Последний полупринц

Но говорили ещё: малое число шаманов тот восполнял тенями. Душами, пленёнными странными силами, которые оставались служить ему вечно. Говорили: это тени мёртвых, неразличимые на дневном свету и сливающиеся с тьмой, что даже ниндзя не поминают их вслух и боятся. Что в доме шамана обитают женщины-оборотни, и эти жуткие кицуне охраняют хозяина строже, чем цепные псы. Говорят, послушницы шамана, служанки, которых не примут в храмах будд, бросают свои семьи и навечно сливаются с духами, пропадая. Далеко расходятся слухи, оттого и просители боятся бродить возле замка императора после заката.

– Тень? Так они существуют? – спросил Мукогава, пряча испуг.

Увидев его интерес, шаман только весело хмыкнул:

– Смотрите сами.

Он крикнул за спину, и дверь отодвинулась, неслышно, будто ветер всколыхнул вуаль.

На пороге комнаты на коленях замерла девушка. Её чёрные гладкие волосы спускались к полу, как ветви ивы. Круглые, любопытные глаза поблёскивали из-под тонких бровей. Белая кожа блестела в неярком пламени свечи отшлифованным янтарём.

– Это Хиёри, – представил старик. – Ну как, похожа она на нечисть, о которой любят болтать подметальщики?

– Встаньте.

Мукогава всё ещё разглядывал девушку. Одета она была просто: в светло-зелёное хаори и жёлтое, словно брюшко синицы, кимоно. Ни богатой ткани, ни рубища прокажённых, ни чёрных одежд ниндзя, которые он бы хотел никогда больше не увидеть.

– Проходите, прошу вас.

Оба проследили, как девушка неслышно перешагнула порог и села сбоку от старого шамана.

– Она будет служить вам, – тонкий голос шамана показался теперь приятным и успокаивающим, – так, как сможет. Хиёри знает и яды, и лезвия. Может прогнать духа и алчные души. Может даже одолеть воина, но, к сожалению, только если он не очень умел. Потому не отгоняйте от себя защитников и стражников, оставайтесь благоразумным.

– Правда ли то, что говорят? Эта девушка ваша послушница? – усомнился Мукогава.

– Отчасти, – старик кивнул. – Клан Хиёри отдал её мне на службу. И не собирается ограничивать сроки. Взамен я снял с них родовое проклятие. Сделка была равной.

– Вот как…

Мукогава понял, что если таланты девушки, перечисленные шаманом, хоть вполовину правдивы, то он может меньше опасаться внезапных нападений. Вместе с Хафуцуки они надёжно оградят его от опасностей. Вот только будет ли девушка и вправду служить ему? Слепому ведь вдвойне нужны уши?

– Что ж, вверяю своё благополучие в ваши руки, Хиёри.

Шаман и его Тень обменялись улыбками. В его сторону старик кивнул куда суше, и отправился прочь, оставив притаившиеся клубы дыма. Решив быть прежде всего вежливым, Мукогава перепоручил девушку служанкам, чтобы те устроили ей комнату поближе. Клан. Так сказал шаман, а значит, он мог с чистой совестью обращаться с ней как с придворной и увильнуть от постоянного наблюдения назначенной шаманом служанки.

Следующее утро во дворце отличилось появлением девушки среди советников. Неслышная, но привлёкшая внимание каждого, она вошла в зал и с позволения Мукогавы устроилась неподалёку от его ног. Скромно склонив голову, она тут же протянула руку к первому переданному ему свитку, скользнув голыми пальцами по лукаво блестевшему воску и вернула, кивнув, не дрогнув в лице.

– Это моя помощница Хиёри. Великий Дзёмэй лично выбрал её среди своих служителей. Надеюсь, мы не доставим неудобств, – так представил правитель служительницу шамана своим вассалам и советникам.

Все промолчали, только Хафуцуки улыбнулся.

– Можно ли уточнить, – спросил мечник однажды вечером, когда ночь бархатной ширмой оградила правителя от нескончаемых дел. – Не планируете ли вы быть с Хиёри постоянно?

Шинджи едва не откусил кончики палочек от неожиданности. Рис с жареным осьминогом в соусе из креветок он предпочёл отложить до конца разговора. И укоряюще глянул на преспокойно потянувшегося за кусочком дайкона другом.

– Боюсь, этого бы слишком хотел великий Дзёмэй, – Мукогава сложил пальцы в знак, снова вызвав улыбку у Горо. – Почему ты спрашиваешь?

– Лучше знать, что могут позволить себе самураи рядом с женщинами правителя.

– Вряд ли они позволят себе хоть что-то. Как бы им не проснуться в мире духов, если обидят ученицу шамана. Нет, я не собираюсь подпускать её к себе слишком близко. Не знаю, чем занят шаман, но он чуть ли не напрямую сказал мне остерегаться любой тени. Видимо, его Тени тоже.

– Её род не против, что благородная прислуживает правителю по велению шамана?

– Дзёмэй сказал: род от неё отказался. Думаю, этого остальным лучше всё же не говорить. Но Хиёри мне и не прислуживает. Достаточно того, что она рискует жизнью, как и все советники. Как и ты, Хафуцуки.

Шинджи понял, что присутствие девушки одобрено советниками, когда Хироми приказал подавать пищу для правителя в большем объёме. Он вздохнул: россказни об императорах, заставлявших подданных пробовать свою еду и воду, опасаясь отравы, и окружавших себя охраной даже в спальне, оказались не такой уж и выдумкой. Но, как бы ни хотелось ему оставаться простым дворянином, ответственным разве что за собственные расходы, теперь это было невозможно.

Его ждали подданные. Прошения, просьбы, дела. И он очень старался отгородить высокой стеной отрешения мысли, навеянные ему словами шамана. Что, если по его вине великий дух императорской семьи и вправду заснёт навсегда? Не приведёт ли тогда он свою деревню, которую и хотел спасти, к гибели? Вместе с целой страной? Не пора ли сознаться в своём проступке, пока он не стал ещё истинным злодеянием?

Мукогава не знал, верно ли поступает, зачитывая просьбы даймё, вглядываясь в расчётные книги, закрывая за собой дверь спальни и запахивая поверх кимоно хаори в солнечных маргаритках – цветах великого дома. Единственное, что он пока согласился носить из императорского облачения в ожидании коронации.

Но дни шли, и в его сердце вместе с осторожностью и испугом расцветали и желания. Он желал сделать свою деревню вновь богатой и цветущей. Желал видеть весь Сэнриганн в достатке и праздности. И, привечая людей из других мест, раскинувшихся от моря до моря, желал сделать счастливыми и уверенными в будущем и их.

Гладкая бусина теплела в пальцах, когда он оглаживал её бока, задумавшись. Ему казалось: кто-то откликается на призыв. Вправду ли великий дух спит? Верно ли, что только кровь может привлечь его? Прав ли шаман, и сон великого духа будет означать смерть для страны? И что будет делать второй сёгун, если вдруг станет императором? Закончит он войну или развяжет ещё множество?

Бусина висела на той же шее, которая держала его голову. Мукогава знал: стоит признаться, что притворялся императором по собственному почину, и её он тут же лишится. И при этом запятнает кровью и честное имя почившего Ничихиро. Оставят ли содержание осиротевшей семье, если вскроется, что своё последнее поручение тот на самом деле провалил?

Потому он вновь и вновь вслушивался в разговоры придворных, знати, вассалов и слуг. Выспрашивал у Хафуцуки, который постепенно сближался с самураями, о настроениях среди них. Вглядывался в лица советников, ища одобрение или порицание. И иногда находил.

– Вы в состоянии разобраться сами, господин Киришима, – послышался голос Хафуцуки из-за стены.

Мукогава замер при выходе из приёмного зала. С наступлением вечера чиновники разошлись, просителей вывели. Правитель устало отправился к себе дожидаться слуг, ужина и короткой летней ночи, после которой вновь распахнутся двери замка.

– Прошение от наместника Икигавы не терпит, – ответил советник мечнику.

Шинджи схоронился. Вслушиваясь, готовый решать очередной вопрос, но в глубине души тая зерно желания скрыться незамеченным от настырного птичьего глаза советника.

– Время прошений назначено господином Хироми. Мы не должны допускать утомления правителя.

– Дело важное! – шёпот Киришимы засвистел громче. – Сёгуну Куроки нужны деньги на нужды армии. Полотно и лес стоят побольше, чем пара сотен кобанов.

– Не думаю, что у даймё Хары кончились деньги. Пусть просит у него.

– Вам думать и не нужно. Прошение для правителя!

Мукогава словно сквозь дерево увидел тонкие, недовольно поджатые губы второго советника. Увидел он и сильную спину Хафуцуки. Тот наверняка загородил собой весь проём.

– Правитель освободится утром. Эта новость не та, которую нельзя отложить.

Что прошипел Киришима было не разобрать.

Столица полнилась разговорами. Ползла где-то далеко-далеко армия варваров. Стрелы, затихшие было над Юной, нет-нет да щекотали оперением водную гладь. Рябь от неё спускалась к морю, встречая пенные валы и корабли под серой парусиной. Варвары оживились вокруг страны. Сёгуны объединились. Их армии прибывали в числе.

От Куроки поступали доклады. Он встал на границе, выглядывая из-за приморских холмов как робкий суслик. Под прикрытием леса копил отряды, до времени сохраняя в тылу. Варвары подходили ближе. Отгонять их он пока не спешил. Великий сёгун знал, что, если разобьёт чужеземцев слишком рано, те успеют вернуться снова с наступлением зимы и вынуждены будут остаться здесь под напором бушующих зимой серых волн, упёршись насмерть.

Даймё это совсем не нравилось. Всё чаще полиция наместников препятствовала разграблению земель, где вставали войска. Поля, закурившиеся дымом от походных костров, становились местами стычек солдат. Провинции, чьи припасы отнимались на нужды не только собственной армии, но и армии сёгуната, начинали роптать. Всё чаще деревни задерживали налоги. Всё меньше риса и золота поступало в казну.

Война, как огромный паук, поселившийся под крышей, оплетала паутиной не только то место, где кормились стервятники, но и всю черепицу до самого неба.

Вскоре Мукогава внял опасениям Хироми, Киришимы и Хафуцуки. Рядом с ним стали постоянно находиться Тень-дегустатор, как за глаза стали называть Хиёри, и Хафуцуки. А подставки у входа в залы императора больше никогда не пустовали, и ни один вооружённый мечник не мог оказаться близко к правителю.

– Сегодня важный день, господин правитель, – подсказала служанка, разглаживая несуществующие складки на расшитом настоящим серебром кимоно.

Оно замерло посреди комнаты, как молитвенная картина, перед которыми, говорят, преклоняют колени высокие варвары. Раскинув пустые рукава в стороны восхода и заката, словно предупреждая о бренности жизни.

– Вот и настал праздник поминовения, – задумчиво отозвался Мукогава.

– Ваш отец великий император будет радоваться на небе, смотря на вас, господин.

Служанка, пятясь, покинула комнату. Правитель приступил к переодеванию. С каждым слоем одежды он делался всё более задумчивым. Он не спешил выходить и покинул покои только после робкого стука посланного слуги. Мазнув взглядом по свёрнутому письму на столике, чьи края истрепались, а заломы разгладились, так истово и часто он перечитывал его снова и снова. Тамура Ацуши слал благодарность, дядя зашифрованную гордость.

Слуга привёл его к распахнутым дворцовым дверям. За ними уже ждал белый паланкин, в котором правителю предстояло прошествовать до самого кладбища. Вокруг толпились придворные, Хафуцуки, Хироми и Хиёри заняли места по бокам. Следом собирались остальные советники.

– Мы доберёмся до кладбища Рэйтокику к полудню? – спросил Мукогава Хироми, не торопясь садиться под белый полог.

– По плану, да, господин, – поклонился советник, уже, как и большинство сопровождающих, державший в руках покачивающийся подсвечник. – Надеемся, горожане не создадут лишнюю давку.

– Вас давно не видели в городе, – заметил Киришима, стоявший подле. – Люди будут рады приветствовать правителя.

– Но постарайтесь не задерживаться. Приготовления к пиру уже идут.

Хироми отдавал приказы слугам, двери за правителем закрывались, шествие постепенно трогалось в путь. Мукогава сел в паланкин, не спеша задёргивать ткань, посматривая по сторонам.

Территорию замка покинули быстро. Киришима был прав: радостно возбуждённые люди толпились уже на мосту. Стоило им увидеть кортеж правителя, как ленты и цветы взвились в воздух. Звучали приветственные крики, и флейты изливали трели под свежее голубое небо. Гроза накануне наконец разразилась, смочив засыхающую жаждущую землю и сердца, и теперь сладкий ветер разносил ароматы тающего воска и благоухающих яблонь по всей столице.

Мацумото сияла огнями даже под солнцем. Свечи трепетали в окнах, костры жгли на каждом перекрёстке. Духи резвились на небе, блистая радужными огнями, внизу им отзывались процессии танцующих, в разноцветных нарядах, цветах и лентах. Процессии змейками ползли по улицам, но все они рано или поздно достигали кладбищ.

Те, кому повезло иметь свой дом посреди города, поминали усопших и приветствовали духов прямо в собственных дворах. Алтари украшали и заставляли свечами, фонариками и яствами. Соседи навещали друг друга и водили яркие хороводы.

Бедняки и наёмные рабочие искали своих предков посреди городских кладбищ – нового и старого. Ворота города распахнулись и работы стражникам прибавилось. На соблюдение порядка уже закрывали глаза, лишь бы не было ссор и стычек.

Те же, чьи предки лежали в других краях, провинциях и городах, стекались к гробницам великих – к кладбищу Рэйтокику. Хотя за ограду простолюдинов не пускали, всем нравилось встречать государственных сановников и самого императора, следить за таинствами шаманов и представлениями – театральными сценками и танцами, устраиваемым возле него – на виду у духов.

Процессия императора едва не задержалась. Солнце карабкалось к зениту, как тяжелогружёный бык, упрямо двигавшийся в гору, но и паланкин пробирался среди толпы медленно, словно цепляясь осями за знакомые лица и радостно протянутые руки.

– Поприветствуй духов, правитель. Пусть даруют они тебе процветание и спокойствие!

Дзёмэй Сэйчоку, ведя за собой двоих шаманов помоложе, выступил навстречу. Одет он по случаю был нарядно, в кимоно, разукрашенное в цвета неба и увешанное колокольчиками. Даже посох был увит шёлком и увенчан подсвечником, опасно раскачивающимся на красном шнурке. Отчего-то подумалось, что старик стал похож на зазывалу в едальню, размахивающего сеткой со свежей рыбой.

– Приветствуй духов, правитель! Души умерших ждут от тебя деяний, славы и почестей, – монахи в красных одеяниях, словно клин диковинных уток, придвинулись следом.

Мукогава вылез из паланкина, с удовольствием подставив лицо под свежий ветер. Под пологом ему давно уже стало душно. Выпростав руки из широких рукавов, он принял выделенный фонарь со свечой из рук главного шамана и медленно двинулся по знакомой уже дороге.

– Немотосе Киригава. Немотосе Кагуя, – провозглашал Дзёмэй имена предков правителя, когда они проходили мимо.

Слуги спешили следом, разжигая возле погребальных камней новые свечи и раскладывая угощения для духов, стремясь соблазнить их засахаренными цветами, инжиром и хурмой или пятью сладкими данго на шпажке.

– Немотосе Фудзиро. Немотосе Макихито, – продолжал восклицать шаман. – Немотосе Маитаро.

Голос шамана ненадолго замолк, но могилы продолжали проплывать мимо. Шинджи узнал место – нетронутые клином надгробия детей императора, оставшихся безымянными.

– Немотосе Майто!

Правитель замер перед могилой отца.

Послушный наставлениям шаманов и монахов, Мукогава поливал темнеющий камень водой, смахивал сор длинным специальным веничком, разжигал от своего фонаря свечи, установленные слугами. Сладости укладывали без него, чтобы правителю не пачкать руки липкой мукой и фруктовым соком. После выполненных ритуалов его ненадолго оставили одного, не мешая общаться с предками.

Он поклонился праху и замер на долгое время. Мыслями Шинджи был далеко.

Он вспомнил другое кладбище – спавшее на опушке леса. Там лежали его отец и мать. Там они ждали его сегодня. Он встал на колени, поклонившись в ноги императору и зашептал:

– Прошу, простите меня, уважаемые родители. Простите сына, отрёкшегося от вас в угоду будущему. Вы должны видеть, что мною двигало! Прошу вашего благословения! И вашего прощения, великий император!

Он поцеловал землю, и поднял голову, взглянув на возвышавшийся над ним камень.

Оттуда неожиданно раздался звонкий клёкот. Крылья, расправленные в ореоле зенитного солнца, осветились нездешним светом. Крупная птица вспорхнула и полетела, сразу пропав в ослепившей синеве.

– Феникс! – воскликнул какой-то монах и бухнулся оземь.

– Феникс, – глухо поддержали его остальные.

Шаманы же не сдерживались и затанцевали на месте, протягивая ладони, увитые лентами, пытаясь коснуться края его кимоно.

– Знамение снизошло на вас, повелитель, – голос Дзёмэя, казалось, стал ещё тоньше.

– Знамение?

Мукогава растерялся. Он понял, что птицу, в которой он, правда, не уличил ни ворону, ни тетерева, другие приняли за мифического духа-феникса. Знак вечной жизни, расцвета и перерождения.

– Пусть же оно будет добрым, – сообразил он.

Дождавшись, когда все желающие, получившие дозволения пройти сюда: советники, главный шаман и Хафуцуки поклонятся останкам императора, двинулись в обратный путь к замку.

Народа, казалось, стало ещё больше. Должно быть, люди, посетив могилы предков, решили отправиться праздновать дальше и поискать зрелища поинтереснее.

Вокруг кортежа собиралась толпа. Движение застопорилось, стражи вышли вперёд, расчищая путь. Несмотря на это, раздавались восторженные приветственные крики и звучала музыка, задавая такт шагающим.

Мукогава решил откинуть полотно паланкина и разглядывал толпу в ответ, иногда приветственно поднимая ладонь. Он видел празднующих людей, кланяющихся правителю, глазеющих гостей города, явно пришедших из других провинций, видел и знакомые лица – встреченных уже в замке торговцев, господ и служителей.

– Слава правителю! – кланялись пришлые самураи.

– Приветствуем правителя! – махали девушки-крестьянки.

– Слава императору! – мальчишки выкрикивали из толпы.

– Да здравствует сын императора! – кричал единым голосом хор.

– Слава Правителю!

– Слава сыну императора!

– Сын императора!

– Сын! Сын! Мой сын!

Тонкий, воющий голос раздвигал людей. Среди толпы началось брожение и словно клейкое, единое её тесто выплюнуло из себя пережжённую крошку. Женщина-нищенка упала на колени. Загорелое, тёмное лицо с неистовыми чёрными глазами, устремило молящий взгляд на Мукогаву.

– Пощадите! Пощадите моего сына! – кричала она, пока среди окружающих паланкин слуг произошла заминка.

Мукогава махнул рукой. Носильщики остановились. Он спустился на землю, заметив, как самураи во главе с Хафуцуки окружили его, оттеснив наместников и шаманов.

Он подошёл к женщине вместе с Хироми. Та, видимо, поняв, что правитель решил её выслушать, в слезах протянула руки, едва не вцепившись в его одежды. Советник опередил движение, и схватила она только его.

– Правитель изволит выслушать вашу просьбу, – сказал он.

– Мой сын, мой единственный сын! Увёл всех! – крестьянка заплакала. Видимо, от неожиданности и отчаяния теперь она не могла связно заговорить и лишь бормотала что-то среди рыданий.

Её лицо было в пыли. Губы испачкались в вязкой слюне. Рот растянулся во влажную единицу23, словно подтверждая её слова.

– Единственный…!

Советнику её плач надоел. Он стряхнул тонкие руки и за плечи дёрнул её наверх, заставив встать. Вой приумолк. Глаза снова разгорелись, как пятна чернил.

– Прошу вас, правитель, верните моего сына! Пощадите его!

– Что же случилось с ним? – спросил Мукогава.

– Его забрали! Сёгун забрал его на войну, приказал вести за собой весь клан. Ему всего пятнадцать. У меня был только он!

– Это невозможно, – быстро заметил Хироми. – Крестьян не вызывают на войну. Им запрещено носить оружие.

– Мы не крестьяне, – выкрик прозвучал разгневанно.

Женщина нашарила что-то за пазухой тёмной, выцветшей от времени рубахи и протянула ему.

Деревянная дощечка. Подтверждение статуса и имени семьи.

«Клан Ёто» прочитал Шинджи. Табличку ему захотелось выкинуть.

– Прокажённые.

– Проклятые! – зашептались вокруг.

Только Хафуцуки остался стоять рядом с ними. Все остальные сделали крохотный, как тельце бабочки, шажок назад. Только его они и могли позволить себе рядом с правителем.

– Господин Куроки просил помощи даже в Суридзаве?

Мукогава старался казаться спокойным, но похолодел изнутри. Суридзава. Что за случай натолкнул сёгуна на это место?

Вся Сейрейгадоточи помнила о предателях, чьи действия привели к мору двести лет назад. Деревня провинции Хара, захваченная варварами и вырванная кровавой данью. В сражении за те земли, когда её удалось вернуть под власть правившего тогда императора, погибла четверть армии, ещё четверть составили раненые и калеки. Если бы не помощь духов, заморозивших море и не дававших серым кораблям пристать ещё пару лет, страна была бы захвачена. Однако и этого предателям, приставшим к варварам, было мало. Они забрали часть жизней соседей и собственных детей, призвав проклятие на армию и столицу. Так ещё на двадцать лет обезлюдел край и погибли братья императора, сократив род Немотосе.

Шаманам удалось задобрить духов, перебороть проклятие и очистить землю от скверны. Хара вновь встала на страже у моря. Но Суридзаву – дом предателей – почти полностью уничтожили.

– Вы не имели права появляться в столице! – резко сказал Хироми. – Вам назначат наказание, а до тех пор отправят в тюрьму!

– Я глава клана Ёто! Мой сын наш последний наследник. Я согласна на что угодно, – женщина вновь упала на колени. – Только, прошу вас, верните мне сына! Если он не вернётся, нам больше незачем жить.

– Нам? – насторожился Мукогава.

– У меня остались только дочери! Их никто не возьмёт замуж, и без сына наш род исчезнет!

– И поделом, – пробурчал кто-то.

– Советник Харата, – позвал правитель, – проводите эту женщину до места временного заключения. Мне нужно подумать, что с ней делать. Но советник Хироми прав: я не могу отпустить её без наказания. Даже благое дело не позволит мне презреть слова моих предков.

Женщину уводили под выкрики и чуть ли не плевки собравшихся. Бывшая одной из них вдруг стала отверженной, и праздничная толпа отторгала отклик зла и горя.

– Слава мудрому правителю!

Забыли о ней быстро.

Уже на пиру, когда рис и лапша, как реки, выходившие из берегов, высыпались за края чаш, когда голоса и танцы сменились жеванием и бульканьем саке, когда от запаха сашими24, соевого соуса и сахарной карамели клонило в сон, так полны были животы, только тогда первый советник деликатно обратился к правителю.

– Будут ли распоряжения о женщине клана Ёто?

Мукогава задумчиво раскачивал чашу саке в руке. Он боялся поступить опрометчиво и знал, что попустительство к древним предателям его не украсит.

– Можем ли мы послать кого-нибудь к сёгуну Куроки?

– С ревизией, господин?

– Нет, – Мукогава вновь ненадолго замолк. – Можем ли послать кого-то скрытно? Так, чтобы просто узнать положение войска?

– Вы думаете, первый сёгун превысил полномочия?

– Я думаю, он действует сообразно быстро меняющемуся положению дел. Путь до границы долог. Вестники могли не успеть добраться до нас с новыми новостями. Отправьте доверенного, женщина пусть пока остаётся в тюрьме. Пусть ожидает наказания, но пока пусть никто не причиняет ей вреда.

Хироми с поклоном удалился. Саке немного горчило. Хафуцуки поморщился тоже. Хиёри подле них, весь вечер пробовавшая капли бархатистой влаги из каждой новой бутыли, предлагаемой правителю, уже спала, свернувшись калачиком.

– Как думаешь, мог ли Куроки довести дрязги с даймё настолько, что те отказались давать воинов?

– Все скажут – нет, – мечник продолжал морщиться, но снова потянулся за его чашей, подлив и в свою. – Даймё не пойдут против власти императора. Вы гарантируете им равенство и помощь. Страна сильна, когда едина.

– Зачем же тогда звать на помощь предателей?

– Потомков предателей, если позволите.

Мукогава взял горсть винограда. Ягоды были спелыми, зелёными и сладкими, но косточки горчили, и он грыз их не торопясь, прогоняя одной горечью другую.

– Ты веришь, что мы видели феникса сегодня? – спросил он.

– Я не успел разглядеть как следует, – Хафуцуки пожал плечами. – Хотя, не могут же шаманы не признать духа.

– Или принять за него кого-то другого?

Хафуцуки налил ещё. Пустая бутыль звякнула и покатилась по полу. Мукогава проследил за полукольцом, нарисованным каплями из горлышка. Музыка продолжала литься, став более спокойной и будто волшебной. Танцующие девушки ещё развлекали оставшихся гостей. Сидя в полусне, он увидел, как мечник потянулся за забытым хаори и укрыл им мирно сопящую Тень.

Граница лежала далеко. Лето уже кончалось, когда тайный посыльный, посланный Хироми за сведениями об армии сёгуната, вернулся.