолуние подобные узлы усиливаются. Могут перехватывать реакции на страх, угрозу, голод и кровь.

— Перехватывать тело?

— Да.

— И меня?

Ксандр снимает очки. На этот раз не протирает их — просто держит в руке.

— Если узел продолжит встраиваться, ты можешь перестать отличать собственный импульс от вложенного.

Дыхание сбивается. Чужая воля уже умеет двигать моими ногами и тянуть тело к крови; однажды я могу принять её за собственное желание.

Отступаю к кровати и сажусь. Хвост тяжело ложится рядом.

— Что сделал контур?

— Вернул человеческую форму настолько, насколько смог, — отвечает Ксандр. — Остаточное изменение удержалось: уши, хвост, слух, обоняние. Возможно, есть и другие последствия, которые мы пока не видим.

— Он может вернуть остальное?

— Удерживающий контур не лечит. Он не разбирает узел, только мешает ему раскрыться полностью.

Слова даются брату тяжело.

— Если бы я знал, как снять проклятие, я бы снял.

— Ты за него платишь?

— Когда контур принимает нагрузку.

— Это я уже поняла. Сколько?

Ксандр поправляет перевязку на пальцах.

— Пока терпимо.

— Ты врёшь хуже Вольфгана.

— Благодарю, — отзывается капитан.

Я поворачиваюсь к нему.

— Это не похвала.

— В данных обстоятельствах беру всё, что предлагают.

Сухость возвращается в его голос осторожно.

Провожу ладонями по лицу. Новые уши одновременно ловят шорох рубашки Ксандра, шаг Вольфгана и воду, бегущую по трубе за стеной. Звуки накладываются друг на друга, мешая сосредоточиться.

Под рубашкой вспыхивает слабый свет. Вытаскиваю цепочку. На ней висит зелёно-голубой камень в тонкой металлической оправе. В глубине горит спокойный свет.

— Что это?

— Маскирующий оберег, — отвечает Ксандр. — Для большинства людей ты выглядишь как раньше.

— Я могу выйти на улицу с хвостом, а булочник пожелает мне доброго утра?

— Если не наступит на него.

Я смотрю на брата.

— Очень полезное уточнение.

— Оберег меняет восприятие, а не тело. Окружающие увидят привычный силуэт, но прикосновение почувствуют. В толпе нужно держать хвост ближе к ногам и не позволять людям задевать уши.

Хвост тут же оборачивается вокруг щиколотки.

— Он меня понимает?

Ксандр склоняет голову.

— Скорее, реагирует на твоё состояние раньше сознательного движения.

— Прекрасно. Теперь у моего раздражения есть отдельный указатель.

— Оберег накладывает поверх настоящей формы привычный образ, — продолжает брат. — Как второй чертёж на прозрачной бумаге. Взгляд достраивает ожидаемые линии и пропускает лишние.

— Закрашивает трещину.

— Да. Он не чинит и не защищает. Только убеждает окружающих, что отклонения нет.

От камня пахнет холодным стеклом, белым чаем и сухой бумагой после долгого хранения.

Ксандр берёт чистый лист, но карандаш над ним не опускает.

— Изменение не ограничилось внешностью, Клэр. Узел уже встроился в тело. Тебя…

Он ищет слово.

— Перековали.

Сжимаю оберег. Слово «перековали» режет сильнее, чем «прокляли».

Проклятие звучит как чужая грязь, которую однажды удастся смыть. С металлом всё сложнее: после ковки он сохраняет новую форму, пока его снова не нагреют и не обработают.

Вольфган замечает движение моей руки.

— Нам нужен профессор, — говорит он. — Маг, который работает с повреждёнными контурами и изменениями формы. Мы можем вылететь в Сансити сегодня и пройти прямо в Академию.

Он выдерживает мой взгляд.

— Если ты согласишься.

— А городские власти?

— Не узнают.

Ответ звучит слишком быстро.

— Почему?

Вольфган закрывает дверь и подходит ближе.

— Потому что, если тебя внесут в реестр изменённых, ты перестанешь быть пострадавшей. Сначала станешь случаем, потом — объектом карантина и строкой в протоколе.

В реестре рядом с именем появится номер. Проверяющие перестанут спрашивать согласие, а мастерская, работа и само нападение отойдут на второй план. Для городских властей останется изменённое существо, которое полагается закрыть, измерить и передать следующему отделу под подпись.

Комната сжимается до чужой рубашки на плечах, камня у горла и тяжёлого хвоста у ног.

— Изоляция, печати, стекло между тобой и остальными, — продолжает Вольфган. — Решения без твоего участия. Мы потеряем возможность действовать раньше, чем наступит полнолуние.

Вольфган говорит о нас как о команде, и возражать ему неожиданно не хочется.

Ксандр садится на край стула. Усталость наконец заставляет его согнуть спину.

— Если власти поймут, что это обращение, тебя начнут изучать. Сначала из лучших побуждений.

— А потом?

Ответ не нужен.

Я оглядываю комнату: стул с брошенной одеждой, коробку с запасными винтами, кружку у окна. Вчера это была моя жизнь. Сегодня вещи выглядят так, как выглядят перед отъездом, к которому никто не готовился.

— Я не могу просто закрыть мастерскую и исчезнуть.

— Можешь, — говорит Ксандр. — На несколько дней.

— Ты уверен, что на несколько?

— Нет.

Я поднимаю голову.

— Здесь я могу удерживать контур и ждать следующего всплеска, — продолжает он. — В Академии мы получим данные и помощь человека с опытом. Но лететь или оставаться — твоё решение.

Вольфган останавливается рядом, не нарушая расстояния.

— Я считаю полёт к профессору лучшим вариантом. Времени мало. Но, если ты откажешься, будем искать другой путь отсюда.

Правая рука Вольфгана остаётся неподвижной вдоль тела. Он ждёт ответа, хотя по напряжённым пальцам видно, чего ему стоит это ожидание.

— Хорошо, — отвечаю я. — Летим.

Его плечи едва заметно опускаются.

— Можно полностью вернуть прежний вид? — спрашиваю Ксандра.

— Не знаю.

Камень пульсирует под пальцами.

— Всё это нереально.

— Реальнее некуда, — говорит Вольфган. — Я не стану обещать, что всё будет хорошо. Обещаю другое: никто не будет решать за тебя, пока мы способны этому помешать.

Ксандр проверяет оберег, просит поднять руки, повернуть голову и пройти до стены. Следит за ушами и равновесием. К концу осмотра его пальцы дрожат уже заметно.

Я смотрю на пустую чашку у окна.

— Ты ел?

— Сейчас это несущественно.

— Неправильный ответ.

— Клэр, у тебя появились хвост и магический контур.

— А у тебя остался желудок. Не меняй тему.

Угол его рта слабо приподнимается.

— На кухне хлеб и сыр, — продолжаю я. — Съешь оба предмета. Полностью.

— Тебе самой нужно…

— Ксандр.

Он смотрит на меня, на хвост, обёрнутый вокруг ноги.

— Хорошо, — говорит он мягче. — Но потом ты тоже поешь.

— Договорились.

Ксандр уходит. Вольфган задерживается у двери.

— Лисёнок? — напоминаю я.

Он проводит ладонью по затылку.

— Не лучшее моё решение.

— А какие ещё варианты рассматривались?

— Ни один не успел пройти проверку.

— Значит, это было первое, что пришло тебе в голову?

Вольфган смотрит на хвост. Тот осторожно шевелится.

— Ты открыла глаза, и я впервые за сутки перестал ждать худшего. Слово вырвалось раньше, чем я успел его проверить.

— Ладно. Один раз прощаю.

Вольфган коротко кивает.

— Отдыхай, Клэр.

— Обработай руку.

Он машинально прячет ожог глубже в карман.

— Это приказ?

— Просьба.

Он вынимает обожжённую руку из кармана и осматривает красную полосу.

— Тогда выполню.

Дверь закрывается. В комнате становится тихо, а чинить впервые нечего.

Подхожу к зеркалу. Оно не возвращает контроль, но позволяет рассмотреть повреждения.

Уши настороженно поворачиваются на каждый звук. Хвост лежит за спиной тяжёлой рыжей дугой и раздражённо дёргается, когда пытаюсь прижать его ногой. Тело уже включило новые части в привычную схему. Сознание за ним не успевает.

— Ладно, — говорю отражению. — Без театра. Летим в столицу. На дирижабле. С хвостом.

Этого пока достаточно.

Переодевание занимает больше времени, чем я готова признать. Обычные брюки приходится распороть сзади и поставить две маленькие застёжки по краям отверстия. Пальцы знают работу, поэтому не дрожат.

Надеваю дорожный плащ. Он закрывает место соединения хвоста с телом, а оберег спрячет остальное от глаз. Хвост всё равно придётся держать рядом с ногой.

— Ещё и правила движения, — сообщаю ему. — Не путаться, не махать, не сбивать людей.

Он раздражённо ударяет по кровати.

Очень конструктивно.

Внизу меня встречает знакомый запах дерева, масла и металла. Мой нормальный мир.

Переворачиваю табличку на «Закрыто» и иду по списку: погасить горелки, запереть шкаф с чертежами, проверить окна, перекрыть пар. Пока руки заняты, голова держится.

На стойке оставляю родителям короткое письмо:

«Улетели с Ксандром в столицу по делам. Вернёмся скоро».

Над словом «скоро» перо задерживается. Всё же дописываю его и ставлю точку.

Перед выходом касаюсь верстака. Отец собрал его, когда мне было восемь, и сказал, что мастерская должна расти вместе с мастером. Мама позже вбила в правый угол маленький медный гвоздь от дурного глаза, хотя отец три дня доказывал, что он установлен не по разметке.

Гвоздь до сих пор там.

— Не вздумай развалиться без меня, — говорю мастерской. — Я вернусь.

Камень на шее отзывается коротким теплом.

«Сапсан» уже готов к вылету. Аэростат покачивается над площадкой, швартовочные тросы натянуты, из боковых труб выходит прогревочный пар. На корпусе открыты грузовой люк и дверь пассажирской кабины.

Ксандр держится чуть позади. Высоту он не переносит с шести лет. С виду собран, но руки спрятаны в рукава, и ткань подрагивает вовсе не от ветра.

Вольфган стоит у трапа и проверяет замки, тросы и крепления. Каждый фиксатор испытывает дважды, прежде чем перейти к следующему.

На одном из замков остаётся тонкая серая пыль — тот же пепельный налёт. Вольфган растирает частицы между пальцами. Лицо остаётся спокойным, однако сердце сбивается на один удар. Новый слух ловит это без спроса.

Раньше я бы ничего не заметила.

— Этот след был здесь, когда ты вернулся из Сансити?

— Нет. Перед вылетом я проверял крепления.

— Значит, кто-то добрался до корабля после посадки.

Вольфган достаёт платок, стирает налёт с перчатки и убирает ткань в металлический футляр.

— Или оставил его во время разгрузки. Ксандр изучит образец в пути.

Вольфган протягивает мне руку.

— Готова?

— В пределах разумного.

Я вкладываю пальцы в его ладонь. Он помогает подняться, но отпускает только после того, как я устойчиво встаю на трап.

Ксандр проходит следом, не глядя вниз.

— До кабины семь ступеней, — говорю я.

— Я умею считать.

— Тогда почему остановился на пятой?

Брат делает ещё один шаг.

— Проверял конструкцию.

Вольфган за моей спиной тихо выдыхает через нос.

— Ни слова, — предупреждает Ксандр.

— Я ничего не сказал.

— Ты подумал достаточно громко.

В рубке Вольфган занимает место у штурвала. Сквозь арочные окна видно, как винты начинают вращаться: сначала медленно, затем увереннее, собираясь в общий ритм.

Мастерская уходит вниз. Бирмингем превращается в карту из крыш, дыма и металла.

На взлёте под рёбрами натягивается тонкая проволока, оберег отвечает холодным жжением. Упираюсь ладонью в стену и выравниваю дыхание.

Стоит признаться, что мне плохо, и Вольфган посадит корабль, а Ксандр достанет мел. Пальцы крепче сжимают ремень с инструментами. Знакомый вес отвёрток и ключей помогает удержаться на ногах и вспомнить, что мои руки всё ещё умеют работать.

Ксандр вскоре уходит в нижнюю кабину, где стены ближе и небо видно только через небольшие окна. Садится за стол и тщательно раскладывает записи, пытаясь бумажным порядком удержать остальной мир.

Рубка небольшая, тёплая от дерева и латуни. Арочные окна вставлены в тяжёлые ободы, кожаные панели приглушают дрожь корпуса, в газовых бра ровно горит свет. Перед штурвалом теснится приборная доска: циферблаты, компас, рычаги, стрелки давления и высоты.

Вольфган прокладывает курс карандашом по бумажной карте. Никаких магических проекций — только линейка, расчёт и опыт.

У нас один язык. У него штурвал, у меня разводной ключ.

— Ксандр боится высоты и будет делать вид, что его тревожит исключительно устройство мира, — говорю я.

Вольфган ставит отметку на карте.

— Он плохо храбрится.

— Он умнее нас обоих.

— Ум не всегда броня. Иногда он лишь помогает быстрее понять, насколько всё плохо.

Колкость так и не находится. Сжимаю ремень с инструментами и проверяю привычное расположение ключей.

Вольфган спрашивает о высоте, но я слышу только начало. Уши поворачиваются к левому борту без моего разрешения.

Среди ровного гула винтов проступает постороннее движение воздуха. Ритм слишком лёгкий для двигателя и сохраняет расстояние, когда «Сапсан» меняет высоту.

Поворачиваю уши к левому борту, но звук уже растворяется в ветре.

К вечеру в арочных стёклах появляются звёзды. Я сижу у бокового окна и перебираю ремень с инструментами. Пока пальцы заняты пряжкой и потёртой кожей, голове сложнее расползаться по швам.

До столицы ещё несколько часов, потом Академия, профессор и поиски решения. Полнолуние приближается быстрее, чем хотелось бы человеку с хвостом и чужой магией под кожей.

Камень нагревается, замечая сбившийся пульс. В отражении стекла виден Вольфган. Он стоит у штурвала среди латуни и мягкого света ламп.

В отражении стекла взгляд Вольфгана направлен поверх приборов, к моему креслу.

— Давай договоримся. Я взрослый человек и сама отвечаю за свои решения. Надзиратель мне не нужен.

Вольфган проверяет давление в правой турбине и лишь после этого поворачивает голову.

— Хорошо.

Я жду продолжения.

— И всё?

— Нет. Теперь твоя часть: не изображай человека, которому ничего не страшно.

— Осторожнее, капитан. Это прозвучало заботливо.

Он медленно проводит большим пальцем по резному краю штурвала.

— Это так и было.

На последних словах голос у него садится. Подходящего ответа не находится.

Вольфган возвращается к приборам. Проверяет курс, двумя пальцами поправляет рычаг и ждёт, пока стрелка компаса успокоится.

— Твоя гордость переживёт дорогу, — продолжает он. — Меня больше интересует, переживёшь ли её ты.

— У тебя талант выбирать слова, после которых хочется бросить в тебя чем-нибудь тяжёлым.

Вольфган усмехается.

— Выбирай предмет без острых краёв. У нас высота.

Он кивает на штурвал.

— Хочешь попробовать?

Я перевожу взгляд с него на резной деревянный обод.

— Управлять?

— Да.

— Я разбираюсь в железе, а не в том, как этим железом командовать там, где любая ошибка становится последней.

— Управление — та же механика. Давление, сопротивление и правильное усилие.

— Любимая фраза людей, которые потом объясняют: «Я всё рассчитал, кроме падения».

Вольфган тихо хмыкает. Низкий звук растворяется в гуле двигателей.

— Я буду рядом.

Усмешка исчезает. Теперь он смотрит прямо, без нажима и привычной капитанской непреклонности.

— Вот это меня и беспокоит.

— Разумеется.

Он поднимает левую ладонь, принимая удар, и отступает. Освобождает место, но не уходит.

Осматриваю приборы, рычаги и карту, прижатую медными клипсами к панели. Потом подхожу.

Штурвал тёплый. Дерево отполировано ладонями, резной обод чуть шершавый. Через него проходит дрожь корпуса — общее движение винтов, тросов, газа в оболочке и ветра за стеклом.

Пока Вольфган держит управление рядом, «Сапсан» идёт спокойно. Затем он убирает правую руку.

Секунду ничего не меняется. После этого нос медленно ползёт вправо, увлекая за собой весь корабль.

— Ты отпустил!

Пальцы вцепляются в резной обод.

— Передал управление.

— Без предупреждения!

— Если бы предупредил, ты бы отказалась.

— Мы уходим с курса.

— На два деления. Двигатели исправны, аэростат держит высоту, а я никуда не делся.

Он стоит за моей спиной близко, но не касается. Голос становится суше и точнее:

— Не дёргай. Веди. Чуть левее. Легче. Ещё легче. Отпусти плечи. Смотри не на стрелку — на линию облаков.

Руки выполняют указания раньше, чем находится повод возмутиться.

Камень на шее отвечает коротким холодным жжением. Внутри срабатывает чужой ограничитель, отмечая резкое движение. Выравниваю дыхание и веду плавнее. Сейчас курс корабля — единственная прямая линия, которую можно удержать руками.

Это помогает.

Через минуту «Сапсан» возвращается на маршрут. Плечи постепенно расслабляются. Хочется удерживать курс ещё немного — хотя бы до следующей отметки на карте.

В детстве я представляла себя у штурвала большого дирижабля. Рядом — родители и Ксандр. Брат со временем предпочёл магию и библиотеки, а я осталась с ключами, заказами и городским допуском. Родители по-прежнему работают инженерами, и несколько дней назад их вызвали в командировку на Юг.

Позже я решила, что мечты о штурвале — детская ерунда, которую приличный механик перерастает вместе с короткими рукавами.

Не переросла.

— Не спорь с кораблём руками, — говорит Вольфган. — Он не любит резких доказательств.

— Я убеждаю его не убивать нас по глупости.

— Разумное начало переговоров.

Возвращаю ему штурвал. Ладони всё ещё помнят его вес и тёплую дрожь дерева.

На полке у стены замечаю жестяную коробку с вмятиной на крышке.

— Это что?

— Печенье.

Я смотрю сначала на коробку, потом на него.

— У тебя на боевом гильдейском дирижабле хранится печенье?

— Во-первых, корабль не боевой. Во-вторых, я не кружева с любовными стихами здесь складирую.

— Кружева стоит искать в другой коробке?

Вольфган снимает крышку и достаёт кривоватое печенье с тёмным краем.

— Ешь, пока я не передумал.

Я осторожно откусываю. Печенье сухое, с орехом, и пережило не один перелёт.

— Ты сам это приготовил?

— Нет. Иногда печёт старуха в доках, если я не спорю с ней о ветре и её внуках.

— Ты умеешь не спорить?

— Редко. Поэтому печенья мало и оно подгорело.

Смех вырывается неожиданно и поначалу больше похож на кашель. Через несколько секунд уже приходится прикрывать рот ладонью.

Вольфган закрывает коробку и оставляет её ближе ко мне. На короткое время остаются только подгоревшее печенье, ровный гул винтов и знакомое присутствие рядом.

Где-то вдоль корпуса раздаётся сухой щелчок. Не в шестернях и не в креплении. Звук проходит по обшивке короткой искрой.

Стрелка компаса дёргается вправо. Гильдейская сигнальная пластина под стеклом вспыхивает тусклым светом, а камень на шее отвечает холодным ударом.

Вольфган мгновенно переводит маленький рычаг у края панели в крайнее положение. Золотая стрелка на пластине гаснет.

— Что это было?

— Перепад во внешнем защитном контуре.

Перед ответом Вольфган проверяет сигнальную пластину ещё раз. Значит, собирается сообщить только безопасную часть.