Тень Сильвариса

«Следуй за мной. Я покажу тебе путь», — прозвучало в моей голове, не как слова, а как приказ, который невозможно оспорить.

Я собралась и с силой вырвала себя из собственного страха. Я уже не та девочка, что была раньше. Я поднялась, вытерла слёзы и направилась за оленем. Мы бежали очень быстро, но пламя то и дело преграждало нам путь, заставляя петлять и искать лазейки между горящими деревьями.

Вдруг в оленя прилетела стрела и попала ему в спину. Олень завопил. Я бросилась к нему, вытащила стрелу и приложила к ране руки, позволяя лозам вырваться наружу. Они ложились на рану тонкими, плотными слоями, будто живые бинты, вытягивая яд и жар, удерживая кровь, давая телу шанс не сдаться.

На фоне пламени появились фигуры. У одних были луки, у других — мечи. Их было много. Они беспощадно топтали землю, ломая корни кустов и деревьев, махая мечами, резали высокую траву, будто хотели стереть лес с лица земли.

В этот момент подоспел Адэйр. Он помог мне долечить оленя.

— Держи себя в руках, Нимаэль, — тихо, но твёрдо сказал он.

Олень, едва почувствовав, что может стоять, убежал в направлении, куда указал Адэйр, — туда, где было меньше огня и больше тени.

Я же в полной растерянности посмотрела на Адэйра, а затем на силуэты в пламени. И тут мой взгляд поймал знакомый жест на одной из теней, мелькавшей в огне. Только один эльф так поправлял волосы — быстрым, почти небрежным движением, будто сбрасывая с себя пепел. Эта фигура неумолимо быстро двигалась ко мне! Я чувствовала, как дрожит земля от его шагов, слышала, как хрустят ветки под его сапогами. Я чувствовала эту злость, густую и тяжёлую, как смола. А ещё азарт — тот самый, какой чувствует охотник, когда добыча уже не может убежать.

Адэйр обнял меня на мгновение, крепко, так, что я почувствовала его силу и его страх за меня, а потом он крикнул:

— Пора!

И тут же из-за деревьев стали выбегать жители рощи. Первым ворвался в бой Атти с клинком в руках. Его глаза горели яростью, а движения были точными и резкими. За ним ещё несколько сатиров с копьями — они неслись, будто сами были частью леса, их копыта выбивали искры из камней. Воган находился в кустах поодаль и стрелял из духовой трубки дротиками, каждый из которых нёс на себе крошечные руны, замедляющие врага. Киния сидела на дереве, на ветке, и стреляла камнями из рогатки, целясь в руки лучников, выбивая оружие раньше, чем они успевали прицелиться.

Вышли даже звери. Медведица бросилась вперёд со свирепым рыком и повалила сразу нескольких солдат, сбив их с ног тяжестью своего тела и яростью своих когтей. Вышла стая рысей — они прыгнули в сторону Лиамара, отвлекая его и заставляя тратить силы на защиту, а не на нападение. Несколько лесных эльфов стреляли из луков за нашими спинами, их стрелы находили щели в доспехах, их лица были спокойны, будто они делали привычную работу. Остальные лесные эльфы вышли на солдатов с серпами и кинжалами. С холодной уверенностью они маневрировали своим оружием не давая спуску врагам и даже тесня их.

Волки взвыли, будто призвали на помощь всех, кто способен на бой, — и казалось, что даже деревья слегка наклонили ветви, словно тоже хотели ударить врага.

Я посмотрела на Адэйра и увидела, как он держит свой посох на весу, глаза закрыты, а губы шепчут что-то вроде заклинания. Его губы не издавали звука, но я понимала, что он говорит с животными и с духами. Он призывал в бой и попутно защищал тех кто в бою. Он выстраивал невидимый щит, который не давал огню обжечь своих и перекинуться на новые участки леса.

Внезапно ветер, который ещё недавно толкал меня, будто хотел сбить с ног, вдруг изменился. Он не утих, но сменил направление, потянув пламя в сторону от старого дуба, туда, где земля была каменистой и огонь не мог разгореться. Вода из ручья, будто услышав зов, поднялась лёгкой дымкой и осела на горящие ветки, гася их, прежде чем они успевали вспыхнуть. Даже корни деревьев, казалось, шевелились, сплетаясь в баррикады, преграждая путь врагам.

Лиамар остановился, почувствовав, как лес сопротивляется ему, как каждый лист, каждый камень, каждый зверь становился на защиту. Он поднял голову, будто хотел увидеть меня сквозь дым и пламя, и в этот момент я поняла: он охотился на меня.

Адэйр открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни упрёка, ни страха — только твёрдая уверенность.

— Ты в порядке? — спросил он тихо, но так, что его голос пробился сквозь рёв пламени и лязг оружия.

Я кивнула, чувствуя, как дрожь, сковывавшая тело, сменяется чем-то другим — горячей, звенящей решимостью. Я с яростью взглянула в сторону Лиамара, туда, где среди дыма и отблесков огня мелькали его очертания.

— Я не хочу оставаться в стороне! — крикнула я, и в этом крике слились и боль, и гнев, и твёрдое понимание: я больше не буду прятаться за чужими спинами.

Я коснулась земли — не ладонью, а всеми пальцами, будто хотела почувствовать каждый корень, каждую жилку, что тянулась под почвой. Лозы поползли по земле в направлении Лиамара и его солдат, извиваясь между корнями, прорезаясь сквозь сухую траву, вытягиваясь стремительно, как живые хлысты. Они оплели ноги врагов, стянули лодыжки, заставили споткнуться, упасть, потерять равновесие. Это дало бойцам леса драгоценные мгновения — они ворвались в ряды врагов, используя замешательство, и быстро одолели тех, кто оказался связан.

Те, кто успел вырваться, разбив лозы ударами мечей или растоптав их сапогами, теперь метались, пытаясь найти путь к отступлению. Но лес не отпускал легко: корни поднимались из земли, цеплялись за ступни, ветви хлестали по лицам, заставляя сбиваться с шага.

Лиамар отбился от рысей — он двигался с пугающей ловкостью, его клинок рассекал воздух, отражая прыжки зверей. Он отходил, не сводя с меня глаз, и на его лице играла безумная улыбка — не весёлая, а острая, хищная, будто он видел не битву, а долгожданную охоту.

— Я верну тебя! — выкрикнул он, и его голос прозвучал не как угроза, а как клятва, от которой по коже пробежал ледяной холод. — Ты моя!

Он сделал ещё один шаг назад, растворяясь в дыму, и вскоре его фигура исчезла среди теней и пляшущих языков пламени. Его солдаты отступали следом, кто-то кричал, кто-то спотыкался, но лес гнал их прочь, не давая остановиться.

Когда последний силуэт врага скрылся, шум битвы начал стихать, сменяясь другим, куда более страшным звуком — треском огня, который всё ещё пожирал край рощи.

Наши враги бежали, но битва не была окончена. Пламя оставалось здесь, оно ширилось, тянулось к старому дубу, к самым древним деревьям, к тем, в которых жили духи, которых я только-только научилась слышать.

Мы бросились к очагам пожара. Атти и сатиры сбивали пламя ветвями, обматывая их своей мокрой одеждой, чтобы не обжечь руки. Воган и Киния собирали воду в любые ёмкости, какие могли найти, и передавали её тем, кто заливал огонь у корней. Медведица осторожно оттаскивала раненых зверей подальше от жара, а рыси кружили рядом, готовые в любой момент броситься на врага, если он вернётся.

Я опустилась на колени рядом с одним из поваленных деревьев, прижала ладони к земле и прошептала на Сильва:

— Помогите нам. Дайте воде путь.

И лес ответил. Не словами, но движением. Вода нашла свой путь под землёй, намочив почву и сделав её настолько влажной чтобы остановить огонь.

Адэйр встал рядом со мной, положил руку мне на плечо — лёгким, но твёрдым жестом, который говорил: ты делаешь правильно.

— Ты всё делаешь верно, Нимаэль, — сказал он.

Постепенно пламя начало отступать. Оно ещё сопротивлялось, вспыхивало в новых местах, но уже не могло разгореться по-настоящему — ему не хватало пространства, не хватало воздуха. Лес сдерживал его, направлял, заставлял затихать.

Когда огонь был окончательно остановлен, наступила странная тишина — не полная, а смешанная: где-то всхлипывал раненый заяц, где-то тихо стонал сатир, где-то капала вода с мокрых ветвей. Мы начали помогать раненым. Я подходила к каждому, прикладывала руки, позволяла лозам мягко лечь на раны, успокоить боль, стянуть края порезов, удержать кровь, пока тело не начнёт справляться само.

Адэйр подошёл ко мне, когда я закончила с последним раненым.

— Ты сегодня сделала больше, чем могла ожидать от себя, — сказал он спокойно. — Ты не просто использовала силу. Ты научилась ею управлять.

Я посмотрела на свои руки, покрытые тонкой сеткой зелёных прожилок, на тёмные узоры коры, которые всё ещё проступали на коже.

— Он вернётся, — тихо сказала я, — Он не остановится.

Адэйр кивнул, не пытаясь меня обмануть пустыми утешениями.

— Да, — согласился он. — Он вернётся.

Я глубоко вдохнула запах гари, смешанный с запахом сырой земли и хвои, и почувствовала, как внутри разгорается не страх, а решимость.

— Тогда научите меня всему, что знаете, — сказала я, поднимая взгляд на Адэйра и на остальных жителей леса.

— Научите, как сражаться и как защищать.

Адэйр улыбнулся — впервые за этот вечер по-настоящему, без напряжения, и в его улыбке мелькнуло что-то похожее на гордость.

— Именно это я и делал все эти месяцы, — ответил он. — Просто теперь ты наконец готова.

Глава 11. Друг на мертвой границе

Казалось, даже небо скорбело о боли леса. День был серым, и солнца почти не видно. Пепел всё ещё стоял в воздухе, оседая на листьях, на коре, на моих волосах, будто хотел напомнить: здесь недавно бушевал огонь, и лес ещё не забыл этого ужаса.

Я вновь вернулась туда, где вчера развернулась кровавая битва, — на границу живого леса и мёртвой полосы, выжженной пламенем. Здесь воздух был другим — тяжёлым, горьким, будто пропитанным чужой злобой. Я стояла неподвижно, вглядываясь в чёрную землю, и чувствовала, как лес шепчет мне о своей усталости.

Рядом стоял Адэйр. Он тоже смотрел на выжженную землю — не с отчаянием, а с терпением человека, который знает цену времени.

— Лес справится, — тихо произнёс он, будто отвечая не только мне, но и самому лесу. — Уйдёт много времени, но он восстановится. Земля помнит, как быть живой. Нужно лишь дать ей шанс.

Я сжала кулаки. Мне хотелось сделать всё сразу: вернуть зелень, прогнать пепел, стереть следы врага.

К нам подошли Атти и Воган. Атти хмурился, его пальцы нервно сжимали рукоять клинка — он не умел стоять спокойно, когда опасность была так близко. Воган держался чуть позади, привычно проверяя колчан с дротиками; его движения были скупыми, точными, будто он заранее просчитывал каждый шаг.

— Мы не можем просто ждать, пока лес заживёт, — сказал Атти, резко кивнув в сторону границы. — Лиамар не станет ждать. Он вернётся, когда мы будем слабее всего.

Воган кивнул и достал из-за спины духовую трубку, привычно провёл пальцами по резьбе на дереве.

— Значит, нужно держать границы, — спокойно произнёс он. — Патрули. Постоянные. Мы должны знать каждый шаг за пределами рощи. Пусть Лиамар думает, что тут пусто, а мы будем видеть его раньше, чем он увидит нас.

Адэйр помолчал, взвешивая слова, потом медленно кивнул.

— Это разумно, — согласился он. — Мы разделим границы на сектора. И отряды пусть будут по трое: один, кто слышит лес, один с оружием дальнего боя и один ближний боец. Так мы сможем и заметить врага, и удержать позицию, если придётся.

Так начались патрули.

Дни потянулись в новом ритме: короткие сборы, тихие переходы по тропам, долгие часы неподвижного ожидания среди корней и папоротников.

Когда я не была занята обучением, я ходила в патрулях вместе со всеми. Я уже хорошо различала: как трещит ветка не от ветра, а от сапога; как слишком тихо там, где обычно шуршат ежи; как запах хвои вдруг перебивает чужая, железная вонь — запах доспехов и оружия.

И Лиамар действительно возвращался. Не всей армией, а мелкими отрядами, будто прощупывал оборону. Иногда это были лучники, пытавшиеся поджечь новые участки; иногда — отряды с топорами, которые хотели прорубить тропу вглубь рощи. Каждый раз патрули замечали их раньше, чем враги успевали нанести удар. Лес помогал: корни цеплялись за сапоги, ветви хлестали по лицам, птицы поднимали крик, выдавая чужаков.

Однажды мой отряд наткнулся на нечто иное.

Мы шли по северной тропе, где деревья росли реже, а земля была каменистой. Атти шёл впереди, чутко вглядываясь в тени, Воган держался позади, готовый в любой момент пустить дротик. Я шла между ними, прислушиваясь к лесу, и вдруг почувствовала: тишина здесь была не естественной, а натянутой, как тетива.

— Стой, — прошептала я, поднимая руку.

Атти замер, вглядываясь вперёд.

— Там кто-то есть, — тихо сказал он. — Не зверь. Слишком напугано дышит.

Из-за валуна показалась фигура — не в доспехах, а в потрёпанном плаще, с капюшоном, почти скрывавшим лицо. Она не бросилась в бой, не выхватила оружие — она просто замерла на месте, будто боялась сделать лишний шаг. В её позе было столько страха и усталости, что у меня внутри что-то дрогнуло.

— Не двигайся, — тихо приказал Атти, делая шаг вперёд и держа клинок наготове. — Кто ты?

Фигура медленно подняла голову. Капюшон сполз, открывая лицо молодой женщины с тёмными, испуганными глазами.

— Калея? — выдохнула я, делая шаг вперёд, не обращая внимания на предостерегающий взгляд Атти. — Это ты…?

Калея кивнула, её пальцы судорожно сжимали ткань плаща.

— Да, — быстро проговорила она. — Я всё это время была там. Я сбежала. Пожалуйста, не отдавайте меня им.

Атти прищурился, не опуская клинка.

— Почему мы должны тебе верить?

— Не должны. Но я знаю то, что может помочь, — выдохнула Калея, не сводя глаз с меня.

Мы переглянулись: Атти, Воган и я. В его взгляде читался вопрос: «Доверяем?» Воган чуть заметно кивнул, будто говоря: «Пусть расскажет».

— Тогда идём с нами, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — К Адэйру. Пусть он решит.

Когда мы вошли в сердце рощи, Калея остановилась, оглядываясь с изумлением. Здесь, среди старых дубов и тихих ручьёв, воздух был совсем другим — чистым, живым, будто сам лес дышал глубже. Она сглотнула, словно пытаясь прогнать страх, и посмотрела на Адэйра, который стоял спокойно, держа в руках свой посох, но его взгляд был острым, как лезвие.

— Говори, — произнёс он ровно. — Только правду. И ничего лишнего.

Калея глубоко вдохнула и начала:

— Когда я была маленькой, я уже работала с матерью в замке. Мы слышали многое, даже то, что господа не хотели, чтобы слышали. Тогда пошли слухи, что земли Равелон начали нищать. Их поля давали всё меньше, реки мелели. На очередном совете четырёх домов твой дед, госпожа Нимаэль, решил помочь дому Равелон. Он ежегодно делил с ними припасы, а ещё взял под своё крыло юного Лиамара. Твой отец тогда был не сильно старше него. Лиамар рос в замке Лиантар, стал почти частью вашей семьи. Со временем, твой отец стал новым правителем дома Лиантар, а Лиамар его лучшим другом и стражем. И всё было хорошо… пока не пришли вести о смерти матери Лиамара.

Она на секунду замолчала, будто вспоминая тот день, когда мир изменился.

— Лиамар уехал в земли Равелон на похороны матери. А вернулся уже совсем другим. В нём что-то сломалось. Я все чаще замечала его взгляды, полные ненависти. Ну а дальше… ты знаешь.

А теперь… теперь стражи всё чаще слышат, как он обращается к некому Кадеирну. Но никого рядом с ним нет. Никто не знает, кто это, но Лиамар говорит с ним так, будто тот отвечает. И ещё… он направил большую часть своих сил на раскопки в земли Равелон. Они копают глубоко, под старыми подвалами замка. Никто не понимает, что он ищет.

Адэйр слушал, не перебивая. Его лицо становилось серьёзным и напряженным.

— Раскопки… — тихо повторил он. — Под старыми подвалами…

Я смотрела на Калею, и в моей груди поднималось странное чувство: не только благодарность за правду, но и тяжесть от того, сколько всего я не знала. Лиамар был частью моего дома. Он рос рядом со мной, ел за одним столом, видел мои детские страхи — и теперь стал тем, кто хочет всё это сжечь.

— Спасибо, что рассказала, — тихо сказала я.

Калея опустила глаза, и на её губах мелькнула слабая, усталая улыбка.

— Я лишь пыталась выжить там. Я не знала, что ты жива, но с тех пор как я увидела тебя два года назад, худую и истерзанную… — прошептала она. — Я искала возможности бежать… Я хотела найти тебя, и быть рядом, как было раньше…

Адэйр сделал шаг вперёд и посмотрел на неё уже не как на возможную угрозу, а как на союзницу.

— Ты останешься здесь, — твёрдо сказал он. — Мы не прогоним тебя. Ты станешь частью нашей защиты.

С этого дня Калея осталась в роще. Она помогала сатирам готовить еду, учила лесных эльфов простым, но важным вещам о жизни в замке — о том, как стража меняет караулы, как разносят приказы, как шепчутся слуги, когда думают, что их никто не слышит. А по вечерам она сидела у костра и рассказывала мне о тех днях, когда Лиамар ещё был просто юношей с грустными глазами, а не охотником, который клялся вернуть свою добычу.

И с каждым днём я всё яснее понимала: враг, который идёт на нас, знает мой дом лучше, чем кто-либо. И чтобы остановить его, мне нужно знать не только силу леса, но и силу прошлого — того самого прошлого, которое когда-то сделало Лиамара частью моей семьи.

Глава 12. Эхо древней тьмы

После того как Калея осталась в роще, дни будто потяжелели. Каждый рассвет приносил не столько надежду, сколько новые вопросы. Я всё чаще ловила себя на том, что прислушиваюсь не только к лесу, но и к тишине между словами: к тому, как Атти стискивает рукоять клинка чуть крепче обычного, как Воган слишком долго смотрит в сторону границы, будто видит там то, чего не вижу я. А ещё — к тому, как Адэйр всё чаще задерживает на мне взгляд, будто пытается прочесть во мне что-то, что сам пока не решается произнести вслух.

Однажды вечером, когда костёр уже почти догорел, а тени от пламени плясали по коре старого дуба, он подошёл ко мне. Не сел рядом, не протянул кружку травяного чая — просто встал напротив, опершись на посох, и посмотрел так, будто собирался сказать что-то очень тяжёлое.

— Нимаэль, — тихо начал он, и в этом «Нимаэль» было больше веса, чем в любом приказе. — Есть вещь, которую я не хотел открывать тебе так рано. Я думал, что у нас есть время. Но теперь… теперь я вижу, что времени у нас нет.

Я подняла на него глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— О чём ты?

Он помолчал, будто подбирая слова, которые не должны были прозвучать слишком громко, чтобы не спугнуть лес.

— Через год наступит день солнцестояния, который приходит лишь раз в двадцать лет. В этот день можно провести ритуал «Памяти предков». Он даёт возможность услышать голоса тех, кто был до нас, увидеть то, что они видели, понять то, что они знали. Но провести его можно только у старого дуба — того, что стоит в самом сердце рощи. Говорят, его корни почти так же стары, как сама земля. Он помнит всё.

Я нахмурилась.

— И ты… ты знал об этом давно?

Адэйр кивнул.

— Да. Но я не был готов говорить об этом. Ритуал требует огромной силы и чистоты сердца. А главное — он требует понимания, зачем ты его проводишь. Я не хотел, чтобы ты тянулась к нему из любопытства или отчаяния. Я ждал, когда ты будешь готова не просто просить ответов, а принять их со всей их тяжестью.

— Но почему сейчас? — прошептала я. — Почему ты говоришь об этом именно сейчас?

— Потому что Лиамар идёт по следу древней силы, — спокойно, но твёрдо ответил Адэйр. — Калея рассказала про раскопки, про то, как он шепчет имя Кадеирна. И я боюсь, что он ищет не просто историю. Он ищет способ пробудить то, что было запечатано много веков назад.

Ритуал может помочь тебе узнать твою силу.

Сердце забилось быстрее, и я вдруг почувствовала, как холодный ветер пробежал по спине, хотя у костра было тепло.

— Тогда расскажи мне всё, — попросила я, глядя ему прямо в глаза. — Расскажи то, что нужно знать, чтобы быть готовой.

Адэйр медленно опустился на корень старого дуба, будто черпая силу из самой земли, и начал:

— Когда-то была единая земля. Все расы жили в мире друг с другом, но каждая — на своей территории. Века шли, и мир начал наполняться магией. Она прорастала в живых существах, словно корни, сплетаясь с их кровью и дыханием. У одних проявлялась сила, у других — нет. Тех, в ком не было магии, стали называть Лэйкулами. Тех, кто обладал силой, — Мири. Поначалу разница не казалась проклятием. Но зависть — как сорняк: она растёт там, где её не ждёшь. Лэйкулы всё чаще спрашивали: «Почему им дано, а нам — нет?» И эти вопросы превращались в обиды, обиды — в интриги, а интриги — в кровопролития.

Он сделал паузу, и я заметила, как его пальцы крепче сжали посох.

— Началась война. Но война не вспыхнула сама по себе. Её зажёг эльф по имени Кадеирн.

Было два брата-эльфа— Кадейрн и Лаусетиус. Лаусетиус обладал великой силой и жил в мире со всеми. Всегда помогал, исцелял, защищал. Кадеирн же был пуст. В нём не было ни искры магии. И эта пустота разъедала его изнутри. Он не понимал, почему судьба обделила его, и эта обида со временем превратилась в безумие.

Годы шли, и Кадеирн стал одержим идеей обрести силу. Он покинул свой дом и начал похищать детей Мири, и Лэйкулов — проводить над ними опыты. Сначала он пытался переливать кровь Мири Лэйкулам, надеясь, что сила передастся. Но Лэйкулы умирали, так и не обретя дара. Тогда он обратился к алхимии, к тёмным формулам, к запретным книгам. Он искал способ создать нечто, что даст ему магию. У него появились последователи — такие же обделённые силой, как и он, но полные ярости и жажды силы.

Лаусетиус снова и снова пытался найти брата, спасти похищенных детей, остановить безумие. Но Кадеирн был словно тень: он исчезал, оставляя после себя лишь страх. Пока Лаусетиус тратил все свои силы на помощь другим, на поиски и спасение, Кадеирн шёл своей дорогой — дорогой тьмы.

Это заняло много лет. Целые поколения выросли и состарились, пока Кадеирн искал свой путь к силе. И в конце концов он нашёл его. Самым чудовищным способом: он начал съедать сердца детей Мири. С каждым сердцем в нём просыпалась магия — дикая, искажённая, пропитанная болью. Но, обретя силу, он не остановился. Он продолжил похищать не только детей, но и взрослых Мири, которых приводили ему последователи. А затем он разделил эту силу с ними. Так его армия стала не просто толпой озлобленных Лэйкулов, а носителями искажённой магии.

Когда Кадеирн понял, насколько силён, он вернулся в родной дом, туда, где жил Лаусетиус, и объявил, что теперь он станет королём всего мира. «Никто не сможет противостоять мне, — кричал он. — А те, кто посмеет протестовать, будут убиты и поглощены!»

Лаусетиус попытался остановить его. Их битва была жестокой, но короткой. Кадеирн не убил брата — он изгнал его, словно хотел, чтобы Лаусетиус видел, как рушится мир, который он так любил.

Спустя годы Лаусетиус не сдался. Он обошёл все земли, ища сильнейших магов, и предложил им создать союз, чтобы свергнуть тиранию. Сильнейшие Мири согласились. Они вернулись к Кадеирну, и разразилась новая битва. Многие приспешники Кадеирна пали, но сам он не умирал. Казалось, в нём уже не осталось ничего живого — ни души, ни сердца. Он стал пустым сосудом, осквернённым и переполненным магией, которую не мог удержать.

Тогда союз верховных Мири решил заточить Кадеирна и его приспешников в подземных пещерах, приковать их к пустой земле — той самой, из которой Кадеирн уже высосал всю магию. Вход в темницу они запечатали и скрыли от глаз.

Но когда битва закончилась, Лаусетиус увидел, что мир умирает. Магия, вырванная из земли, оставила раны, которые не заживали. Никто не знал, как остановить угасание. И тогда народ предложил создать границу между Мири и Лэйкулами, чтобы больше никогда не повторилась эта трагедия. Друзья и близкие родственники Лаусетиуса, которые сами были Лэйкулами, вызвались стать стражами границы по ту сторону, защищая её от вторжения.

Верховные Мири во главе с Лаусетиусом начали читать заклинание. По центру континента начал расти густой лес — граница, разделившая мир. Все Лэйкулы оказались по одну сторону, Мири — по другую. Когда заклинание завершилось, союз верховных Мири исчез, растворился в силе, которую они отдали. Раны земли зажили, а на месте их собрания вырос тот самый древний и могучий дуб, в чьих корнях ты когда-то спряталась. Именно поэтому ритуал предков можно провести лишь рядом с ним — он помнит всё: боль, надежду, жертвы и силу, которую отдали ради спасения мира.

Эльфы, которые вызвались быть стражами границы, позже образовали четыре великих дома: Дом Ориндор, Дом Равелон, Дом Велтиар и Дом Лиантар.

Адэйр закончил рассказ, и на мгновение в роще стало так тихо, что я услышала, как стучит моё сердце. Я смотрела на дуб, на его толстые, узловатые корни, на глубокие борозды коры, и вдруг поняла: это не просто дерево. Это свидетель истории, которую никто не смел повторять вслух.