Тень Сильвариса

Анастасия Аргунова

Тень Сильвариса

Глава 1. Падение дома семьи Лиантар

Я бежала по дворцовому саду, раскинув руки, будто хотела обнять весь мир — и, может быть, удержать его таким: золотым, живым, бесконечно прекрасным. Бабочки кружились вокруг, их крылья вспыхивали оттенками заката — алым, янтарным, расплавленным золотом, — и мне казалось, что если я поймаю хотя бы одну, то смогу забрать с собой кусочек этого света. Я смеялась, кружилась, ловила их и тут же отпускала. Мне нравилось не владеть ими, а видеть, как они снова взмывают вверх, становясь частью этого золотого воздуха.

Ветер ласкал кожу, щекотал щёки, путал волосы, заставляя их виться и развеваться, словно у меня за спиной выросли крылья. Я чувствовала себя такой свободной, такой настоящей — будто весь Сильварис, древний город высших эльфов, шептал мне: «Ты здесь. Ты дома. Ты прекрасна».

В этих стенах, сложенных из светлого камня и увитых серебряной лозой, даже воздух казался особенным — чистым, звенящим, будто сотканным из музыки.

Бабочка на лепестке казалась крошечным фонарём. Я присела на корточки и замерла, чтобы не спугнуть её..

Где-то в глубине дома уже накрывали на стол. Матушка наверняка поглядывает на часы и вздыхает: «Ну вот, опять. Опять эта девочка забыла, что мир не будет ждать её».

Я почти слышала этот вздох и тихий, но твёрдый голос: «Если опоздаешь, сядешь в конце стола, и никто не положит тебе пирог первой».

Но я не хотела слышать это сейчас. Пусть мир подождёт ещё немного. Пусть матушка подождёт.

Сегодня мне хотелось просто посидеть здесь, пока все вокруг остаётся золотым.

А потом золото начало таять. Сначала потемнели листья, потом погасли крылья. Бабочки стали серыми и исчезали в темноте, будто их и не было.

Я подняла голову. Сад расплывался в сумерках, знакомые дорожки терялись в тенях.

И тут я поняла: я не просто опоздала. Я потеряла тот момент, когда ещё можно было вернуться и сказать: «Прости, я больше не буду».

— Ну вот, — вздохнула я, вставая и отряхивая подол платья, усыпанного лепестками. — Теперь матушка точно будет недовольна. Но я быстро! Я ведь знаю все тайные коридоры, по которым можно проскочить мимо её покоев…

Я уже собиралась броситься к дворцу, когда тишину сада разорвал крик.

Один. Резкий. Чужой.

А потом ещё один. И ещё. Голоса слились в единый, невыносимый гул, который заполнил собой весь дворец. Я застыла, чувствуя, как сердце, только что порхавшее, как бабочка, теперь бьётся где-то в горле, тяжёлое и испуганное. Страх накатил волной, ледяной и солёной, как шторм, которого я никогда не видела, но вдруг вспомнила всем своим существом.

Крики звучали повсюду. Казалось, даже деревья шептали что-то тревожное, а ветер, ещё недавно такой ласковый, теперь толкал меня в спину, подгоняя к чему-то страшному. Я огляделась, ища хоть что-то знакомое, хоть кого-то, кто скажет мне, что всё в порядке. Но сад, который я знала до последнего лепестка, вдруг стал чужим и враждебным.

Единственное, что пришло мне в голову, — то самое место, где я всегда пряталась, когда играла в прятки со служанками. Густые кусты у старой беседки. Немного колючие, но такие уютные. Я бросилась туда, вжимаясь в колючки, пряча лицо в зелень. Казалось, будто листья могли защитить меня от того, что происходило вокруг.

Послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, чужие. Множество ног, пересекающих двор, ломающих цветы, топчущих дорожки, по которым ещё час назад я бегала босиком. Я закрыла глаза, прижимая ладони к ушам, но крики всё равно проникали внутрь, царапая слух, заставляя тело дрожать.

И вдруг среди этого хаоса прозвучало моё имя:

— Нимаэль?!

Голос был знакомым. Тёплым. Родным. Это был Лиамар. Верный страж и советник моего отца. Тот, кто всегда улыбался мне, приносил яблоки и говорил, что я — будущая хранительница Сильвариса. Тот, кто носил меня на плече и кружил на руках. Я выглянула из кустов, всматриваясь в полумрак, и увидела его. Лиамар стоял, широко расставив руки, будто собирался обнять меня, спрятать от всего этого ужаса.

Радость вспыхнула в груди, прогоняя страх. Он спасёт меня! Он отведёт к родителям, и всё станет как прежде: матушка будет ворчать изза опоздания, отец улыбнётся, а Лиамар тихо скажет, что в следующий раз мне лучше не убегать так далеко.

Я выбежала из укрытия и бросилась к нему, протягивая руки.

— Лиамар! — хотела крикнуть я, но голос застрял где-то внутри, будто его схватили и сжали невидимой рукой.

В тот момент, когда я почти добежала до него, чья-то грубая рука схватила меня сзади. Что-то тяжёлое и тёмное накрыло голову, лишая зрения, воздуха и самого ощущения реальности. Мешок. Грубая ткань пахла пылью и мокрой землёй. Я попыталась закричать, вырваться, ударить, но тело будто окаменело. Я не могла пошевелиться. Не могла издать ни звука.

Почему? Почему я не могу сопротивляться? Почему не могу закричать?

Меня волокли. По коридорам дворца, по чему-то мокрому и липкому. Мешок намок, и странная горячая жидкость просочилась сквозь ткань, обжигая кожу. Запах железа. Он стал невыносимым, въедаясь в ноздри, заставляя желудок сжиматься от тошноты. Я поняла - это кровь. Чья-то кровь. Но не моя. Я была цела, но всё вокруг умирало.

Меня тащили вверх по лестнице. Каждая ступень отдавалась ударом по телу, но я всё так же не могла закричать. Будто что-то неведомое лишило меня голоса, сковало горло невидимыми цепями.

Наконец, раздался звук открывающейся двери — протяжный, скрипучий, будто сам дворец стонал от боли. В нос ударил запах плесени и сырости, затхлый, тяжёлый, незнакомый. Я никогда не чувствовала такого запаха во дворце, хотя обошла его полностью тысячу раз, играя в прятки. Это место было чужим. Запретным.

Меня швырнули вперёд. Тело пролетело несколько шагов, и только стена остановила падение. Я упала, чувствуя, как острые камни царапают кожу сквозь тонкую ткань платья. Дверь захлопнулась с глухим стуком, и шаги, удаляясь, растворились в тишине.

Я осталась одна.

С трудом стянув с головы мешок, я огляделась. Слабый свет коридорной свечи пробивался сквозь решётку, выхватывая из темноты голые стены, кучу засохшей листвы в углу и сломанные кандалы, торчащие из камня. Камера была маленькой, сырой и мёртвой.

Я подползла к двери, прижалась к холодному металлу, вглядываясь в узкую щель, где мерцал свет. Я ждала, что кто-то появится. Что Лиамар вернётся и спасет меня. Что мои родители сейчас придут и заберут меня домой.

Но никто не пришёл.

Только тишина отвечала мне. Тяжёлая и равнодушная.

Я села у двери, подтянув колени к груди, и заплакала. Слёзы катились по щекам, смешиваясь с пылью и чужой кровью, оставляя на коже солёные дорожки. Я плакала долго, пока силы не покинули меня, а мир не начал расплываться перед глазами.

И когда я наконец закрыла глаза, Морфей принял меня в свои объятия, обещая хотя бы во сне вернуть тот сад, где бабочки сияли, как закат, а страх ещё не знал моего имени.

Глава 2. Голос предательства

Когда я открыла глаза, первой ко мне пришла не боль и не сырость, а надежда — тонкая, трепетная, как крыло той самой бабочки, которую я вчера так старательно разглядывала. Она шептала: «Это был сон. Просто дурной, тяжёлый сон. Сейчас ты встанешь, отряхнёшь платье от лепестков, и побежишь к матушке, а она, ворча, обнимет тебя и скажет, что нельзя так пугать семью».

Я резко села, оглядываясь, и надежда рухнула вниз, разбившись о серые стены. Всё было по-прежнему: тот же запах плесени, въевшийся в кожу, та же тишина, тяжёлая и густая, будто её можно было потрогать. Но теперь, при свете, который редкими тонкими нитями пробивался сквозь узкие щели высоко под потолком, я смогла разглядеть свою тюрьму куда яснее. Лучи падали на пол косыми полосами, выхватывая из темноты трещины в камне. Пятна сырости, похожие на расплывшиеся чернила, и пыль, которая висела в воздухе и медленно опускалась, словно пепел после пожара. Стало ясно: наступил новый день. Не тот, что я помнила по саду, залитому золотом, а чужой, серый, безжизненный.

Слёзы снова навернулись на глаза — тяжёлые, горячие, выжигающие изнутри. Сначала я пыталась сдержать их, стискивая зубы, но они прорвались вместе с тем, что копилось в груди с той самой секунды, когда мешок накрыл мою голову.

Я закричала.

Звук вырвался из меня не как обычный крик, а как вопль, в котором слились весь ужас и вся обида. Он был пронзительным, оглушающим, таким, будто сама тишина, царившая в этой камере, не выдержала и треснула. Крик сменялся рыданиями, рыдания — снова криком, и истерика становилась всё сильнее, сотрясая меня до самых костей. Казалось, что каменные стены содрогнулись, отзываясь на мою боль.

— Мама! Папа! — звала я, выкрикивая имена тех, кто должен был защитить меня, кто должен был быть рядом. Но вместо их шагов в коридоре прозвучали другие — спокойные, неторопливые, уверенные.

Дверь скрипнула, и на пороге появился Лиамар.

Я подняла на него заплаканные глаза, ожидая увидеть ту самую тёплую улыбку, которую знала всю жизнь. Но её не было. Вместо неё на его лице застыла другая улыбка — нежная, но пугающая, будто маска, натянутая поверх чего-то тёмного. Она была хитрой, насмешливой, почти безумной.

Он вошёл в камеру и опустился на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне — это движение казалось почти уважительным, но от него веяло угрозой.

— Ну, здравствуй, Нимаэль, — произнёс он, чуть склонив голову, словно приветствовал не пленницу, а гостью, которую сам пригласил. — Нравятся новые покои, малышка?

Я смотрела на него, не понимая. Как этот эльф, который столько раз спасал меня от пчёл, который приносил мне яблоки и шептал, что я стану великой правительницей, мог говорить такие слова?

— Я не понимаю… Лиамар, что происходит? Почему ты…

Он не дал мне договорить. Его улыбка стала шире, а в глазах мелькнуло что-то холодное, расчётливое.

— Мне осточертело служить семье Лиантар, — произнёс он тихо, но каждое слово звучало как удар. — Каждый день видеть эту вашу радость, эти улыбки, эти бесконечные праздники, пока мой родной дом тонул в долгах и умирал от голода. Пока вы тут жили в золоте, моя семья боролась за каждую корку хлеба. И я решил, что пришло время восстановить справедливость.

Он обвёл рукой камеру, будто демонстрировал не тюрьму, а новое владение.

— Всё, что было вашим, — продолжил он, — теперь принадлежит мне и моей семье. Ваши богатства, ваш дворец, ваша власть… и даже эта камера — теперь мои владения.

Слёзы снова хлынули из моих глаз, но теперь к ним примешивалась жгучая боль предательства. Я смотрела на него и не могла поверить, что столько лет доверяла ему, любила его, как брата.

Лиамар чуть наклонил голову, будто прислушивался к собственному голосу, и вдруг заговорил тише, почти доверительно — и от этого становилось только страшнее.

— Знаешь, Нимаэль, мне было… приятно, — произнёс он, и в его голосе скользнуло что-то похожее на удовольствие, будто он вспоминал какой-то особенно удачный день на охоте. — Приятно видеть, как угасает сила твоего отца. Он ведь всегда смотрел на меня сверху вниз, даже когда улыбался. Считал меня просто надёжным клинком, инструментом. А в тот миг, когда мой меч вошёл в его грудь, я наконец почувствовал себя выше него. Впервые в жизни.

Я задрожала, не в силах поверить, что слышу это. Перед глазами вспыхнули картины, которых я не видела, но которые теперь словно врезались в память: отец, стоящий гордо и прямо, и этот миг, когда его свет погас.

— А твоя мать… — Лиамар чуть прищурился, будто заново видел ту сцену. — Она бросилась к нему, кричала, пыталась закрыть его собой, будто её хрупкие руки могли остановить мою сталь. Такая отчаянная, такая беспомощная… Всего один удар… Ты знаешь, она так быстро падала вниз по лестнице. Слишком быстро. Но даже тогда, мне показалось, что это было грациозно. В духе твоей матери. И знаешь, что я почувствовал в ту секунду? Облегчение. Наконец-то дом Лиантар перестал сиять. Наконец-то эта невыносимая правильность, эта безупречность рассыпалась в пыль. Мне стало… хорошо. Очень хорошо. Будто с плеч свалилась тяжесть, которую я носил годами.

Каждое его слово входило в меня, как осколок льда. Я сжимала пальцы, впиваясь ногтями в ладони, лишь бы не закричать снова, лишь бы удержать внутри эту новую, ещё более страшную правду.

— Тебя оставили в живых не просто так, — добавил он, чуть наклонив голову, будто изучал меня, как редкий предмет. — Ты ещё можешь оказаться полезной.

В этот момент в камеру вошёл стражник, неся грубо сколоченную деревянную тарелку с остатками требухи и кувшин с мутной, грязной водой. Он поставил их на пол у моих ног и молча вышел.

Лиамар кивнул на еду.

— Тебе перепал этот дивный обед лишь потому, что наши псы отказались это есть. Ну, не пропадать же добру.

Мой желудок тут же отозвался позывом тошноты, и я отвернулась, не в силах смотреть на эту мерзость.

— Забудь о своей прекрасной прошлой жизни, Нимаэль, — посмеиваясь, продолжил Лиамар. — Теперь ты узнаешь, каково это — жить в нужде, пока другие купаются в роскоши. Именно так жила моя семья, пока ваша процветала.

Он протянул руку и взял меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. Его прикосновение было не грубым, но от этого становилось ещё страшнее — оно было слишком спокойным, слишком уверенным.

— Знаешь, я никогда не врал насчёт твоей красоты, — произнёс он с той же пугающей улыбкой. — И, возможно, когда ты достаточно повзрослеешь, ты станешь невероятно красивой. И если будешь хорошей девочкой… кто знает, может, я возьму тебя в жёны. А сейчас ты — просто жалкая девчонка восьми лет, которая ни на что не годится.

Его слова ударили меня сильнее любой пощёчины. Я зажмурилась, пытаясь спрятаться от этой реальности, но запах сырости, холод камня и тяжесть предательства никуда не исчезали.

Когда он наконец отпустил мой подбородок и поднялся, я услышала его последние слова, брошенные уже у двери:

— Привыкай, Нимаэль. Это теперь твой дом.

Дверь захлопнулась, и замок щёлкнул, отрезая меня не только от свободы, но и от той девочки, которая ещё вчера ловила бабочек в саду.

Глава 3. Крыса которая спасла мне жизнь

Дни сливались в один бесконечный серый комок. Я перестала считать их — счёт только напоминал, сколько раз рассвет обманывал меня надеждой. Вместо этого я научилась замечать другое: как скрипит плита у двери, когда приходит утренний стражник; как по пятну сырости на стене ползёт плесень — будто сама камера пытается что-то мне написать.

Я наблюдала за стражниками, как зверь в клетке наблюдает за охотниками. Запоминала их привычки: у одного вечно болтался ключ на шнурке, у другого была привычка потирать шею, будто воротник душил его; третий, самый молодой, иногда смотрел на меня не как на мешок с костями, а как на эльфийку — и тогда я отворачивалась, чтобы не дать себе поверить, что хоть кто-то может пожалеть меня. Они сменялись, как листья осенью: одни опадали, другие появлялись, но суть оставалась прежней. Каждый приносил грубо сколоченную тарелку с требухой и кувшин с мутной водой. Еда пахла горечью и отчаянием.

Сначала я пыталась отказываться. Просто отодвигала тарелку, сжимала зубы и смотрела в стену. Тогда стражники били меня. Не сильно, чтобы не убить, но достаточно, чтобы тело надолго запомнило: неповиновение — это боль. Раны никогда не заживали до конца. А потом наказывали голодом. Дни без еды тянулись дольше, чем любые другие. Желудок сворачивался в тугой узел, а разум начинал подкидывать картинки: тёплый пирог с яблоками, чашка молока, мамина рука, которая гладит меня по волосам. Эти воспоминания были одновременно спасением и пыткой. Я цеплялась за них, как за верёвку над пропастью: если отпущу — сойду с ума.

Зимы были хуже всего. Холод не просто пробирал до костей — он жил во мне, становился частью меня. Он проникал под кожу, заставлял мышцы ныть, а кожу покрываться язвами, будто сама зима хотела оставить на мне свои метки. Мне казалось, что холод — это не воздух, а живое существо, которое кусает меня изнутри. В такие вечера я сворачивалась в комок у стены, прижималась к камню, надеясь, что он отдаст хоть каплю тепла. Но камень был таким же холодным, как всё вокруг.

И тогда я придумала способ справляться с этим. Не настоящий, не по-взрослому, а детский, хрупкий, но он держал меня на плаву. Я закрывала глаза и представляла, что матушка рядом. Что она укутывает меня в тёплый плед, поправляет прядь волос и поет колыбельную:

«Матушка тихо тебя качает,

Как ласкает волна берега.

Камень помнит, и ветер знает —

Ты древней силой одарена.

Если тьма сгустится над миром,

Вспомни шёпот старинных лесов:

Сила дремлет под тонким покровом,

Но проснётся средь сумрачных слов.

Закрой глаза — пусть сон укроет,

Лоза сплетёт тихий, нежный узор.

Ты сильнее, чем ночь это скроет,

И светлее, чем думает мир.».

Я повторяла эту колыбельную, как заклинание, пока зубы не переставали стучать. Иногда мне казалось, что я чувствую её запах — лёгкий аромат сирени и мёда, который всегда витал вокруг неё. Это было ложью, конечно. Но ложь, которая спасала.

А ещё были пауки. Они заползали в камеру по ночам, шуршали в углах, прятались в трещинах и выползали, когда я уже почти засыпала. Их вид сводил меня с ума: длинные тонкие лапы, блестящие глаза, огромные клыки, которые, казалось, щёлкали, предвкушая укус. Они кусали меня — не больно, но мерзко, противно, как будто их яд был не физическим, а душевным. Я вздрагивала от каждого шороха, вжималась в угол, закрывала голову руками и шептала: «Уходите, уходите, пожалуйста». Страх перед ними был таким огромным, что иногда мне казалось, будто он заполняет всю камеру, вытесняя даже холод.

Были дни, когда я хотела сдаться. Просто закрыть глаза и больше не открывать их. Когда борьба за ясность разума казалась бессмысленной: сколько ни цепляйся за воспоминания, ни повторяй мамины слова, мучения всё равно продолжались. Изо дня в день одно и то же: холод, боль, пауки, требуха, тишина, которая давила сильнее крика. В один из таких дней, когда силы окончательно покинули меня, в камеру пробралась крыса.

Она не бросилась на меня, не зашипела, не оскалилась. Она просто подошла — достаточно близко, чтобы я увидела её маленькие блестящие глаза и дрожащие усы, — и остановилась. Смотрела на меня, пока я тихо плакала, лёжа на горе сухих листьев, которые давно превратились в прах и пыль. В её взгляде не было злобы, только любопытство. И это любопытство вдруг дало мне крошечный глоток воздуха. Я швырнула ей кусок требухи.

С тех пор она стала приходить каждый день. Я разговаривала с ней, рассказывала ей о саде, о бабочках, о том, как раньше бегала по тайным дорожкам, чтобы матушка не ругала за опоздание. Я продолжала делится с ней частью требухи — той, что хотя бы не вызывала тошноту. Она не отвечала, конечно, но мне казалось, что она слушает. И этого было достаточно. Крыса стала моим единственным собеседником, моим маленьким союзником в этом мёртвом месте. Я дала ей имя: Шисса.

Но однажды дверь открылась без привычного скрипа. Она просто плавно скользнула в сторону, будто её смазали маслом. На пороге стоял Лиамар. Он вошёл так же бесшумно, как когда-то подкрадывался ко мне во время игр в прятки, чтобы напугать и рассмешить. Раньше эта привычка казалась мне забавной, даже милой. Теперь от неё веяло смертельной опасностью.

Он остановился, окинул камеру взглядом, задержался на крысе, которая сидела рядом со мной, и на его лице появилась та самая улыбка — язвительная, издевательская. Я заметила, как он машинально поправил свои длинные волосы — привычка, которую я когда-то подмечала и спрашивала: «Зачем тебе такие длинные, если ты их вечно поправляешь и они тебе мешают?» А он лишь хмурился, а потом начинал щекотать меня, и мы оба смеялись.

Сейчас этот жест не вызывал улыбки. Он казался мне жестом эльфа, который слишком уверен в своей власти.

— Здравствуй, Нимаэль, — произнёс он, не сводя глаз с крысы. — Смотрю, ты завела себе друга.

Прежде чем я успела что-то сказать, он резко опустил сапог. Раздался тихий хруст. Я закричала — не от страха, а от ярости, от невыносимой несправедливости. Крыса, единственное существо, которое не причиняло мне боли, была раздавлена.

Лиамар поднял сапог и стал стряхивать с него останки, словно это была обычная грязь.

— Прости, я не заметил его, — сказал он с язвительной улыбкой, растягивая слова, будто наслаждался моей болью.

Во мне кипела ярость. Я хотела броситься на него, вцепиться ногтями в его лицо, разорвать его на части. Но я знала, что это бесполезно. Я была слишком слабой, слишком истощённой, слишком маленькой. Лиамар улыбался, наблюдая, как меня разрывает от ненависти, как я сжимаю кулаки, понимая, что не могу ничего сделать.

— С момента, как я стал правителем этого дома, моя жизнь стала прекрасна, — продолжил он, словно рассказывал о погоде. — Недавно мы захватили новые территории. И теперь власть моей семьи стала ещё больше. Скоро мы станем единоличными правителями Сильвариса и близлежащих земель.

Я молчала. В голове билась только одна мысль: «Как бы я хотела вгрызться тебе в горло. Хоть на секунду почувствовать, что могу причинить тебе боль». Но трезвый рассудок шептал: «Не делай этого. Ты не справишься. Лучше сиди тихо».

Лиамар чуть наклонил голову, будто пытался разгадать мои мысли.

— Знаешь, недавно я решил прогуляться по дворцу и набрёл на комнату, которая хранит в себе древние летописи и историю. Историю вашей семьи. Оказывается, ты не так проста, малышка. Оказывается, ты намного полезнее, чем я мог представить. Твой род умел делать то, что другим не под силу, — сказал Лиамар, проводя пальцем по каменной стене. Они заставляли землю служить себе. «Я хотела рассмеяться ему в лицо: какая земля, когда у меня даже сил встать нет? »

— Сегодня будет особенный вечер. Будет пир в честь завоевания новых земель. Остатки прикажу подать тебе. Так что, возможно, тебе перепадёт еда повкуснее. Если, конечно, что-то останется.

После этих слов он ушёл, явно разочарованный тем, что не смог выбить из меня хоть какую-то реакцию. Когда дверь снова закрылась, я осталась наедине со своими мыслями.

«История… история моей семьи… Я особенная и могу оказаться полезной?» — крутилось у меня в голове. Я пыталась вспомнить всё, о чём говорила мне матушка.

Я вспомнила, как однажды мама, глядя на меня, тихо сказала: «В наших жилах течёт не просто кровь, моя дорогая. В них живёт память земли». Тогда я подумала, что это просто красивая фраза, вроде сказки. Но сейчас эти слова звенели в голове, как предупреждение. Что, если Лиамар нашёл ту самую «память земли» в этих летописях? И слова колыбельной… Может, это как-то связано? Мама говорила, что эта колыбельная почти так же стара, как весь наш род.

Из коридора стали доноситься звуки музыки. Я так давно не слышала музыку, что сначала даже не поверила своим ушам. Мелодия ласкала слух, обволакивала, будто пыталась напомнить мне, что где-то существует мир, где все смеются, танцуют и не знают, что такое холод камня и запах плесени. Я подошла к двери, прижалась к ней, слушала и мечтала о том, какой могла бы быть моя жизнь, если бы я смогла сбежать. Я так хотела покинуть это место.

Я слегка повисла на двери, цепляясь за неё, как за последнюю надежду, и вдруг почувствовала, как моё тело обдало чем-то вроде тёплого ветерка. Это чувство не было похоже на обычное тепло — оно бежало по венам, разливалось по коже, наполняя меня странной силой. Я поднесла руку к отблеску света от свечи и увидела, как из моих ран, будто из трещин в земле, начали прорастать тонкие, но крепкие лозы. Они извивались по моей руке, тянулись вперёд, проникая в замок на двери. Через мгновение замок разломался на части, и дверь медленно отворилась.

Не раздумывая ни секунды, я бросилась бежать. Коридоры, лестницы, тени — всё слилось в один поток. Пышный пир и пьяная стража — лучшего момента для побега не могло быть. Я мчалась так быстро, насколько позволяло моё измученное тело. Но, к сожалению, не вся стража была пьяна. В одном из коридоров я увидела двоих, которые явно не собирались спать. Я забилась в угол, пытаясь придумать, как пройти мимо них и услышал их разговор:

«— Говорят, он теперь каждую ночь в библиотеке сидит, — тихо шепнул один стражник другому. — Всё про Лиантаров ищет. — А толку? — хмыкнул второй. — Даже если там написано, как корону удержать, девчонка-то всё равно ничего не знает.

«Лиантары… это ведь наш род. Но что они могли написать такого, что Лиамару вдруг понадобилась именно я?»

Нет времени на раздумья! Нельзя упустить возможности сбежать. Я осмотрелась и вспомнила тайные коридоры, по которым когда-то бегала, сокращая свой путь к трапезной, чтобы матушка не ругала меня за опоздание. Я бросилась туда. Вскоре я оказалась у кухни, где вовсю готовили еду для пира. Воздух был наполнен ароматами свежего хлеба, пряностей и мяса. Мой рот наполнился слюной, мышцы лица свело, а желудок скрутило от голода. Плесень камеры и запах требухи не сравнятся с ароматом свежего хлеба. Мне захотелось стащить хотя бы корочку— возможно, это помогло бы мне набраться сил и бежать ещё быстрее.