Тень Сильвариса

— Мы думали… мы все думали, что тебя больше нет, прошептала фея, и села мне на ладонь. Её крылышки трепетали так быстро, что воздух вокруг неё дрожал, как над нагретым камнем, а крошечные искорки над головой то вспыхивали ярче, то приглушались, будто она дышала этим светом.

— Но когда ты вбежала в глубь леса, — продолжила она, чуть приподняв головку, чтобы посмотреть мне прямо в глаза, — земля вздрогнула. Совсем чуть-чуть, как если бы кто-то очень осторожно провёл пальцем по струне арфы. И мы почувствовали… что-то знакомое.

— Знакомое! Знакомое! — звонко подхватила другая фея, мелькнув рядом, словно солнечный блик на воде. Она кружилась вокруг меня, не приземляясь, и её голос звенел, как колокольчик. — Я первая почувствовала! Я как раз висела на травинке и слушала, как поёт ручей, и вдруг он запнулся на полуслове… и я поняла: кто-то чужой бежит по нашим тропам. А потом поняла — нет, не чужой! Это ты!

— Тсс, Лира, не мелькай так, — мягко одернула её третья фея, опустившись на моё плечо. Ты путаешь ей мысли. Прости её, Нимаэль. Она всегда сначала кричит, а потом думает.

Лира на миг замерла, повисла в воздухе, склонив голову, и тихо, почти шёпотом, добавила:

— Прости… Просто я так обрадовалась, что это оказалась ты, а не тень Лиамара. Я бы не вынесла, если бы это снова была его тьма исходящая от его злобы…

— Мы все почувствовали, — спокойно продолжила та, что сидела на моём плече. — Не только Лира. Лес не умеет кричать, но он умеет дрожать. И когда ты бежала, он дрожал от твоего страха — и от твоей силы. Мы полетели посмотреть.

— И когда увидели тебя… — снова заговорила первая фея у меня на ладони, — дрожащую, с глазами, в которых ещё стоял холод дворца… мы поняли: ты живая.

— Тогда мы позвали Адэйра, — сказала фея на плече, чуть наклонив голову в сторону друида. — Мы не могли сами унести тебя, не могли спрятать от мечей. Но мы могли позвать того, кто умеет ходить там, где не ступает нога солдата. И он пришёл.

— Он пришёл! Он пришёл! — снова подхватила Лира, снова закружившись, но теперь уже не так резко, будто старалась сдержать свой восторг, чтобы не спугнуть этот хрупкий миг. — Он шёл так тихо, что даже корни не шелохнулись под его шагами. Я летела впереди, показывала тропы, где мох глушит звук…

— А я держала ветер, — тихо добавила ещё одна фея — крошечная, почти незаметная, с крыльями цвета старой листвы. Она висела чуть в стороне, будто стесняясь подлетать слишком близко, и говорила так тихо, что её приходилось слушать особенно внимательно. — Чтобы запах ищейки не долетел до тебя раньше времени. Ветер — он болтливый, любит разносить чужие следы… Я шептала ему, просила быть тише, и он послушал.

Я перевела взгляд с одной феи на другую, и впервые за долгое время в груди шевельнулось не только облегчение, но и что-то похожее на гордость. Они были такими маленькими, такими хрупкими, и всё же каждая из них делала то, что могла: одна чувствовала дрожь земли, другая вела по тропам, третья усмиряла ветер.

— Спасибо, — снова прошептала я, теперь уже обращаясь не к одной, а ко всем сразу.

Фея на моей ладони потянулась крошечной ручкой и легонько коснулась моего пальца.

— Мы очень скучали, — тихо сказала она.

И впервые за долгое время мне не хотелось зажмуриться, спрятаться, сделать вид, что ничего не происходит. Хотелось просто стоять здесь, чувствовать тепло крошечных существ — одну у себя на ладони, другую на плече, — и верить, что, может быть, впереди действительно есть не только боль.

Адэйр чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к этому напеву, а потом тихо, но твёрдо произнёс:

— Лес тоже рад, что ты жива.

Я посмотрела на толпу перед собой: на эльфов, чьи глаза мерцали, как жёлтые огоньки; на сатиров, стоявших так спокойно, будто сами были частью леса; на фей, кружившихся в своём тихом танце. И вдруг поняла, что сейчас я не одна.

Адэйр будто хотел мне чтото сказать — я почувствовала это по тому, как напряглись его плечи. Он чуть наклонил голову, будто подбирал слова, которые не должны были меня ранить, а взгляд его стал серьёзным, почти суровым — таким, каким бывает у тех, кто знает чтото тяжёлое и не хочет обрушивать это на чужую голову, но и прятать не имеет права.

— Ещё немного, — сказала я почти про себя, крепче сжимая пальцы Адэйра. — Можно ещё совсем немного просто постоять?

Он не стал торопить, не стал говорить, что время не ждёт. Только чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не к моим словам, а к тому, как дрожит мой голос, и тихо ответил:

— Можно. Лес умеет ждать.

И правда — вокруг не было суеты. Эльфы стояли неподвижно, и с улыбкой наблюдали за мной. Сатиры переглянулись, и один из них — с тонкими, как молодые побеги, рогами — тихо присел на корточки у края поляны, положил ладони на землю и замер, словно сливаясь с корнями. Даже феи перестали кружиться вихрем и теперь висели в воздухе, как крошечные звёзды, только изредка шелестя крылышками.

Лира, та самая звонкая фея, подлетела ко мне и тихонько села на край рукава.

— Мы будем тут, — прошептала она, будто боялась спугнуть этот миг. — Просто посидим. Пока тебе не станет легче дышать.

Я кивнула, не доверяя голосу. И закрыла глаза. Не чтобы спрятаться, а чтобы впервые за долгое время позволить себе не следить за каждым шорохом и не искать угрозу в каждом движении.

Глава 7. Тени, которые мы разделили

Я стояла у дверей дома Адэйра и не двигалась — просто позволяла солнцу лежать на моих щеках, будто оно осторожно гладило меня по лицу, стараясь не спугнуть. Тёплые лучи скользили по коже, согревали каждую царапину, и мне казалось, что даже воздух здесь умеет быть добрым. Я вдыхала его глубоко и чувствовала, как внутри что-то тихо расправляется — будто сломанная ветка, которая вдруг поняла, что может снова тянуться к свету.

Адэйр стоял рядом, не торопил.

— Посиди немного, — тихо сказал он, кивнув на деревянную скамью у стены, увитую плющом. — Пусть солнце тебя до конца согреет. А я пока распоряжусь насчёт ужина.

Я опустилась на скамью, прислонилась спиной к тёплой стене и закрыла глаза. Сквозь ресницы пробивались золотые полоски света — так непохожие на ту тьму, к которой я привыкла, что хотелось смеяться и плакать одновременно.

Вокруг кипела тихая, бережная суета. Сатиры носили дрова, раскладывали льняные полотна прямо на траве, ставили глиняные чаши. Феи сновали тудасюда, звенели, как крошечные колокольчики, и даже их спешка казалась не нервной, а заботливой: будто они хотели, чтобы этот ужин стал не просто едой, а чем-то вроде обещания — «теперь всё будет иначе».

Я не двигалась. Смотрела, как солнечные лучи ложатся на листья плюща, как бегают по доскам золотые зайчики, как тени медленно ползут по стене, отмечая ход времени. И с каждым часом во мне будто что-то тихо расправлялось — как цветок, который слишком долго был сжат холодом и наконец почувствовал тепло.

День тянулся, неторопливый и добрый. Иногда кто-нибудь подходил, ставил рядом кружку с травяным настоем или клал на край скамьи кусочек свежего хлеба, но не задерживался, не давил разговором. Просто давал понять: ты здесь, ты в безопасности, мы рядом.

Солнце постепенно опускалось ниже. Его свет из яркого стал мягким, золотистоалым, будто сам день решил напоследок укутать меня в тёплый плащ. Тени удлинились, воздух стал чуть прохладнее, и именно тогда разожгли костёр. Пламя не ревело, а мягко пульсировало, отбрасывая живые блики на лица, и казалось, что этот свет создан специально, чтобы отогнать любую тень.

Когда всё было готово, Лира пригласила меня сесть ближе к костру. Ко мне подошёл высокий лесной эльф с сединой в волосах. Он остановился напротив, чуть склонил голову и тихо, но твёрдо попросил:

— Если ты готова… расскажи нам. Пусть эти слова больше не живут только в тебе. Пусть мы разделим эту тяжесть хоть немного.

Все замерли. Даже ветер будто стал тише.

Я открыла рот, но слова застряли. Я замолчала, сглатывая слёзы, которые наворачивались сами собой, обжигая горло. Несколько мгновений я просто сидела, стискивая пальцы, пытаясь удержать их внутри. Но потом поняла, что не смогу. И перестала сдерживать слёзы. Они катились по щекам, смешиваясь с последними отголосками дневного тепла, и вместе с ними начали выходить слова — тяжёлые, горькие, но теперь уже не запертые во мне одной.

Я не стала рассказывать каждую минуту той тьмы — не хотела снова прожить её до последней секунды. Но главные тени всё равно легли на этот вечер, тяжёлые и отчётливые.

Сначала про сад — про то, каким он был золотым и живым, про бабочек, которые кружились, вспыхивая оттенками заката. Про тот миг, когда золото начало таять, листья потемнели, а сад, который я знала до последнего лепестка, вдруг стал чужим.

Про резкий крик, разорвавший тишину. Про Лиамара — как на секунду его знакомый голос прогнал страх, и как чья-то грубая рука схватила меня сзади, а мешок накрыл голову.

Про то, как меня волокли по коридорам. Про камеру: голые стены, запах плесени, сломанные кандалы.

Про слова Лиамара, с пугающей нежностью рассказывавшего, как ему было приятно видеть, как угасает сила моего отца. Про его признание о том, как «почти грациозно» падала моя мать.

Про дни, когда единственным собеседником была крыса, и про тихий хруст, когда Лиамар раздавил её сапогом.

Когда я дошла до момента с раздавленной крысой, слова застряли у меня в горле, и я подняла глаза на Адэйра:

— Откуда ты знал про крысу? Ты ведь не был там. Ты не мог видеть…

Адэйр медленно провёл ладонью по колену, словно хотел стряхнуть невидимую пыль, и заговорил. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась тяжесть, которую он носил годами.

— Все друиды знают язык животных, — сказал он. — Знают язык ветра и деревьев. Крыса, которая пришла к тебе, была не просто зверем. Она была частью леса, а лес — частью меня. Когда она впервые попала в твою камеру, я услышал её страх. Услышал, как она дрожит, как ищет хоть каплю тепла и добра. И ты дала её это добро. Тогда я понял: ты жива.

Я нахмурилась, пытаясь ухватить смысл:

— Но как? Как ты мог слышать? Стены дворца толстые, решётки железные, там даже воздух кажется глухим…

— Ветер, — тихо ответил Адэйр, будто сам прислушивался к чему-то далёкому. — Ветер везде. Он проскальзывает сквозь щели, цепляется за углы, шепчет о том, что видит. Крыса дрожала, и её дрожь передалась воздуху. А ветер принёс её мне. Не словами, не криком, а вибрацией страха, которую любой друид чувствует кожей. И когда ты говорила с ней, когда делилась последней крохой тепла, эти чувства тоже уносились ветром — и оседали во мне, как горькая пыль.

Он помолчал, подбирая слова, чтобы не ранить меня ещё сильнее.

— Ты не понимала её, но крыса рассказывала тебе о своей норе, о том, как раньше она жила под корнями старой сосны, пока эльфы города не перекопали землю. Рассказывала, как боится их света и как ей странно, что ты не кричишь на неё, а говоришь тихо, будто она — не тварь, а друг. Эти истории доходили до меня обрывками, как сны, которые путаешь с воспоминаниями. Я слышал, как ты шептала ей мамину колыбельную. Слышал, как ты плакала, когда она приходила, потому что её присутствие было единственным доказательством, что ты ещё не сошла с ума от тишины.

Я закрыла глаза, вспоминая тот глухой, липкий холод камеры и тёплый, неловкий комочек рядом. Теперь казалось, что между мной и этим миром всё это время тянулась тонкая, почти невидимая нить.

— Если ты всё это слышал… если ты знал, что я там, что мне плохо, что меня мучают… почему ты не пришёл? Почему не спас меня?

Адэйр опустил голову, и в этой тишине, нарушаемой только потрескиванием костра, его следующий вздох прозвучал как признание вины.

— Потому что я не мог. Не имел права. Много веков назад, во времена великой войны, магию стали использовать не только во имя добра. Её обращали против самих основ жизни: поднимали бури, чтобы топить корабли. Заставляли землю трескаться под ногами армий. Превращали реки в багровый кипяток. И тогда великие маги и старейшины народов заключили договор: миры должны быть разделены. Волшебный мир и мир естественный. Мир магических созданий и мир тех, кто живёт без чар, — они больше не должны пересекаться. Чтобы не повторять ошибок прошлого.

Он поднял глаза, и в них читалась древняя усталость.

— Да, волшебный мир никуда не исчез, как и создания, владеющие магией. Но с тех пор граница между мирами стала не просто линией на карте — она стала законом самой природы. Иногда бывали случаи, когда волшебный мир, вопреки запрету, помогал простому народу. Но каждый раз это приводило к жестокости: одни начинали требовать магии как оружия, другие — как спасения, и в итоге всё равно проливалась кровь. Как и в твоём случае: если бы я прорвался сквозь границу, чтобы спасти тебя, это нарушило бы равновесие, и последствия ударили бы не только по дворцу, но и по лесам, по рекам, по всем, кто здесь живёт.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри смешиваются обида и понимание.

— В камере мне иногда казалось, что стены дрожат от моего гнева. Лоза, что проросла из моих ран…Это ведь тоже магия, да? И если она есть во мне… значит, именно изза неё всё это случилось? Изза того, что ктото захотел её забрать?

Адэйр чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что прячется за ними.

— Только не принимай свою силу за проклятие, — тихо сказал он. — Она была даром. Даром для твоих предков. Но дары часто становятся причиной чужой жадности. Не твоя магия виновата в том, что с тобой сделали. Виноват тот, кто захотел ею владеть.

— Сейчас ты не готова это узнать и понять, — тихо сказал Адэйр. — Ты только что вырвалась из одной тьмы. Не стоит сразу окунать тебя в другую, ещё более глубокую. У тебя еще будет шанс узнать обо всем.

Но знай: я не отворачивался. Я следил за тобой через ветер. Я видел, как в тебе просыпается сила рода Лиантар, как лес откликается на твоё горе и на твою ярость. И я ждал. Ждал, когда эта сила станет достаточно крепкой, чтобы ты смогла сама разорвать цепи. И ты смогла.

Я сжала пальцы, чувствуя, как по коже бегут мурашки — не от холода, а от осознания: всё это время я не была совсем одна. Кто-то слушал. Кто-то знал. Кто-то ждал.

Разговор продлился до поздней ночи. Пламя костра становилось всё тише, а звёзды — всё ярче. Многие, не выдержав горечи и усталости, стали расходиться по домам, оставляя меня и Адэйра наедине с тишиной, которая теперь не пугала, а оберегала. Рядом на моём плече тихо спала Лира, маленькая фея, которая так и не решилась оставить меня даже на миг.

Наконец Адэйр предложил:

— Ты можешь остаться в моём доме. Или выбрать любой другой, где тебе будет спокойно. А завтра, если захочешь, мы построим для тебя собственный домик. Пусть он будет таким, каким ты его видишь: с окнами, куда заглядывают бабочки, и с дверью, которая всегда будет открыта для тех, кто приходит с добром.

Я не хотела быть обузой, не хотела, чтобы ради меня кто-то спешил или тревожился.

— Я останусь с тобой, — тихо сказала я. — Если ты не против.

Адэйр улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что оно почти сравнялось с огнём костра.

Я осторожно, чтобы не спугнуть хрупкое чувство покоя, протянула руку и нежно разбудила Лиру, легонько коснувшись её крылышка.

— Пора ко сну, малышка, — тихо прошептала я.

Лира зевнула, потянулась всем своим крошечным тельцем, будто хотела стряхнуть с себя остатки дневной суеты, потом приподнялась на локтях, внимательно посмотрела на меня — будто проверяла, не прячется ли гдето в глазах прежняя тьма. Убедившись, что со мной всё хорошо, она улыбнулась, чуть склонила голову и прошептала:

— Доброй ночи, Нимаэль. Пусть тебе снятся только те сны, в которых ты свободна и счастлива.

Она взмахнула крылышками, поднялась в воздух и, сделав маленький круг над моей головой, тихо упорхнула к своему укромному деревцу.

Я смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри разливается чтото тихое и светлое — не радость, нет, ещё слишком рано для неё, но какоето осторожное, едва заметное облегчение.

Адейр провёл меня обратно в дом, где воздух был наполнен запахом трав и дерева, где каждая вещь казалась живой и заботливой. Он предложил мне травяного чая — не для того, чтобы усыпить, а чтобы сердце перестало стучать так быстро, а разум смог наконец выдохнуть. Я не отказалась.

Пока я сидела, держа в руках тёплую чашку, Адэйр взял тонкую, ещё живую веточку дерева и произнёс слова на древнем языке, который звучал как шёпот ветра в листве. Веточка начала расти, сплетаться, изгибаться, пока не превратилась в простую, но надёжную кровать, готовую принять мою усталость. Из полок, тоже сплетённых из ветвей, он достал мягкую шкуруодеяло.

В дверь постучали. Адэйр подошёл и открыл. На пороге стоял молодой сатир — стройный, с тонкими изогнутыми рогами и глазами, в которых светилось искреннее сочувствие.

— Я сделал для неё подушку, — тихо сказал он, протягивая небольшой свёрток. — Хотел, чтобы ей было хоть немного удобнее.

Я приняла подушку, и на моём лице появилась улыбка, в которой смешались благодарность и слёзы.

— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо тебе.

— Меня зовут Воган, — ответил сатир. — Мы ещё не успели познакомиться, но я рад, что ты жива. Надеюсь, эта подушка поможет тебе отдохнуть и хотя бы ненадолго забыть тот ужас, в котором ты жила. Не стесняйся просить о помощи, Нимаэль. Мы здесь.

Он пожелал нам доброй ночи и ушёл, оставив после себя ощущение простой, настоящей доброты, которую я так давно не чувствовала.

Адэйр закрыл дверь, передал мне подушку и вернулся к своим хлопотам. Я положила подушку на колени и провела пальцами по узору, вытканному на ткани. И вдруг в памяти вспыхнул другой узор — разводы плесени на сырой стене камеры. Я вздрогнула, но тут же прогнала эту мысль.

«Я больше никогда не вернусь туда, — твёрдо сказала я себе. — Я здесь. Я в безопасности. У меня есть время, чтобы залечить раны. Но я больше не хочу быть той жалкой и бессильной девочкой. Я стану сильнее. Я дам отпор Лиамару. И я отомщу за всё, что он отнял».

Друид подошёл ко мне, закончив обустраивать постель, и посмотрел на меня — не как на ребёнка, а как на ту, кто уже прошёл через ад и не сломался.

— Допила чай? — тихо спросил он.

Я подняла на него глаза. В них уже не было той беспомощной паники, которая жила там годами. Вместо неё появился твёрдый свет — не холодный, а решительный, как первый луч солнца после долгой бури.

Адэйр улыбнулся и протянул руку:

— Давай я помогу тебе дойти до постели.

Я вложила свою ладонь в его, и он бережно, но уверенно помог мне устроиться. Укрыл мягкой шкурой, такой густой и тёплой, что казалось, будто это не одеяло, а чьито заботливые руки.

И тогда я снова пропела про себя мамину колыбельную — ту самую, что спасала меня в темноте. На этот раз слова звучали не как просьба о защите, а как обещание самой себе: я больше не буду жертвой. Моя сила проснулась, и теперь я научусь ею владеть.

Я закрыла глаза, и впервые за долгие годы уснула спокойно. Без страха, что холод вернётся, что придут пауки, что снова придётся есть требуху. Без страха, что ктото снова отнимет у меня свет.

Теперь свет был внутри меня.

Глава 8. Путь, где говорят ощущения

Я снова проснулась резко, будто не веря, что всё, что было вчера, было реальностью. Мне казалось, что это сон, который я выдумала, медленно угасая в своей камере. Но яркий солнечный свет вновь встретил меня, словно говоря: весь тот ужас уже позади.

Лучи, падавшие из окна, ласкали кожу моих щёк. Я замерла в наслаждении, стараясь удержать это мгновение: будто ничего вокруг нет, никаких мыслей — только я и свет на моём лице. Я сидела неподвижно, сливаясь с этими лучиками, будто сама была частью света.

Постепенно сквозь тонкую пелену покоя прорвался шум за окном — не тревожный, а живой: звонкие голоса фей, тихий смех, треск колотых дров, журчание ручья и шелест листвы. Я открыла глаза и тихо улыбнулась.

Скинув ноги с постели, я огляделась. На столе стоял завтрак, приготовленный Адэйром: кружка горячего чая, картофель, запечённый на углях, свежий кусочек хлеба, усыпанный пряными травами и чуть увлажнённый маслом. На табурете рядом с кроватью лежали аккуратно сложенные вещи. Наверно, Адэйр позаботился о том, чтобы я смогла переодеться и скинуть с себя это потрёпанное, рваное и тесное платье, в котором я была с того момента, как мне накинули мешок на голову.

Мне было восемь, когда я надела его. И, если верить словам Калеи, прошло девять лет. Я задумалась: «девять лет…» — но тут же прогнала эти мысли прочь. Я больше не хочу думать о той тьме. Хочу залечить свои раны.

Кстати, о ранах. Я осмотрела бедро, которое поранила, когда бежала через лес. Отодвинув повязку из листьев, я удивилась: рана затягивалась куда быстрее, чем должна была. Я встала, уже увереннее ступая на больную ногу, и, поняв, что боль почти ушла, сделала первые шаги.

Я направилась к ведру с водой, стоявшему неподалёку от окна: солнце успело его согреть. Прежде чем коснуться воды, я скользнула взглядом по её поверхности — в неровном отражении проступило моё лицо, и на мгновение я замерла, вглядываясь в него, будто пыталась узнать незнакомку.

Я смотрела в отражение и… Я узнавала себя: те же рыжие волосы, золотистые глаза, россыпь веснушек, будто кто-то небрежно рассыпал по щекам солнечный свет. Но всё же я изменилась. Мои волосы теперь вились упрямыми кудрями — точно как у матери, словно годы хранили эту черту, чтобы вернуть её именно сейчас. Прямой нос, гордая линия которого всегда напоминала мне об отце, остался прежним, но будто стал резче, будто время отточило его, как ветер шлифует камень.

В последний раз я видела себя девять лет назад — и теперь не могла отвести взгляда от следов этих лет. На коже лежала въевшаяся грязь, тёмными пятнами цеплявшаяся за каждую складку, а поверх неё — синяки и ссадины, будто сама жизнь оставляла на мне отметки пройденных дорог. В золотистых глазах читалась усталость, которой раньше не было, а в изгибе губ — новая твёрдость, будто я научилась держать лицо даже тогда, когда внутри всё дрожит.

Впервые за эти годы я смогла коснуться лицом воды, смыть с себя ту сырость, плесень и холод, въевшиеся в кожу. Сбросив старую повязку, я наконец почувствовала, как тепло и чистота смывают не только грязь, но и часть тяжести — словно вместе с каплями стекала и та тьма, что столько лет держала меня в плену.

Потом я переоделась. Очень странно было ощущать ткань на коже — не грязную, не грубую, а мягкую, будто шепчущую: «тебя берегут». Юбка была сшита из льняной ткани, поверх которой пришили листья деревьев. Верхняя часть одеяния — из листьев папоротника, коры берёзы и цветов. На солнце поблёскивали серебряные нити — казалось, это не просто нити, а тончайшая паутинка. Одежда была прекрасна. Казалось, будто не только Адэйр постарался, но и феечки приложили свои хрупкие ручки к этому образу.

Сев за стол, я начала трапезу. Аромат чая, запах пряного хлеба и запечённого картофеля сильнее ударил в ноздри, и мышцы лица снова свело. «Неужели к такому тоже придётся привыкать?» — подумала я.

Сделав глоток чая и отломив кусочек хлеба, я задумалась, какой теперь будет моя жизнь. Надолго ли я здесь? Но тут же отогнала эти вопросы. Сейчас мне не нужно знать всё. Достаточно просто сидеть, есть, чувствовать, как тепло разливается по телу, и напоминать себе: я больше не зверь в клетке. Я свободна. И жизнь уже не будет прежней.

Вскоре мой слух уловил назойливый звон под дверью хижины друида. Наверное, феечки подслушивали, пытаясь узнать, проснулась ли я.

— Лира, это ты? — крикнула я.

— Нимаэль, ты проснулась? — раздался в ответ звонкий голос.

Я подошла к двери и распахнула её. Передо мной порхали Лира и ещё три феечки.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе утро! — хором ответили они.

— Тебе понравилась новая одежда? — с трепетом и нетерпением спросила та, что когдато сидела у меня на ладони и рассказывала о моём спасении.

— О да, она великолепна. Спасибо… — я замешкалась на последнем слове, поняв, что не знаю, как зовут моих спасительниц.

— Я Айра, — сказала первая. — А это тихая скромняга, которая просила ветер быть тише, — Ула. С Лирой ты знакома. А фею, что позвала Адэйра, зовут Эльси.

— Айра, Лира, Ула и Эльси, — повторила я. — Спасибо вам ещё раз. Это вы сделали мне одежду?

— Мы все! — радостно защебетала Айра. — А ещё нам помогали! Воган собрал листья деревьев — он выбирал самые мягкие и нежные, чтобы они не царапали твою кожу.

— А Атти, тот седовласый эльф, принёс льняную ткань, — добавила Лира.

— А маленькая Кинния, сестра Вогана, собрала листья папоротника, — тихо сказала Ула.

— Мы собирали лепестки цветов и сшивали всё паутинкой. А Адэйр укрепил одежду своей магией, чтобы она служила тебе долго, — сказала Лира.