Последний полупринц

– Не довелось, – мечник пожал плечами. – Дед рассказывал, что оно красивое и грозное. Нельзя шутить с водой, говорит он. Тем более, когда она может затопить всю землю.

– Прямо всю?

– Ну, может быть, гора духов останется торчать. Как хвостик на затылке Хараты.

– Или как пупок сумоиста Дзёдая? – раздался женский голос.

Мукогава фыркнул в чашу саке и, облившись, со смехом привскочил.

– Что там хвостики или даже пупки. Ваши ушки, бесшумная ученица шамана, торчат куда выше!

Дверь комнаты вновь отворилась, и из полутьмы коридора с тихим смешком выглянула Хиёри.

– Хайе, – она сморщила нос, – если молодой сёгун не услышал меня, как он будет ловить проклятых в шумных волнах?

– Вовсе не проклятых, – укорил Хафуцуки. – Я поведу армии даймё против перв… ронина Куроки Дйсаншу. А разбив его, должен буду сдержать возможную месть варваров на границе.

– Как страшно, – протянула Хиёри. – Говорят: их глаза узкие, как прочерк кисти.

– Вот и пусть расширяют их в ужасе, – смешливо поддакнул Мукогава.

– Почему вы здесь? – Горо не сдержался и высказал их общий вопрос.

Хиёри легко оправила загнувшийся подол кимоно, оглядываясь вокруг.

– Слуги сказали: правитель собирается продолжить пир в своих покоях. Я пришла продолжать пробовать его пищу.

– Не думаю, что после пира осталось много еды, – улыбнулся Мукогава. – Но, если господин Дзёмэй не потеряет вас, конечно, оставайтесь.

Девушка поклонилась, соединив узкие ладони. Он едва вспомнил: и те станут угрозой, попади в них тачи.

– Я рад, что кроме меня, будет кому заботиться о правителе, – Хафуцуки осторожно кивнул послушнице шамана.

– Это честь для меня, – улыбнулась та. – Не бойтесь уходить, ведь есть кому оставаться.

Ещё около получаса они сидели втроём, неторопливо переговариваясь, то вспоминая насущные дела, то перемежая советы Хафуцуки с предположениями о происходящем на северной границе сейчас. Выходило, что новый сёгун может прибыть как в гущу боя, так и на пепелище.

Но вскоре все слова были сказаны, все опасения озвучены. Не задержать наступление ночи и не отдалить наступление утра, как не умалить будд перед смертью. Каждый получит, что заслужил.

Хиёри ушла первой, церемонно поклонившись обоим. И мечник, и правитель проследили, как закрывается дверь.

– Завтра времени прощаться не будет, – Мукогава поднял последнюю чашу.

Хафуцуки поболтал бутыль, вслушиваясь в звонкий звук внутри тонкой глины. И кивнул, разлив остатки потеплевшего саке.

– Я вернусь ещё до того, как вы станете императором!

– Пусть это будет обещанием!

Они выпили в торжественной и мрачной тишине. Последние слова были сказаны, последние напутствия даны. Друзья попрощались. Завтра лишь правитель Сейрейгадоточи и её первый сёгун расстанутся у ворот замка.

Мукогава встал, провожая мечника до двери. Тот поклонился и, кивнув стражнику, застывшему неподалёку, двинулся в кое-где рябящую светом фонарей темноту коридора. Через десять шагов он скрылся за поворотом.

Шинджи вздохнул и потянул дверь, но какой-то шорох заставил его помедлить. Замерев и приглядевшись, он заметил чужую тень, замаячившую рядом с большой тенью Хафуцуки. Маленькую и неяркую. Край светло-жёлтого кимоно едва показался из-за угла.

Поняв, что это Хиёри, Мукогава успокоился и вернулся в комнату. Пришло время сна. Он разделся и лёг без особых мыслей, но кроме так и не покинувшего его окончательно волнения за судьбу Горо, он пару раз задумался и о Хиёри. Прилично ли придворной даме оставаться наедине с мужчиной в ночных переходах? Применимы ли к Теням те же законы, что к людям?

А к птичьим бумажным духам?

Правитель заснул.

Сон был поначалу тревожным. Сквозь ночную тишь он разбирал шепотки слуг и крики конюхов, скрип половиц и шелест дверей. Сборы отряда Горо, уводившего из замка под сотню людей, не утихали до утра. Но вскоре он перестал их слышать, и его душа пропала для этого мира, отправившись в непредставимое царство снов.

Вставал он тяжело. Солнце уже разбавило тени, и мрак комнаты перестал быть непроницаемым. Мукогава открыл глаза и сел. Ладони провели по лицу, стряхивая сонные мысли, он откинул одеяло и привстал с татами. На корточках он замер. У ключиц было пусто и холодно. Шнурок не путался на шее.

Императорская бусина пропала.

Отряд нового первого сёгуна отправлялся на рассвете. Целая процессия всех и каждого выстроилась от самого дворца до окраин города. Слуги, придворные, оставшиеся вассалы и даймё, шаманы и женщины стояли с охапками цветов и разноцветных листьев, бросая их под ноги медленному шествию воинов, ведущим коней в поводу.

За стеной замка их ждало ещё больше людей: весь город высыпал пожелать удачи и возращения Хафуцуки Горо. Дети сидели на плечах у взрослых, звонко крича, женщины жгли свечи, направляя пряный дым на коней и самураев, горожане и ремесленники, мастеровые и мелкие дворяне, торговцы и самураи, пришлые и крестьяне – все просили у Будды и духов благословления для молодого сёгуна.

Правитель стоял во главе провожающих, ни один мускул его лица не дрогнул, ни один тёмный дух не затмил его взгляд, пока он направлял войско, должное покарать предателя.

Так запомнили все.

Сохэи помогали и в эти новые долгие дни, с боем вырванные дни – дни, которых многие уже и не ждали. Павших собрали, и молитвы проводили каждого на его последнем пути. Могила была одна на всех – холм пожаловал им часть земли под крутым, обрывавшимся в одном из мест склоном, и их уложили вместе как близнецов, делящих утробу матери. Вместе же и засыпали сухой рыхлой землёй, обрушив склон.

Солдат Куроки Дайсаншу и павшего даймё отправили прочь. Оставшиеся без присмотра плоты встали на воду и потянулись вниз по течению, нагруженные телами и ранеными, способными только мешать им. Пусть сёгун радуется встрече с потерянной армией.

Но несколько дней непрестанного бдения и сомнений прошли в утренней дымке и вечерних тенях, и за рекой вновь замаячили полки.

Медленно они подходили, наползая, как снежные тучи, неся в себе таинство неизбежного. Их было не сосчитать. Видимые с холма шеренги не имели конца и встали лагерем, не спеша пугать рыбу воинственным кличем.

Сова видел, как поднимаются шатры, как воины встают на стражу лицом во все стороны света, готовые к любому удару судьбы и проклятых, как вырастают над ними новые знамёна и как даймё собираются, приближаются и замирают, отражаясь в реке.

– Нас вызывают на переговоры, – неуверенно показал ему Кэтсуо.

– Правитель не велел убивать всех, – Сова пожал плечами, вызвав улыбку.

Сил проклятых даже вместе с сохэями было в десятки раз меньше, чем у собравшейся на том берегу армии. Погибнуть напрасно правитель не велел, а потому следовало выслушать слова даймё, пока те хотят говорить своим голосом, а не речами оружия. И пока над их головами не цветёт мальва.

Лучники даймё заняли позиции вдоль реки. Молчаливые сохэи, чьи лица закрывали повязки под тенью соломенных шляп, подняли луки напротив, грозя ответом. Две небольшие лодки оттолкнулись от берега одновременно. Сова и Кэтсуо вместе с гребцами отправились на переговоры.

– Где глава проклятого клана? – спросили их, стоило лодкам замереть друг напротив друга, удерживаемым усилиями вёсел. – Кто вами командует?

– Ёто Сатоши пал в битве, – просто сказал Сова. – Его мать, Ёто Асука поднимет меч, когда придёт нужда.

– Женщина?

Даймё изучали их лица, вглядывались в мерещившийся им золотой отблеск игравших под солнцем волн. Исикаву наверняка узнали, но не спешили говорить с ронином, избегая смотреть на бывшего сына сёгуна.

– Я, Сова – поверенный правителя, я могу говорить с вами за неё.

– Знамя императора сияло над кровью Ёто. Мы видели его и присягали ему, а не первому сёгуну, даже будь он единственным, кто стоит с мечом на полях Сейрейгадоточи.

– Тогда почему ваши полки на том берегу? – спросил Сова. – Почему ваши воины не давали нам свои мечи, когда правителю требовалось оружие?

– Сёгун Куроки Дайсаншу – наш военачальник, мы десятки лет шли в бой за ним. И он не говорил, что его мысли изменились, что вверх по реке поведёт нас, а не к морю. Серые паруса восстают навстречу нашим берегам, а наши требушеты молчат и отворачиваются, словно суслики, прячась в норы. Сёгун решил превратить в сусликов и нас. Но мы не живём на пустошах варваров. Наша судьба смотреть на небеса под всполохами духов. Мы присягали императорам, мы хотим встать под знамёна правителя.

– Правитель увидит ваши решения.

Золотые глаза моргнули, и никто больше не перечил Сове.

Минула ещё пара дней, и половина армии даймё переправилась, встав лагерями под холмом, занятым Ёто и сохэями. Больше людей и шатров на узкий берег не влезло. Но по обеим сторонам реки затрепетали хризантемы, словно маленькие солнца согревая теплом солдат, прежде одиноко мёрзнущих под остывающим осенним ветром.

Пар от дыхания воспрявших духом воинов поплыл к первому сёгуну вдогонку павшим телам. Дух изменений и измены пропитал берег грозящего волнами моря.

– Нужно ли рубить мост? – вскоре спросил предводитель сохэев Бэнкэй.

Лезвие нагинаты30 не пряталось в ножны, и так же остро и пронзительно сиял его взгляд. Сохэи рвались в бой, молясь Будде, не боясь смерти, зная, что их ждёт свет чистых земель.

Река, то расширяясь, то сужаясь, окружала холмы Ёто, и теперь, прикрытые за рекой армиями даймё, проклятые и ронины могли собирать и другой улов – не только холоднокровных рыб, но и горячий сок жизни, испускаемый под острыми стрелами.

– Сёгун увязнет при переходе реки, – вслух раздумывал Кэтсуо. – Однако про мост он знает. Если он доберётся до него – сможет ударить нам в тыл.

– Мост далёк, – ответил Сова. – На пути к нему пройдёт много часов. Только птица летает по прямой, а вас будут окружать холмы и леса. Пусть мост стоит, если нам не повезёт – выжившие смогут пройти по нему. Если же сёгун решит им воспользоваться, его армия уменьшится ещё.

– Бой должен быть быстрым, – согласился Кэтсуо. – Мы либо быстро отбросим его армию, либо быстро погибнем.

Даймё его поддержали. Армия дважды предателей, как всё больше воинов себя называли, состоявшая теперь из проклятых, ронинов-сохэев и покинувших сёгуна полков даймё, ждала.

Тревожная песнь рогов раздалась на рассвете.

Из-за реки пришли новости: армия сёгуна показалась вдали. Штандарты и ровные ряды солдат стали подвластны ближнему взгляду, слитный топот и гул приказов раздался над равниной и достиг ушей на холме. Первый сёгун явился покарать предателей.

Слово Совы тут было без надобности. Мечи солдат даймё покинули ножны. Тёмные доспехи встретили чужие лезвия. Вместо птичьего пения, приветствующего утро, над рекой разнеслись звуки боя и боли. Армии столкнулись. Вчерашние товарищи, делившие берег моря, встретились лицом к лицу.

Как и предсказывали даймё, армия сёгуна увязла за рекой. Самураи стойко сражались с самураями. До реки пока не добрался ни один из врагов.

Но Сёгун был умён, он знал: проклятый клан не будет бежать до самой столицы, гонимый ветрами, холодом и презрением. Догадался, что несмотря на предательство, на которое он сподвиг их, правитель Мукогава даст им шанс и воины-предатели встанут против сёгуна, первыми оказавшись на острие его жажды власти.

Не только крики солдат отразились среди редких деревьев на вершине холма. Люди Ёто увидели приближавшуюся смерть.

Часть армии сёгуна, его личная армия, не смешанная с полками разномастных даймё, стоявшая далеко от реки – по правому берегу, снялась с места. Та, что припасена была сёгуном на случай хитрости варваров, отправилась в бой за головами своих соплеменников. Он обошёл излучину реки с другой стороны. Вовсе не мост грозил им опасностью, а сама земля.

– Сёгун! – закричал Сова, поддавшись порыву.

– Сёгун идёт, – Кэтсуо рядом с ним убирал волосы в хвост.

– Куроки-и! – закричал Бэнкэй, указывая далеко вперёд остриём нагинаты.

Половина армии даймё, прежде наблюдавшая за боем через сверкавшую гладь воды, спешно готовилась к битве. Их сражавшиеся соратники не спешили переправляться, преградив путь, как оказалось, лишь части армии сёгуна. Проклятые вновь подняли частокол вкруг холма, на этот раз ставший чуть более неприступным.

Солдаты даймё обогнули холм, ронины двинулись следом, и бой на этом берегу реки начался. Стрелы взлетали над шлемами, заставляя пригибаться людей и падать тела. Полки встречались с полками, и спешно намалёванные на знамёнах маргаритки мешались с искусно вышитой мальвой. Не отцветшие под осенним ветром цветы окрасились кровью.

Сова держался холма, зная, что здесь ему найдётся работа. Сёгун не станет оставлять их в живых. Ему уже не нужны проклятые. Теперь он боится снявшую проклятия руку больше, чем раскрывавшие объятия серые паруса. Больше он не станет грозить правителю пустотой отвернувшегося сердца, теперь только прямой взгляд стали обратится к сжавшейся под защитой горы духов Мацумото.

Крики звучали в ушах Совы. Угрозы и мольбы, ярость, злость и горе пронзали его с каждым шагом как выпады лезвий. Он метался под холмом, не размениваясь на правила честного боя: за ним шли проклятые, над ним летели стрелы ронинов. В нём теперь сила правителя, за ним стоят духи императоров. Правитель станет новым императором в свой черёд. Кто встретит слугу правителя на троне Сейрейгадоточи он уже знал. А потому не боялся погибнуть за него, желая достичь имени, достичь жизни хотя бы в посмертии.

Несколько часов минуло, прежде чем Сова смог вновь взобраться на холм, оглянувшись с пригорка.

Бой за рекой продолжался без изменений. Также бурлила земля, взметаемая множеством ног, также принимала в себя павшие тела и капли остывающей крови, также молчала река, тихо журча, не тревожимая людскими шагами. Солдаты даймё закрыли своими телами лодки и плоты, отправив многие причаливать далеко впереди, у самой кромки моря. Равные силы встали друг против друга на другом берегу. Исход битвы решится не там.

Проклятые под холмом медленно пятились. Конница Ёто пала без молодого предводителя. Асука давно спешилась и затерялась среди высоких мужчин в наводящих ужас шлемах. В её руках свистел и колол тачи, как острое жало юркой пчелы, проклятые вокруг погибали вокруг матери последнего наследника. Только дочери ждут её под крышами осиротевшей Суридзавы. Стрелы ронинов перестали визжать и гудеть. Теперь лишь мантры разносились над врагами, а лезвие огромной нагинаты Бэнкэя отпугивало врагов, подрубая ноги, срывая головы с плеч. Каваджи и Урасимэ сражались вдвоём, волею случая объединённые одним приказом правителя, отосланные от господ – советников императора. Только они вернутся с Совой вверх по реке, если выживут.

Кэтсуо вёл часть ронинов за собой, напрасно пытаясь отбиться от солдат сёгуна с невысокого всхолмья. Его отросшие волосы растрепались, его меч, лишённый имени и знака отличия, обагрился кровью, пачкая белые ладони. Белыми, очищенными и пустыми стали его мысли. Усталость кралась к его руке. Надежда, словно пот застилавшая прежде глаза, иссыхала.

Сова видел, как сохэи отбросили около полусотни воинов вниз, как замерли, частью пытаясь отдышаться, частью отправившись выше, искать помощь щитов и укрытий. Но обесчещенный ронин остался стоять. Он смотрел перед собой, но словно не глядя.

Слуга правителя созвал криком воинов, тех, кто мог его услышать, и повёл за собой на помощь ронинам. Проклятые должны помогать друг другу, и да простят им духи их злодеяния.

Блестевшее лицо Исикавы тонуло в тенях. Приглядевшись, Сова различил, что глаза того закрыты. Он не видел ни солдат, ни сохэев, ни проклятых. Ни холм, ни небо, ни земля не интересовали его. Он не хотел смотреть, он слушал.

Крики, вопли летали среди людей. Шум бившихся друг о друга лезвий шелестел, как дождь о вечные камни. Хрипы метались между нор, словно там прятались покидавшие тела души.

Где-то разлетался клич.

– Сёгун, – зашептали деревья.

– Сёгун! – закричали среди них прятавшиеся крестьяне.

– Сёгун идё-ёт! – отдалось эхом в каждой бьющейся воле.

– Отец!

Отличный от других одинокий крик взвился в небеса, навстречу птице из чёрных волос. Сова не удержался, и вырванный клок, неся за собой его взгляд, взлетел из-под холма и понёсся прочь. Навстречу новой армии, врезавшейся в бок сражавшихся.

Там воины, миновавшие спешным маршем многие ри, шли потерявшими строй рядами. Их доспехи и лица были в пыли, но лезвия сияли, как лента преодолённой по мосту реки, и обрушились на врагов секущим тела водопадом. Среди первых шлемов под яркими штандартами мелькали крашеные хной волосы, вздыбленные словно языки пламени. Громкий голос второго сёгуна – Красного Шиймоку грозил смертью предателям.

Как ни устали его воины в спешном походе, куда больше были вымотаны битвой солдаты первого сёгуна. Их ряды смешались, их руки задрожали, и мечи опустились. Шиймоку снёс их словно огненный вал и отбросил под стены холма, вмял и раздавил о нависающие кручи.

– К реке! Гоните их к реке, отец! – радостно приветствовал его Кэтсуо.

– За Ёто! За Сатоши! За правителя Мукогаву! – кричала Асука, размахивая чуть не вдвое большей чем она нагинатой.

И мантры, наверняка достигавшие неба, заставлявшие духов заинтересованно выглядывать вниз вместо Будды, окружали воинство. Защищали его.

Сова видел, как лишь один истинный предатель окончательно пал в излучине Сигэнобу подле храма Ниихама. Первый сёгун Сейрейгадоточи, разгневавший духов Немотосе – Ку-роки Дайсаншу выводил коня прочь, окружённый малым отрядом. Но и ему не удалось вырваться из окружения армии даймё, воспрявшей после новостей с правого берега.

Долгий девятый месяц, наконец, завершился. Припозднившаяся мальва отцвела.

Глава 11.

Сотня конных растянулась по дороге длинной змеёй, иногда скрывавшей хвост за поворотами, холмами, пригорками и лесами. Следом ползли быки и обоз