Души шепчут на уши

Она продолжила:

— Про Общество Спиритов я знаю мало. Мадам Ханссендон и её семья отстранили меня от расследования, едва узнав о том, что я скрыла от них встречу с Форельскетом, хотя это и встречей назвать было сложно. Но прежде я сменила своего аватара ещё на несколько человек. Как души могли не противиться вселению меня в их тела? Ах, если бы я знала принцип работы этого ритуала, я смогла бы рассказать подробнее. Боюсь, что Вам придётся выбивать признания из самих его участников, словно зубы. Имена я Вам уже дала, но боюсь, что они сменили тела, как только расстались со мной. Слышала, их особняк продаётся по смешной цене. Что ж, матушка Фьелет всегда считала меня змеёй подколодной и предательницей их рода, хотя сама же отвела меня в подземелье. Я могу рассказать лишь о том, что переживала прежде, и как это влияет на меня. Я могу рассказать, как люди продолжали жить уже без той души, что нашёптывала им всё это время, чего да как делать.

Представьте себе закрытую дверь. Древнюю, старинную, без каких-либо замков и ручек. Она заперта от Вас с другой стороны тем, кто за ней живёт, и он не собирается Вас впускать. Вам там не место — Вы чужая и нежелательная особь, которую никто не ждёт. Странно вообще, что Вы отыскали дверь к чьей-то душе и стучитесь в неё. Лабиринты закрытых комнат скрыты от человека, и по ним позволено расхаживать лишь одному существу — смерти. У той найдётся тысяча поводов и крючков, чтобы соблазнить Вас открыть ей двери и впустить её. У неё все невидимые ключи, собранные в связку. Ключи от сердца каждой души. Она носится с ними и, звякая одним о другой, они издают незабываемый звон — песню смерти. Вот почему, когда человек в шаге от того, чтобы покинуть мир живых, утверждает, что видит и слышит смерть. Это души, приоткрывшие свою дверь и подглядывающие в щёлочку, смотрят, как к ним на встречу шагает костлявая и трясёт своей связкой. Я слышала, что Общество Спиритов заключило сделку со смертью, дабы успешно пользоваться её методами и подчинять души своих аватаров. Так вот, проводя ритуал и выбирая следующую жертву, мы таким образом находили именно её дверь в бесконечном лабиринте душ. Заклинание заставляло её прислушиваться, словно к шагам приближающейся смерти. Мы шептали на уши. Моя душа повторяла заговор, проговаривая его и усыпляя бдительность моей жертвы, и когда та открывала замок с обратной стороны и заглядывала — я просила меня пустить. Я умоляла согреть меня пламенем, горящим в камине дома души, поверившей, что её нежданный гость имеет что-то, чего она желает. Я обещала ей дать это, я обещала помочь. К каждому сердцу найдётся ключ. К каждой двери можно достучаться...

Все они чего-то жаждут, ищут и верят, что к ним являются ангелы и творят чудеса. Я была чем-то вроде хранителя их сокровенных желаний. Была их путеводителем по судьбе. Иногда их тайные, запрятанные глубоко в сердце мечты всплывали перед моими глазами, и я делала для них то, на что те никогда не решились бы в одиночку. Взять ту же Кори. Бедная официантка не знала, как отделаться от насильника, и я помогла ей от него избавиться навсегда! Надеюсь, что до того, как он выйдет из тюрьмы, её жизнь сложится наилучшим образом. Так вот: наши души, тех, кто выбирал аватаров, шептали в тонкую щель двери обещания лучшей жизни, и в отличие от продвинутых членов Общества Спиритов, я свои клятвы выполняла. Я делала их жизнь лучше. Взять того же бомжа Джека!

Что же, когда моя душа входит в дом моего аватара, он словно становится суетливым и заботливым хозяином, готовящим для меня чай и отрезающим кусок морковного пирога. Я же разглядываю убранство его квартиры с той скрупулёзностью, которая присуща вредной и назойливой соседке: фотографии в рамочках, книги на полках, клубок со спицами, орущий телевизор и немытая кружка. Хозяин дома по-прежнему занят стряпнёй, ведь я не ухожу даже после того, как расспрашиваю его о всех новостях и делах его родственников. Несчастная душа продолжает суетиться и мечется по комнате, махая передо мной веником. Я тем временем заглядываю в сервант и, найдя там спрятанные в вазочке карамельные конфетки, говорю душе:

— Послушай, что ты можешь мне ещё предложить, кроме этого?

Душа начинает метаться. Она убирает в шкафах, моет пол, готовит первое, второе, третье... И так я из постоянного гостя превращаюсь в уже привычного ей сожителя. Свободно брожу по квартире, заглядывая в каждую комнату и засовывая нос в каждый угол. Душа меня выгнать не может, ведь это сама она пригласила меня войти внутрь и открыла дверь. Когда я живу через своего аватара, он или она уверены, что действия, совершаемые мною, — её собственные. Она не слышит моих мыслей, и ворох своих у неё роется в голове, будто назойливость мухи. Она действует по наитию. Знакомые места и привычные люди остаются в памяти и после того, как я покидаю её тело. Она до конца жизни будет верить, что делала что-то, руководствуясь своими решениями. Душа, я имею в виду. А когда мне приходится ввязывать аватара и извлекать из него выгоду, незнакомые обстоятельства и места практически выветриваются, как душный пар из духовки. Словно мы вместе пекли пирожки и устали, присев на плюшевый диван, поедая нашу стряпню. Ничего не вспомнит душа из того, что ей не положено знать. Вот почему я никогда не пользовалась личными телефонами и прочей техникой, оставляющей следы и признаки моего вмешательства. Ох, не знаю, как объяснить лучше. Думаю, мне стоит продолжать рассказывать свою историю, и, возможно, Вы сами поймёте, в чём дело! Говорю же, что я была лишь адептом Общества Спиритов по стечению обстоятельств. За что мадам Ханссендон, вероятно, поплатилась. Но я благодарна ей, ведь теперь у меня есть собственный особняк, в котором я могу допивать свои остатки бренного бытия, как дешёвый портвейн, тоннами хранящийся у бывшего владельца винодельни...

Надеюсь, я доступно объяснила, и Вы меня понимаете! Не всегда удается выразить словами собственные мысли. Человеческий язык слишком примитивен и не подходит для подобных историй, но другого я не знаю. Итак, если Вы не против, я продолжу, ведь мне стало немного легче. Спасибо, что слушаете. Я действительно Вам благодарна. Мне так не хватало этого — простого человеческого понимания. Все мои беды — результат неправильных знакомств, но сейчас не об этом. Я продолжу...

Итак, я уставилась на Трактора. Тот не отлипал от девчонки. Нет, Кори, трахайся с ним потом сама — мне действительно некогда сегодня... Я была занята делом и решила ждать до победного. Официантка выглядела уставшей, но мне стало наплевать на её самочувствие. Желание увидеть Форельскета преобладало над здравомыслием, логикой и вызывало недоумение окружающих:

— Вы точно не хотите вернуться домой? — тон Трактора стал таким нежным, будто мы с ним провели пару недель на море, а теперь пора возвращаться, но я упорно этого не желала:

— Нет, а что? — напротив, я пугала суровостью. Да, это можно простить. У Кори уважительная причина — шов на голове:

— Может, спросите соседей, не оставлял ли вам... — он затянулся, но тут же поправился: — Этот гандон, как обычно, оставлял ключи какой-нибудь кошатнице-бабушке с нижнего этажа, чтобы Вы выкупили их у неё за деньги?

Кажется, виски с утра — это плохая и пагубная привычка моей страдающей души. А тут ещё и Кори со своими слезами радости, что на неё обратил внимание кто-то, кроме абьюзера и альфонса. На ступеньках послышались шаги. Я мгновенно протрезвела, безумно надеясь, что сюда заявился сам Форельскет:

— Эй, кто там? — голос моего собеседника сорвал все предвкушения появления бывшего.

— Трактор, это ты? — шаги остановились, и я приуныла.

— Да, пытался починить провода, — он утер губы и приложился к виску. Я тоже прибухнула, понимая, как глупо было надеяться. Шаги уверенно двинулись вниз по лестнице, и ещё один байкер оказался в Лютне:

— Она дома, отвёз её, потом решил вернуться. На всякий случай.

Мне вдруг стало неловко. Чёрт, что я здесь делаю? Что, чёрт возьми, Кори делает в этой дыре? Ах да, она зависает вместе со мной, пьяной и готовой на авантюрные, глупые попытки найти растаявшую тень того, кого я до сих пор люблю. Голова разболелась так, что мне казалось, я вот-вот потеряю сознание. Но нет, не сейчас, не сегодня — не тогда, когда я так близка к разгадке! Я уверена, он явится, он придёт. Но ноги предательски дрожали, а уставшая официантка готова была свернуться калачиком под стойкой и заснуть. Я же оставила балаганить нежданных посетителей и завсегдатаев бара, забыв даже предложить второму выпить. Мне необходимо немедленно принять кофеин в этот ослабленный и капризный организм. Никаких поблажек, Кори! И пока руки отчаянно пытались нащупать в темноте газовую комфорку и отыскать пакет угандского кофе с цитрусовыми нотками, в полумраке закрытого «Лютня» я поддавалась воспоминаниям о первой встрече с Форельскетом, и пальцы сами знали, что делать. Чайная ложка, вторая, третья: это так напомнило мне нашу первую ночь! Он — длинноволосый рокер в чёрной косухе, под которой футболка «Металлика». Я нигде не слушала всерьёз такую музыку — только ради него, ради нашего сближения. Мы были молоды, и он единственный из компании отличался симпатичным вытянутым лицом. С ним ещё был этот чертов товарищ, засевший в другой комнате с девицей. Я не знала и никого не запомнила из его мнимых сподвижников, мне было хорошо только с ним. С того дня мы начали встречаться, а все хохотали и завидовали ему: как он, обдолбыш, умудрился покорить меня, стройную красавицу-сиротку. Меня же ненавидели все девчонки, считая гламурной принцессой в объятьях заколдованного чудовища. Да, с тех пор я ненавижу неформалов. С тех пор рокеры для меня — табу.

— Эй, Кори, кажется, Ваши ключи от квартиры обронил тот ублюдок!

Глава 6. Пьер

У меня начиналась паранойя. Во-первых, кофе ударило в голову не хуже виски. Во-вторых, поразительные способности Трактора наталкивали меня на разные мысли. Например, какова вероятность того, что Форельскета знают в этих кругах? Он уже давно не является частью сего гнусного общества. Когда-то, возможно, его еще помнили под мнимым именем Пьер. Странное прозвище для мускулистого красавца, чем-то схожего на Юрки Пекка, знаменитого солиста The 69 Eyes. Тогда от этих готичных ублюдков все сходили с ума, и я тоже. Группа отъявленных любителей ночной жизни прикатила в наш город из Хельсинки на обыкновенном поезде, и фанатки, прознав об этом, каким-то образом умудрились прилипнуть к ним и ночевать в их номерах отеля. Они потом хвалились, кто с кем переспал, но я в такие байки не верю. Может, потому что сама была по уши влюблена в своего героя и сердцееда, рассказывающего мне наизусть Оскара Уайльда "Портрет Дориана Грея". Вот чем он меня взял! Не заманчивой внешностью, не обилием кубиков на прессе, даже не жаркими поцелуями при луне, а обычной человечностью. Он был сострадательным гуманистом и мыслителем, канувшим в небытие эпохи рыцарей, знающих толк в доблести и желании во что бы то ни стало защитить свою честь и достоинство! Возможно, поэтому ему и дали такую кличку с французским шармом, чтобы подшутить и застыдить, но он не обращал внимания на нападки своих пещерных корешей. Пьер — это имя незнакомо даже Фьелет. Она не знает, каким был ее муж еще задолго до их фатальной встречи. Я же смогла разглядеть раненую душу художника, который, как ни странно, кисти в руках не держал, зато как красиво читал прозу и стихи. Но в эти моменты, когда Форельскет заносчиво цитировал одноименного нарциссичного персонажа, а его собутыльники смеялись над ним, лишь мне удалось разглядеть, что на самом деле хотел сказать мой возлюбленный. За привлекательной внешностью его ониксовых глаз скрывался мальчишка, боящийся потерять себя. Он неоднократно повторял мне, что чувствует, как каждая минута, проведённая в этом мире, лишает его возможности быть собой. Словно кто-то насильно заставляет его становиться пропащим и эгоистичным ублюдком, чтобы соответствовать ярлыкам этого общества. Тогда я лишь украдкой, опасаясь его депрессивных наклонностей, списывала всё на дурную компанию, с которой мы водились.

На первом курсе колледжа мы стали жить вместе в тесной комнатушке моей общаги. Фьелет тогда перевелась учится в Лондон. А для меня это было самое счастливое время и одновременно самое ужасное. Форельскет устраивал попойки, чтобы не растерять своих друзей-неудачников, а я проклинала его за глупость и отсутствие желания строить семью. Мы много ругались. Возможно, это и склонило его к изменам. Тогда я была глупой и всё принимала близко к сердцу. Мне снился кошмар накануне нашей разлуки, после которой мы практически не встречались, аж до того самого момента, пока Фьелет не умудрилась от него забеременеть, когда снова вернулась в город. Впрочем, только сейчас мне кажется...

Эльскет замолчала. На минуту комната погрузилась в гробовую тишину, в которой лишь слышались шаги прохожих с улицы, заставляя прислушиваться и осознавать, что время всё ещё существует. Вэнди, не отрываясь, смотрела на гостью:

— Продолжайте, прошу вас... Любая мелочь может послужить зацепкой. Магия работает по такому принципу, что она оставляет свои следы ещё до зачатия ребёнка. Что уж говорить о связи двух влюблённых!

Девушка с платиновыми волосами смотрела на ведьму, словно та читала её мысли, и, как какой-то психотерапевт, принуждала делиться даже самыми бредовыми идеями:

— Мне тогда приснился сон...

— Помните, о чём?

— Словно видела его вчера.

— Так расскажите!

— Хорошо. Я прошу Вас не думать, что я немного не в себе. Каждое утро я просыпалась от одного и того же сна. Долгие месяцы я переживала во сне встречу с любимым, с которым мы каждую ночь ложились в постель, обнимаясь за руки, и засыпали. И я снова и снова, будто встречала его впервые! Одного одинешенького, без косухи и длинных патлов. Я встречала Пьера, и мы разговаривали часы напролёт. Затем мы вместе засыпали и просыпались уже в постели наяву, а я всё не могла поверить, что он и вправду мой парень. Но в тот последний роковой день разлуки мне впервые приснился другой сон. Точнее, я не спала вовсе. Около семи часов утра, когда Пьер уже поднялся с кровати и стучал тарелками на кухне, а за окнами отчётливо бил колокол, я продолжала оставаться в постели. Мы жили в общежитии в центре Копенгагена, и башня городских часов находилась прямо над нашим корпусом. Обычно она звенела одним единственным колоколом, ровно на ноте до. Четвертная пауза, и так они чередовались, пока не пробьют, сколько положено. В то утро, лёжа в кровати и слыша копошение любимого на кухне, испытывая стыд за то, что не я готовлю ему завтрак, я уже собиралась вставать. Но тут до меня донёсся перезвон колокола. Ровно семь утра, а он затянул унылую мелодию вместо привычного монотонного боя. Эта полифония заставила меня слушать, не отрываясь от подушки: до, до, ми, ми, восьмыми и протяжная си. Затем снова это повторялось, словно песня похорон какого-нибудь кролика, который умирает на руках Королевы Дании, и вся ее свита теперь оплакивает эту потерю. И пока я слушала, моё сознание провалилось в другое измерение.

Нет, я не спала. Краем уха я слышала, как мой любимый заворачивает смереброды в фольгу и, вертясь у конфорки, почти закончил свои дела. А я уже была далеко от него. Я провалилась в пустоту, из которой меня, словно чьей-то рукой, выдернули в совершенно иную реальность. Я оказалась на остановке, мимо которой сновали автобусы в обе стороны. Где-то промчался поезд. Я огляделась: толпы народу облепили будку и ждали автобуса, а я вцепилась в забор, будто тротуара мало. Где я? Люди были обычными, схожими на людей, а я, как легла вчера в клетчатой пижаме, так и стояла в ней, прямо босиком и с нечесаными волосами. Глаза пытались объяснить происходящее и наткнулись на билборд через дорогу: "Привет, Эльскет, мы тебя ждали!" Чёрт бы Вас побрал, тех, кто заказывал такие надписи: "Добро пожаловать в город!" Я наконец спустилась с маленького заборчика, ведь автомобиль, промчавшийся мимо, чуть меня не снёс. И как только я ступила босой ногой на асфальт, ко мне сразу же подскочил мальчонка: курчавый и милый, а одет словно старина Джек. Его шоколадные локоны не вязались с бордовой клетчатой рубашкой и подранными штанами. Подведённые глаза и обветренные губы навели меня на мысль, что он из этих эмо. Хотя все рокерские субкультуры, когда их ещё было полно, разгуливали по центру Копенгагена — я давно уже не видела таких. А когда мы ездили в Мальмо, там вообще все улицы были в готах. Так вот, гляжу я на этого неформала, а ему на вид лет 15 от силы. Подросток дружелюбно, но так, чтобы не улыбаться и не выходить из своей роли любовного мученика и образа эмоционального торчка, зашептал:

— Добро пожаловать. В город Вы можете попасть через мост.

Я машинально заглянула ему за спину, а там настоящий дворец! В жизни не видела такой красивой мостовой: ониксовый мрамор возвышается, словно какая-нибудь арка, и, ныряя в тоннель, я ускорила шаги на метров пятьдесят. Потом пустилась бегом, ожидая увидеть прелестные пейзажи, и не обманулась. Парниша увязался за мной, но я была так поглощена своим внезапным появлением здесь, что забыла просто-напросто спросить его имя. А после даже не вспомнила, что он всё это время ходил за мной по пятам, словно охраняя меня от какого-то зла. Я оглянулась по сторонам: величественный мост растянулся к обоим берегам и застыл посреди будущего океана, а вдалеке пёстрая изумрудная зелень островков. Подобные я потом лишь видела на Окинаве в Японии, когда мы с Фьелет отдыхали в начале декабря, пытаясь увидеть своими глазами китов. Кажется, тут было всё это. Но моё внимание привлекло другое. Великое множество людей, похожих на этого самого пацанёнка, стояли на мосту и глядели вниз. Разодетые: кто в зелёные, кто в фиолетовые старомодные рубашки в клетку, они стояли, понурив головы, и безучастно следили за тем, как волны бьют нерушимый мост.

Я стала оглядываться внимательнее, пытаясь сосчитать людей (их было сотни), и к своему удивлению заметила, что мост будто парк: обсажен деревьями, а в его середине — небольшой фонтан, вокруг которого собрались все те же эмо. Небольшая поилка с краниками, и парень уловил мой взгляд:

— Это источник для поддержания жизни. Если хочешь — можешь попробовать.

Толпа отдыхающих тут же посторонилась, давая мне возможность наклонить голову и утолить жажду. Я чувствовала, как горло хрипит, заставляя меня напиться, но, пересилив собственные потребности, я пошла дальше. Мост уводил меня на другой берег, по которому гуляли тысячи людей. Некоторые поглядывали на меня с любопытством, другие казались до боли знакомыми. Что ж, я снова прикинула, где могла бы находиться, и тут до меня дошло, что я уже не слышу своего любимого на кухне. Может, он ушёл на учёбу? Тихий голос подростка прошептал:

— Ты можешь покинуть это место в любой момент, ты не обязана здесь быть.

Но я двинулась дальше. Залитый солнцем парк казался прекрасным, а за ним — дома и целый необычный город, в котором живут какие-то чудаки, словно застывшие во времени и не знающие настоящего современного мира. Я шла вдоль дороги, стараясь заглядывать в лица, и заметила, что они начали копировать моё поведение. Чудак в фиолетовой рубашке смотрел на меня так, будто я его отражение:

— Ты это я? — вырвалось у меня от неудержимого желания понять причину моего нахождения в этом месте.

— Нет, но я хотел бы. — Его чёлка на бок была совершенно не тем, что я когда-либо делала со своими волосами, и я решила, что, быть может, он бестелесная душа? Как глупо.

— Объясни мне.

— Не могу.

— Что ты здесь делаешь?

— Слежу за ветром.

С кухни снова доносились шаги. Кажется, мой возлюбленный собирался уходить. Я смотрела на остальных людей, продолжая идти вдоль дороги, и все они поглядывали на меня с особым интересом, будто знали, зачем я сюда пришла. А потом я услышала грохот. Такой, словно в землю вбивают что-то, и асфальт от этого дребезжит под ногами. Всех эмо как ветром сдуло, и лишь один паренёк пытался меня увести прочь. Но я захотела разобраться в происходящем и поспешила вперёд. По дороге, словно пьяный бомж, шатаясь, шёл какой-то мужик мне навстречу и отбивал молотком по земле — это он издавал дикий грохот. Любой прохожий боялся к нему подойти, но не я. Ещё за несколько метров, осторожно приближаясь, я окликнула его:

— Извините, что Вы делаете?

К моему удивлению, мужик обернулся и, радостно улыбаясь, поднял молоток с земли:

— Спасибо, спасибо вам! Мне больше не придётся бить...

Снова городские часы отчеканили пятнадцать минут седьмого:

— Зачем Вы бьёте по земле?

— Я отбиваю шаги живых, тех, кто ещё ходит по ней, — улыбка не сползала с его лица. Кажется, я действительно оказала ему услугу. — Мы здесь все чем-то заняты. Нужно отрабатывать своё пребывание. Идите дальше и сами увидите.

Но курчавый неформал потащил меня обратно к мосту. Затем к нему подбежали другие эмо и, настойчиво хватая меня за руки, будто упрекая за то, что Форельскет остался один на кухне, а я всё ещё не вернулась, пытались тащить меня к месту встречи всех эмо:

— Не иди туда! Ты можешь встретить и себя тоже! Тогда ты не вернёшься!

Но я зашагала ровно в противоположную сторону, следуя за мужчиной с молотком. Вдруг меня снова облепили тысячи рук. Девчонки и мальчишки, кажущиеся уже взрослыми, хватали меня за ладоши, и я заметила, что мост исчез из поля зрения. Пятеро девчонок, чудно одетых в свитерочки, волочили меня за пижаму и шептались:

— Она может найти себя.

Я подняла глаза кверху и обалдела. Прямо напротив стоял дом с лестничной площадкой наружу, как в американских фильмах. Каждый этаж не вмещал того количества эмо, что я видела за всю жизнь. Они, заметив меня, шептались и, стараясь не разглядывать, отворачивались. Оглядев пятиэтажку снизу доверху, я крикнула:

— Эй! Вы меня не видели? — странно было слышать это от самой себя. Но ведь каждый из находящихся тут тайно копировал меня, словно зеркало. Увы, добиться ответа было сложно. Они все разом обернулись и ответили:

— Нет!

— Здесь есть я? — в этот момент я отчётливо прочитала на их лицах, скрываемых за чёлками, что в этих самых стенах от меня тщательно прячут что-то связанное со мной. Я знала, что они скажут, и не ошиблась:

— Да! — но тут же эмо отвернулись, как и прежде.

И я бросилась вперёд, оставив девочек стоять на улице вместе с верзилой, обнимающим молоток. Я карабкалась по балконам так ловко, словно всю жизнь занималась паркуром. Эмо сторонились и отходили, а я каждому заглядывала в душу и спрашивала:

— Где я? Скажите, где мне найти? Что это значит? Кто мне нужен?

Все как один отвечали:

— Пьер, тебе нужен Пьер.

Всё встало на свои места. Уж кто такой этот Пьер — мне было совершенно ясно. Добравшись до четвёртого этажа, я закричала:

— Пьер! Пьер! Где найти Пьера?

Стадный инстинкт эмо рассеял их по обе стороны, образуя живой коридор, по которому я бежала так, как не торопилась бы под венец с женихом. Что ж, где спрятался этот Пьер, я выясню, как и то, почему меня в этом странном месте не принимают с прежним радушием. Но чем дальше я шла, тем быстрее бежала, тем больше понимала, что теряюсь в этом здании. Оно словно проглатывает меня. Словно сжирает, и обшарпанные белые стены напоминают больницу, вея тошным запахом лекарств. Я потеряла сознание, и всё, что помню — как свалилась в мусоропровод и очутилась на улице. Затем снова я бродила по этому стремному дому-привидению и, не найдя ни одной живой души, орала:

— Пьер! Пьер! Где же ты?!

Ни логические доводы, ни тот факт, что я в любой момент могу проснуться и прекратить эти скитания, не давали мне возможности взять себя в руки. Нет, я определённо была где-то на том свете, в другом измерении, в незримом мире. Возможно, в астрале. Обрывки памяти показывали мне, как я снова мотаюсь по пустой больнице и беснуюсь, словно от передозировки наркотиков. Из-за чего моё тело носит туда-сюда. Я бросаюсь вниз с четвёртого этажа и затем снова карабкаюсь наверх, при этом все эмо будто испарились...

Мусоропровод, и вот меня держат девочки, те самые, что отступили перед входом в больницу. Мои руки в крови и ссадинах — явный признак того, что я действительно кубарем каталась по ступенькам и летела с балкона. Они перешёптываются между собой, обсуждая, что меня нужно срочно донести до моста и отправить обратно. Но я уже пришла в себя, я не чувствовала боли от падений. Чего мне хотелось, так это разобраться — что, чёрт возьми, происходит:

— Я найду Пьера.

— Нет, не ходи!

— Я найду его, и точка. Пьер?!