Тень Сильвариса

Я провела пальцами по серебряным нитям, будто хотела убедиться, что всё это не сон.

— Она будто светится, — тихо сказала я, скорее себе, чем им. — Как будто в ней спрятан кусочек солнца.

Айра тут же встрепенулась, её крылышки задрожали от гордости.

— Это потому что мы вплетали их на рассвете! Когда первые лучи толькотолько касаются земли, паутинка становится особенной. Она запоминает свет.

Ула, всё такая же тихая, чуть наклонила голову и прошептала:

— Мы хотели, чтобы тебе было тепло даже в самый пасмурный день.

Я улыбнулась, и на этот раз улыбка не требовала усилий — она просто появилась сама.

— У вас получилось, — сказала я. — Очень получилось.

Феечки переглянулись и зазвенели смехом, таким лёгким, что он походил на перезвон капель после дождя.

— А теперь ты должна выйти наружу, — заявила Лира, решительно махнув крылышками. — Сад уже чувствует, что ты проснулась, и не может дождаться встречи с тобой.

Я замерла, прислушиваясь не к словам, а к тому, что вдруг шевельнулось внутри. Не страх, нет. Скорее любопытство — робкое, как первый росток сквозь землю.

— Сад… чувствует? — переспросила я.

Лира кивнула, её глаза сияли.

— Конечно. Всё вокруг живое.

Айра спросила:

— Ты готова выйти и поздороваться с ним?

— Ладно, — выдохнула я, сама удивляясь, как легко это слово сорвалось с губ. — Я выйду. Только… не улетайте далеко, ладно?

— Ни за что! — хором отозвались феечки, и их голоса слились в один звонкий, уверенный хор.

Я сделала шаг за порог. Тёплый воздух тут же обнял меня, пахнущий смолой, свежей травой и дымом от костра.

Я остановилась, закрыла глаза и глубоко вдохнула. В этом воздухе не было сырости подземелий, не было тяжёлого запаха железа и страха. Только смола, свежая трава, дым от далёкого костра и ещё чтото едва уловимое — будто сама земля шептала: «Я помню тебя».

— Ты чувствуешь это? — раздался спокойный голос позади.

Я обернулась. Адэйр стоял чуть поодаль, опираясь на резной посох, увитый тонкими корнями. На его лице не было ни спешки, ни строгости — только терпеливое ожидание, как у того, кто знает, что важные слова не терпят суеты.

— Чувствую, — прошептала я, опуская взгляд на свои пальцы, будто проверяя, не исчезнет ли это ощущение, если я пошевелюсь.

Адэйр чуть улыбнулся — не широко, а так, как улыбаются, когда видят, что ктото наконецто услышал то, что давно было сказано.

Он сделал пару шагов ближе и остановился рядом — не нарушая моего пространства, но давая почувствовать своё присутствие, надёжное, как ствол старого дуба.

— Как ты? — спросил он, и в его голосе слышалась забота, а не только мудрость друида. — Я заметил, твоя рана хорошо заживает.

Я на секунду задумалась, будто прислушиваясь не к словам, а к себе самой. И вдруг поняла: я не дрожу. Раньше стоило только подумать о том, что было, меня начинало трясти. А сейчас… сейчас я просто чувствовала усталость. Но не ту, от которой хочется свернуться в комок. А такую, когда знаешь, что самое страшное уже позади.

— Я… я не дрожу, — призналась я, сама удивляясь этому. — Раньше, стоило только подумать о том, что было, меня начинало трясти. А сейчас… я просто устала.

Адэйр кивнул, будто это было именно то, что он хотел услышать.

— Тогда, может, немного пройдёмся? — предложил он, кивнув в сторону узкой тропы, терявшейся среди папоротников. — Соберём немного трав для чая. Не ради дела, а просто чтобы ноги шли, а мысли не стояли на месте. И… я хотел поговорить с тобой о том, о чём думал уже давно. Ещё тогда, у дома, хотел сказать, но ты была не готова.

— Хорошо, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Расскажи, что тревожит тебя. Или… что ты хотел предложить.

Тут изза куста вынырнула Лира — её крылышки трепетали так быстро, что почти сливались в одно прозрачное пятно. За ней, едва поспевая, мелькнули Айра, Ула и Эльси.

— Мы тут! — радостно выдохнула Лира, будто боялась, что мы их не заметим. — Мы не улетали далеко, честно! Просто… ну, не хотели мешать, когда ты с Адэйром говоришь. Но и не могли совсем уйти. Мы же обещали, что не оставим тебя одну.

Я невольно улыбнулась — и на этот раз улыбка не была усилием. Она просто появилась, тёплая и лёгкая, как солнечный луч на щеке.

— Ну вот, а я уже начала думать, что вы улетели, — тихо сказала я. — А вы просто… сторожили из кустов.

Айра подлетела ближе, её глаза сияли.

— Сторожили! — гордо подтвердила она. — И ещё следили, чтобы никакой жук не сел тебе на плечо без спроса.

Ула тихонько опустилась на ветку рядом и чуть наклонила голову.

— Мы здесь, — сказала она, и в этих двух словах было столько тихой уверенности, что у меня внутри будто чтото щёлкнуло на место.

Эльси, самая осторожная, села на посох Адэйра и сложила крылышки, молча наблюдая.

Я перевела взгляд с феечек на Адэйра, и мы пошли по тропе. Я старалась идти ровно, не торопясь, подстраиваясь под неспешный шаг Адэйра.

Феечки порхали вокруг: то зависали на уровне моих глаз, то ныряли вниз, чтобы показать какойнибудь особенный листок, то снова взмывали вверх, будто проверяли, не отстаю ли я.

— Смотри, — вдруг сказал Адэйр, останавливаясь у большого валуна, поросшего мхом. — Видишь, как мох растёт только с одной стороны? Это не потому, что ему так захотелось. Это потому, что дождь чаще касается этой стороны. Камень запоминает всё: тепло, холод, удары капель. Если умеешь смотреть, он расскажет тебе, какой была зима и сколько гроз прошло этим летом.

Я наклонилась, провела пальцами по прохладному мху — и вдруг почувствовала не просто мягкость, а тяжесть времени. Будто в этом прикосновении было чтото большее, чем текстура.

— А теперь закрой глаза, — тихо велел Адэйр.

Я послушалась. Сначала была только темнота и собственное дыхание. Потом сквозь него пробился шорох: ветка чуть скрипнула, будто пожаловалась на тяжесть. Гдето далеко пробежал ёжик, его когти царапнули сухую листву. А потом — совсем рядом — лёгкий, едва уловимый звук: капля росы сорвалась с листа и упала на мох.

— Слышишь? — прошептал Адэйр так тихо, что его голос казался частью леса. — Это не просто звуки. Это язык. Лес говорит с теми, кто готов слушать.

— Я слышу, — прошептала я, и в этом «слышу» было столько удивления, будто я впервые услышала собственный голос.

— Хорошо, — кивнул Адэйр. — А теперь попробуй услышать не звук, а намерение. Кролик не просто бежит — он торопится к норке, потому что чувствует, что скоро сумерки. Ветка скрипит не просто так — она устала держать тяжёлый сук. Капля падает, потому что лист больше не может её держать. Это и есть друидское зрение: видеть не глазами, а сердцем.

Мы шли дальше, и с каждым шагом я замечала всё больше: как трава чуть темнеет там, где её примял заяц; как воздух становится плотнее перед поворотом тропы; как запах смолы смешивается с запахом влажной земли и становится другим, когда рядом растёт папоротник.

Когда мы наконец остановились у небольшого ручья, Адэйр опустился на корточки и зачерпнул ладонью воду.

— Вода тоже говорит, — сказал он, протягивая мне руку с каплями. — Попробуй почувствовать её не как жидкость, а как движение. Она течёт, потому что ищет путь. Она обходит камни, потому что знает их силу.

Я осторожно коснулась капель — и вдруг поняла: вода была не просто холодной. Она была живой. В ней чувствовалось течение, настойчивость, желание добраться до чегото большего.

Адэйр чуть наклонил голову, будто прислушивался не ко мне, а к тому, как во мне отзывается лес. Потом медленно поднялся, не отводя от меня взгляда.

— То, о чём я хотел сказать ещё у дома… — начал он, и в его голосе не было ни торжественности, ни давления, только спокойная твёрдость. — Я хочу предложить тебе обучение. Не чтобы сделать из тебя когото другого, а чтобы ты смогла встретиться со своей силой лицом к лицу. Чтобы она стала частью тебя — такой же привычной, как собственное дыхание.

Я замерла.

— Ты ведь чувствуешь, как она шевелится, — продолжил Адэйр, не повышая голоса, будто боялся спугнуть этот хрупкий момент. — Как дрожь под кожей.

Лира и Айра опустились на край камня, будто хотели стать тише, чтобы не мешать. Ула чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к чемуто, чего не слышали остальные. А Эльси просто села на мой рукав, очень осторожно, будто боялась, что я исчезну, если она надавит хоть немного.

— Я не обещаю, что будет легко, — сказал Адэйр. — Будут дни, когда тебе покажется, что ты ничего не слышишь, а лес молчит нарочно, чтобы тебя испытать. Будут моменты, когда сила попробует вырваться, и тебе придётся учиться подавлять её. Но я буду рядом. И они будут рядом, — он чуть кивнул в сторону феечек. — Мы не прогоним твою тень. Мы поможем тебе научиться жить с ней.

Я посмотрела на свои руки — на тонкие пальцы, на шрамы, на едва заметную дрожь, которая всё ещё жила в кончиках пальцев. Но теперь эта дрожь не казалась мне чужой. Она была моей. Как и сила, что пряталась глубже.

— Я хочу этого, — сказала я, и слова прозвучали не как просьба, а как решение. — Хочу понять, откуда она приходит, что хочет сказать, как с ней быть, чтобы не навредить ни себе, ни лесу. Хочу научиться не бояться её… и не прятаться от неё.

Адэйр снова кивнул.

— Тогда начнём с малого, — тихо сказал он. — Сегодня мы учились слышать. Завтра будем учиться чувствовать, где заканчивается твоё «я» и начинается дыхание леса. А послезавтра — понимать, как одно отзывается на другое. Шаг за шагом. Без спешки.

— Спасибо, — сказала я, всем им сразу.

Адэйр положил ладонь на посох, будто закрепляя этим жестом наше молчаливое соглашение.

— Теперь твоя жизнь — в твоих руках, Нимаэль, — тихо произнёс он.

Мы снова двинулись вперёд, уже не просто как путники по лесной тропе, а как те, кто делает первые шаги по новой дороге. Феечки кружились вокруг, то показывая мне особенно яркий листок, то указывая на след зайца, то просто висели в воздухе, будто хотели убедиться, что я всё ещё здесь, иду, дышу, слышу. А я шла и чувствовала, как лес понемногу перестаёт быть чужим.

Глава 9. Первый год. Ритм четырех сезонов

Год в лесу — это не просто двенадцать месяцев. Это четыре разных жизни, каждая со своим голосом, своим дыханием, своим характером. И для меня этот первый год стал не уроками по расписанию, а медленным привыканием к тому, что мир всё время шепчет, а я наконец учусь отвечать.

Осень

Осень пришла с дождями, которые не лили, а будто просеивались сквозь кроны, оставляя на земле мелкие, частые точки, как строчки письма. В тот день Адэйр впервые заговорил о языке Сильва.

— Сильва — это не просто чувство, — сказал он, сидя на корнях старого дуба и глядя, как капли стекают по листьям. — Это настоящий язык. На нём говорят духи — те, кто хранит ручьи, камни, старые деревья. У них есть слова, и эти слова нужно выучить, как учат любой язык: сначала звуки, потом фразы, потом смысл.

Я нахмурилась: — Но как они звучат? Это какие-то странные звуки?

— Они звучат как дыхание леса, — спокойно ответил он. — Вот, послушай. Когда ветер скользит по траве, слышишь этот низкий, тягучий звук? Это основа. А когда капли падают с листа на лист — это уже слоги. Сильва строится на ритме природы. И первое слово, которое ты должна выучить, — «авэйро». Оно значит «я слышу». Не «я вижу», не «я знаю», а именно «я слышу». Это слово — знак уважения. Духи не любят тех, кто смотрит и не слушает.

Мы начали с малого. С повторения звуков. Адэйр шептал, я повторяла. Сначала у меня выходило неуклюже, будто я давилась этими слогами. Но постепенно язык становился родным.

Однажды, когда я стояла неподвижно у опушки, я вдруг решилась. Я подняла голову к старому вязу, где, по словам Адэйра, жил дух-хранитель, и тихо, но чётко произнесла:

— Авэйро.

И вдруг в воздухе что-то дрогнуло — не звук, а ощущение, будто лес на секунду замер, чтобы прислушаться. А потом из глубины ствола, словно из самой сердцевины дерева, пришёл ответ — : «Я тоже слышу тебя».

Я повернулась к Адэйру, глаза у меня горели от волнения: — Он ответил! Я не придумала?

Он улыбнулся — впервые за долгое время широко, почти радостно: — Ты не придумала. Ты сказала слово на Сильва, и дух его принял. Это не просто звук. Это договор: ты признаёшь его, он признаёт тебя.

В ту осень я училась не только слышать, но и говорить. Мы разучивали фразы: «дай мне понять» — для духов земли; «покажи путь» — для хранителей троп; «сохрани это место» — для стражей камней. И каждый раз, когда у меня получалось, мир становился чуть менее чужим, а лес — чуть более живым.

А ещё в ту осень я начала слышать животных. Но не на Сильва — на другом, более тихом уровне. Их голоса приходили не извне, а изнутри, как будто звучали прямо в голове.

Как-то раз, когда я собирала грибы у поваленного ствола, в моей голове вдруг прозвучало: «Осторожно. Там змея». Голос был тонким, дрожащим — и я сразу поняла, что это белка. Не слова, а именно голос: испуганный, торопливый, но очень чёткий.

Я замерла, медленно опустила корзину и посмотрела туда, куда тянулось это внутреннее указание. И правда — среди корней, свернувшись в тугое кольцо, лежала змея.

Когда я вернулась к Адэйру и рассказала, он кивнул, будто всё шло по плану: — Вот видишь. Сильва — для духов. А с животными ты говоришь на другом языке — на языке намерения и страха, радости и голода. Их голоса звучат в тебе, потому что ты начинаешь чувствовать их так же, как себя. Это не магия слов. Это магия близости.

С тех пор я училась разделять эти два потока: когда нужно говорить, а когда — просто слушать.

Зима

Зима пришла не с метелью, а с тишиной. Лес замолчал так, что даже шаги звучали слишком громко. В один из самых холодных дней, когда иней лежал на траве, как седина, я вышла из хижины и вдруг почувствовала, как по спине пробежала странная, тяжёлая волна — не боль, не страх, а будто что-то внутри решило, что пора защищаться.

Я опустила взгляд и замерла. На моих предплечьях, там, где кожа была тоньше, проступали тёмные, плотные узоры — не вены, не тени, а настоящие древесные прожилки. Грубые, шершавые, как молодая кора. Они не были прозрачными, не были намёком. Это была настоящая кора — твёрдая, прохладная, будто взятая от старого дуба.

Я в ужасе подняла глаза на Адэйра: — Что со мной? Это болезнь?

Он подошёл медленно, без спешки, и осторожно коснулся моей руки. Его пальцы замерли на границе живой кожи и грубой коры. — Это не болезнь, Нимаэль, — тихо сказал он. — Это твоя сила принимает облик своего естества. Ты перестала отталкивать её. Ты начала принимать себя, и она больше не прячется за дрожью и слезами. Она выходит наружу, чтобы защищать тебя.

— Но я становлюсь деревом! — прошептала я, чувствуя, как паника царапает горло.

Адэйр покачал головой: — Ты не становишься деревом. Ты становишься собой. Кора появляется, когда тебе холодно или страшно, когда тело понимает, что нужно стать крепче. Это не превращение. Это броня, которую ты носишь не снаружи, а как часть себя.

Я смотрела на свои руки, на эти тёмные узоры, и пыталась не бояться. Я поняла, что кора не мешала мне двигаться и не сковывала.

А когда мороз становился особенно злым, кора покрывала плечи и спину, словно плащ из дерева. И тогда я чувствовала, как холод скользит по этой броне, не проникая внутрь.

Весна

Весна пришла с запахом сырой земли и первых цветов. В тот день всё началось не с урока, а с неловкости. Я поскользнулась на мокрой глине у ручья и, пытаясь удержаться, схватилась за острый край камня. Кожу на ладони располосовало, и боль была резкой, почти обидной — не столько от пореза, сколько от собственной неуклюжести.

Кровь выступила тонкой линией, и я уже хотела прижать рану к груди, как вдруг почувствовала не привычный жар боли, а что-то совсем другое: прохладу, лёгкое покалывание, будто по коже пробежали тонкие, живые нити.

Я подняла ладонь — и замерла. Прямо из края раны, не разрывая кожу, тянулись тончайшие зелёные побеги. Они не росли хаотично, не извивались, а ложились ровно, как стебли, аккуратно перекрывая порез, словно накладывали на него живую повязку. Через несколько мгновений рана оказалась скрыта под полупрозрачным, но плотным кружевом из побегов — они сплелись так плотно, что ни капли крови больше не проступало.

— Не трогай, — тихо, но твёрдо сказал Адэйр, который стоял в двух шагах. — Пусть они сделают своё дело.

— Они… лечат? — прошептала я.

— Да, — кивнул он. — Не магией, не чудом. Твоя сила просто знает, как тело должно заживать, и помогает ему, создавая опору. Лозы не заменяют кожу. Они дают ей время и защиту, чтобы она восстановилась сама. Смотри.

Я смотрела, затаив дыхание. Побеги, казалось, пульсировали в моему сердцу. И с каждым таким «ударом» рана под ними становилась светлее, края стягивались, исчезала резкая краснота.

Через несколько минут лозы начали истончаться, будто выполнили задачу. Они не исчезли сразу, а медленно растворились, оставив на коже лишь тонкую, едва заметную зелёную линию, которая вскоре тоже пропала, не оставив ни шрама, ни следа.

— Теперь ты видела главное, — сказал Адэйр. — Лозы — это не оружие и не украшение. Это твоя забота о себе. Они приходят туда, где ты уязвима, и делают так, чтобы уязвимость не стала слабостью.

С того дня я училась не бояться этих побегов. Я поняла: они не рвутся наружу из страха или злости. Они появляются там, где есть рана — физическая или душевная, — и стараются её удержать, пока она не заживёт.

Однажды мы шли по узкой тропе над обрывом, и Кинния, не глядя под ноги, шагнула на осыпающийся край. Земля поехала вниз, и она вскрикнула, теряя опору. Я рванулась к ней, выбросив руку вперёд, и в тот же миг из моих запястий, как живые ленты, вырвались лозы. Они не обвились вокруг меня — они метнулись вперёд и крепко обхватили Киннию за талию, удерживая её над пропастью, пока Адэйр не подтянул её обратно.

Когда всё закончилось, Кинния дрожала, прижимаясь к моему плечу, а я смотрела на свои руки. Лозы ещё слегка подрагивали, будто сами не верили, что успели.

Тогда я поняла, что лозы не только могу излечивать мои раны. Я могу направлять их.

Лето

Лето принесло засуху, и лес стал тише, будто экономил дыхание. В тот день я говорила с духом земли на Сильва. Мы стояли у большого валуна, который, по словам Адэйра, был сердцем этой части леса.

— Скажи ему, — велел Адэйр. — Не кричи. Не проси. Просто скажи: «Покажи, где тебе больно».

Я положила ладонь на камень, закрыла глаза и тихо произнесла на Сильва: — Покажи, где тебе больно.

Дух земли откликнулся. Лёгкое прозрачное очертание появилось, и я услышала:

— Вода ушла. Корни страдают.

— Вода ушла, — прошептала я. — Он говорит, что вода ушла, и корни задыхаются.

Адэйр кивнул: — Теперь скажи: «Мы поможем».

Я вновь произнесла на Сильве: — Мы поможем.

И в этот раз ответ пришёл не как голос, а будто камень выдохнул с облегчением.

А потом был день, когда я впервые поговорила с оленем. Он вышел на поляну, хромая, и остановился, глядя на меня тёмными, глубокими глазами. Я не двинулась. Не позвала. Просто стояла и слушала. И вдруг в голове прозвучал его спокойный, усталый голос: «Мне больно. Я больше не могу бежать».

«Я не сделаю тебе больно», — подумала я, и лозы мягко обвились вокруг моих рук, готовые не ударить, а удержать, успокоить.

Олень не убежал. Он сделал шаг ближе. И тогда я позволила лозам мягко коснуться его раны — чтобы вылечить, и чтобы успокоить. Лозы не проникали в тело, они легли поверх, как бинт из живых нитей, и передавали тепло, спокойствие, уверенность: «ты в безопасности».

Через несколько минут олень поднял голову, посмотрел на меня так, будто узнал что-то важное, и тихо ушёл в лес.

Когда я обернулась, Адэйр стоял в нескольких шагах и смотрел на меня с такой гордостью, что мне захотелось плакать.

— Ты говорила на Сильва с духами, — тихо сказал он. — И ты слушала голоса зверей. А ещё ты научилась доверять своей силе. Лозы больше не пугают тебя. Ты не боишься своего дара. Ты принимаешь его. Ты слушаешь и слышишь.

Это был лишь первый год, а впереди еще многое, чему мне придётся научиться.

Возвращениек огню

Осень снова пришла, и мы с жителями рощи вновь собрались у костра. Лира кружилась над огнём, будто сама была частью пламени. Воган что-то вырезал из дерева, время от времени поглядывая на меня, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке. Атти молча кивал, когда я рассказывала про оленя, про духов земли, про то, как лозы стали моими руками.

Позже, когда все разошлись по своим делам, я осталась посмотреть на звёзды. Адэйр подошёл и встал рядом.

— Первый год, — тихо сказал он. — Ты думала, что будешь учиться магии. А училась быть частью леса.

Я улыбнулась: — Я думала, что сила — это когда ты можешь сдвинуть гору. А оказалось, что сила — это когда ты можешь услышать, как плачет ручей, и понять, что ему нужно. И когда можешь сказать духу: «Я слышу тебя», а зайцу: «Я не враг». И когда можешь довериться тем самым лозам, которые знают, как удержать и как залечить.

Он кивнул: — Да. И ещё сила — это когда ты не стыдишься своей брони. Когда ты даёшь своим лозам быть твоими руками. Когда ты говоришь на Сильва и знаешь, что тебя слышат.

Я посмотрела на свои руки. Кора почти исчезла, оставив после себя тонкие, тёмные линии — как шрамы, как узоры, как напоминание. Лозы спали, свернувшись где-то внутри, готовые проснуться, когда понадобятся.

— Я больше не боюсь, — сказала я тихо, и это было правдой. — Не того, что я становлюсь лесом. А того, что лес становится мной.

Адэйр чуть улыбнулся: — Впереди у нас ещё много сезонов. И каждый из них будет учить тебя чему-то новому.

Я снова посмотрела на звёзды и поняла: этот первый год был не просто началом. Он был тем самым моментом, когда я узнала этот мир по другому. И теперь: лес не просто говорил со мной. Он принимал меня. А я принимала его.

Глава 10. Пламя и лозы

Через год после того, как я впервые услышала лес, Адэйр стал разрешать мне ненадолго выбираться из рощи — одной, чтобы помогать лесу и продолжать познавать себя. Я шла вдоль еловой рощи и наслаждалась песней ветра. Солнце медленно садилось, оставляя яркие красные лучи заката. Никогда не перестану заглядываться на его красоту и наслаждаться нежными и тёплыми лучами.

Я взобралась повыше, на рядом стоявшую гору, и прилегла, греясь под последними лучами и слушая песнь ветра. Сама того не замечая, как стала погружаться в дремоту.

Очнулась я от резкой перемены настроения леса. Ветер, ещё недавно ластившийся к коже, теперь толкал, будто пытался меня сбросить с горы. Его нежные прикосновения резко сменились на жёсткие толчки. Трава громко зашелестела, словно шептала предупреждение, которое я не могла разобрать.

Сумерки, обычно мягкие и бархатные, стали окрашены в тяжёлый серый цвет — будто небо затянуло невидимой дымкой, приглушившей все краски.

Я почувствовала опасность — не как мысль, а как холод, который пробрался под кожу и сковал дыхание. Моё тело стало постепенно покрываться корой. Вскочив на ноги, я стала оглядываться, пытаясь найти источник этой тяжести. Воздух вдруг стал густым, непривычно плотным, и в нём прорезался чужой, резкий запах — не хвои, не сырой земли, а чего-то едкого, чуждого этому лесу.

Я спрыгнула с горы и запах пепла и крови ударил мне в ноздри раньше, чем я успела сделать несколько шагов. Лес горит и вопит от боли. Пламя ещё не охватило рощу целиком, но уже тянулось по земле, как голодная змея, пожирая мох и сухую траву.

Я бежала в сторону дуба и кричала духам, помочь сдержать огонь: «Чтоб ветер остановился, чтоб вода изменила свой ход, чтоб звери бежали, чтоб все успели спастись». Я кричала на языке Сильва, надеясь, что моё сбившееся дыхание не помешает тому, чтобы услышать меня.

Я бежала всё дальше, а моё сознание стали застилать воспоминания. Я будто перенеслась в тот момент, когда бежала из дворца два года назад. Тот ужас снова застрял комом в горле. Сердце стало бешено стучать. Его стук, будто барабаны, отзывался в висках. Я вновь стала той девочкой — беззащитной и потерянной.

Я упала, всхлипнув, и закричала:

— Адэйр!

Кора продолжала расти, замещая всё больше моего тела. Страх. Всё, что я чувствовала, был страх, густой и тяжёлый.

Пламя уже подбиралось ближе, так что я стала видеть его отсветы на горизонте — рыжие языки, жадно облизывающие стволы деревьев. И в следующий миг я услышала голос в голове:

«Вставай. Следуй за мной. Скорее».

Я подняла голову и увидела оленя — того самого, которому когда-то помогла перевязать рану. Он нервно топтался на месте, готовый сорваться в бег.