Кто знает Джули?

Правда, когда я принимала это решение, я благополучно прохлопала заказ того хама и чуть не получила по лицу тарелкой. Но с другой стороны — тарелка-то пролетела мимо! Я осталась цела, да и Эллиот практически не ругался. А значит, вероятность моего успеха сегодня выше, чем в любой другой день моей жизни. Да и в конце концов, пора вылезать из своей скорлупы и дать себе шанс на нормальное существование.

— Хорошо, Фло. Я исполню твоё желание и познакомлюсь с каким-нибудь красавчиком — если такие вообще водятся у нас в кафе. Но у меня одно условие, — я пристально смотрю на подругу, пытаясь угадать по её лицу, выслушает она меня или вышвырнет в зал прямо сейчас.

— Валяй, — милостиво разрешает Флоренс, и я готова расцеловать её на месте.

— Я знакомлюсь с парнем, но спать с ним не стану. Особенно в первый же вечер.

По-моему, абсолютно нормальное, здравомыслящее условие.

— Боже, святое дитя! — Флоренс театрально возводит руки к потолку. — Никто и не заставляет тебя укладывать его в постель! Ты вообще это делаешь, можно сказать, не для меня, а для себя. Вот увидишь, это совсем не страшно! Зато потом сможешь легко знакомиться с тем, кто тебе действительно приглянётся. Моё желание заключается лишь в том, чтобы ты подошла к парню, на которого я укажу пальцем, и принесла мне номер его телефона. А ты уже про секс подумала! — хихикает Фло.

К моим щекам молниеносно приливает горячая волна крови, превращая меня в спелый, налившийся помидор. Вот и как с такой физиономией идти знакомиться?!

— Всё, вперёд, дорогуша! — Флоренс тушит сигарету и тянет меня за руку в зал.

Я быстро делаю последнюю затяжку, с опозданием соображая, что пахну сейчас не самыми изысканными духами. Ну что ж, может, мне попадётся ценитель, который тащится от табачного дыма? В каком-то смысле это даже романтично.

Мы шагаем в зал. Фло с видом матёрого профи принимается сканировать помещение в поисках жертвы. Я следую её примеру, мысленно прикидывая, с кем у меня есть хоть один реальный шанс не провалиться сквозь землю.

— Вон тот, — подруга едва заметно кивает в сторону привлекательного парня за столиком у окна.

На вид — мой ровесник: в растрёпанных каштановых волосах запутался мягкий дневной свет, а на переносице держатся стильные очки в тонкой оправе. Острые скулы, спокойный взгляд исподлобья и серебряное колечко, поблескивающее в брови, создают образ парня, с которым точно не соскучишься. Я хитро смотрю на подругу, всё ещё не веря, что реально сейчас шагну к нему.

— Пару советов напоследок: нацепи на лицо лёгкую улыбку и выпрями спину! — Флоренс похлопывает меня ладонью между лопаток и подталкивает в сторону ничего не подозревающего парня.

Перед тем как сделать шаг, я бросаю короткий взгляд в зеркало. Из стекла на меня смотрят высокая фигура и пара безумных глаз — в них прямо сейчас прыгают бесенята, готовые ввязаться в любую авантюру. На щеках горит яркий румянец, плечи расправлены, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки от предвкушения. Никакого страха, чистый адреналин. Я шагаю вперёд, чувствуя, как сердце сходит с ума и барабанит в грудной клетке, будто пытается вырваться и сбежать с истошным криком: «Позорься сколько влезет, но без меня!», но я просто шагаю вперёд, пока не успела передумать, и широко улыбаюсь.

По пути я ещё раз быстро оцениваю его внешность, пытаясь считать во взгляде холод или надменность. Но нет: лицо молодого человека спокойно и умиротворённо, отчего мне становится чуточку легче. Даже если он и отошьёт меня — а это произойдёт с вероятностью девяносто девять и девять десятых процента, — он наверняка сделает это тихо и деликатно.

Я подхожу к столику. Парень отрывается от чтения книги и вопросительно поднимает на меня взгляд.

— Эм... Здравствуйте. Меня зовут Джули. — Я натянуто улыбаюсь и тыкаю пальцем в свой пластиковый бейджик. — Официантка. Хотела узнать: как вам наше заведение?

Начать диалог оказывается неожиданно легче, чем я себе накручивала.

— Добрый день. Просто потрясающе, — парень кивает и снова утыкается в книгу, всем своим видом давая понять, что наш короткий сеанс вежливости окончен.

Ну уж нет! Без номера телефона я отсюда не уйду. Я быстро окидываю беглым взглядом тарелки на его столе.

— Скажите, кастелла — просто улёт?

Парень снова поднимает на меня взгляд — на этот раз искренне удивлённый. Он явно не ожидал, что официантка продолжит его донимать.

— Наши гости берут её каждый раз и каждый раз остаются в абсолютном восторге. — Я чуть наклоняюсь к нему и заговорщически понижаю голос до полушёпота: — Это всё из-за мёда. Он насквозь пропитывает десерт, отчего тот становится умопомрачительно сладким. Хотя... — я окидываю его оценивающим взглядом и хитро улыбаюсь. — Кажется, сегодня в нашем ресторане есть кое-кто послаще.

Мой мозг вслед за сердцем с концами покидает тело, так что я отрываюсь по полной, вообще не стесняясь.

Парень широко улыбается и закрывает книгу. Маленькая, но победа!

— Да, у вашего кондитера настоящий талант.

Его взгляд больше не выглядит холодным или настороженным. Он смотрит на меня с нескрываемым любопытством, что дико льстит моему эго.

— Мне кажется, нужно иметь суперспособность, чтобы выпекать такие шедевры. А у вас, — он указывает на меня пальцем, — наверняка есть целый список того, что вы умеете мастерски делать.

— Например? — я с головой вхожу во вкус этой игры.

— Вы очаровываете гостей, из-за чего они хотят возвращаться сюда снова и снова.

Под столом я едва не растекаюсь лужицей от восторга, но вовремя беру себя в руки и судорожно соображаю, чем ответить на этот выпад.

— Не угадали! У меня совсем другой список суперспособностей. В него входит умение мастерски сохранять номера телефонов. Хотите покажу, как?

Симпатичный брюнет за столиком тихо смеётся, когда я с деловым видом протягиваю ему свой блокнот и ручку. Он быстро чиркает несколько цифр. Я успеваю рассмотреть его элегантные, ухоженные кисти с длинными тонкими пальцами и даже на секунду представляю, как этими самыми руками он играет для меня нежную мелодию на нашем первом свидании, неспешно скользя по клавишам пианино...

Так, Джули, вернись в реальность!

— А теперь смотрите, как это делается. — Я с лёгким треском вырываю листок из блокнота и аккуратно складываю его вчетверо.

Парень заворожённо следит за моими движениями, ничего не понимая. А я лишь очаровательно улыбаюсь, когда демонстративно просовываю сложенный листочек себе в декольте.

— Вот! Теперь ваш номер точно не потеряется. — Подмигиваю я ему.

— Воу! Реально крутой трюк, — он ахает и качает головой. — Мне, конечно, далеко до таких фокусов, но, может, вы всё же оставите мне свой номер телефона? А я просто пообещаю его не потерять.

Не веря собственным ушам, я за секунду царапаю свой номер на чистом листочке и протягиваю ему. Он улыбается, забирая бумажку, и наши пальцы на долю секунды соприкасаются.

Вкус победы сшибает меня с ног. Кажется, я не перестану улыбаться, даже если прямо сейчас объявят о конце света. Плевать! У меня в руках номер парня, который я вымучила буквально за пять минут, в ушах всё ещё звенит комплимент о том, какая я очаровательная, и его взгляд, который недвусмысленно говорил: «Ты мне чертовски понравилась».

— Фло, я в полном шоке! Ты только посмотри!

Мои руки заметно дрожат, пока я демонстрирую ей заветную бумажку.

— Я балдею вместе с тобой! — Флоренс расплывается в довольной ухмылке, переводя взгляд с записки на меня.

— Это ещё не самое главное! Он сказал, что я очаровательная, и попросил мой номер в ответ! — я делаю трогательную физиономию, как у кота из «Шрека». — Фло, ты представляешь?!

— Поверь мне, я-то как раз представить такое могу — в отличие от тебя, — подруга шутливо щёлкает меня по носу и приобнимает за плечи. — Ну что, это было так страшно, как ты себе накручивала?

— Нет... Хотя мне даже сравнить не с чем.

И это чистая правда. Я впервые в жизни вот так нагло взяла номер у незнакомого парня.

— Вначале я подумала, что просто грохнусь на пол замертво — и вот тогда этот парнишка точно обратил бы на меня внимание. Да и вообще все посетители! А сейчас мне кажется, что я могу просто идти по улице и собирать номера всех, кто мне хоть немного приглянётся.

— Вот видишь! Всё это — только в твоей голове. Ты крутишь негативные мысли по кругу, а реальность, моя дорогая, вообще не такая, какой ты её себе рисуешь. Позволь спросить: сколько времени ты сегодня убила на боязнь подойти к парню?

— Весь день, — честно признаюсь я.

Даже ещё не проиграв спор, я панически переживала о том, что рано или поздно это случится.

— А сколько времени ушло на сам подкат? — не унимается Фло.

— Ну... Пять минут. Или около того.

Я прекрасно понимаю, к чему она клонит, и в душе признаю: она снова права. Мои страхи абсолютно беспочвенны и не имеют с реальностью ничего общего. Но как там говорят? Надейся на лучшее, но жди худшего. Это же девиз всей моей жизни!

— Думаю, объяснять тебе больше ничего не надо, ты и сама всё прекрасно уяснила.

Я снова пытаюсь внушить себе, что всё будет хорошо и нужно просто смотреть на вещи под другим углом. А лучше — наконец зайти к специалисту, который смог бы разгрести весь этот вековой мусор в моей голове.

Вот только что я смогу ему сказать, если я поклялась молчать? Как мне помогут, если самое главное я тупо не смогу озвучить?

О да, я могла красочно расписать, насколько убогим и несчастным было моё детство. Как мне не повезло родиться в семейке, где каждый выживал как мог и где я с самых пелёнок должна была либо приносить хоть какую-то пользу, либо просто не бесить всех своим присутствием. С пяти лет я конструировала свой собственный вымышленный мир. Я постоянно сбегала в фантазии, лишь бы не находиться здесь и сейчас.

А что было «здесь и сейчас»? Взрослые, сутками глушившие дешёвый бурбон, и тяжёлый рок, который не замолкал в нашем доме ни на минуту. Чёрт, да даже когда мы хоронили дядюшку Говарда — набожного христианина и до ужаса меланхоличного старикана, который до последнего вздоха искренне верил, что Бог однажды покарает нас всех за грехи, — на его похоронах вовсю гремел «Корн». Из колонок то и дело доносился надрывный вой, повторяющий, что скорбеть больше невозможно.

И как бы истово дядюшка ни верил в своего Господа, Всевышний всё же предпочёл проигнорировать похороны — видимо, у Него на этот день нашлись дела поважнее, чем утешать безутешных верующих.

Мать тогда даже не просохла. Она сидела на поминальном обеде с мутным взглядом, сжимая костлявыми пальцами стакан с виски, и вопила на весь дом, что Бог забирает только слабых.

Я смотрела на неё: опухшую, агрессивную, отравляющую всё живое вокруг и моих младших братьев с сёстрами. Именно тогда, в двенадцать лет, мне впервые пришла в голову мысль — некоторые люди просто не должны дышать. Вектор был задан ещё тогда. Но я ещё не знала, что спустя годы в нашей жизни появится Сергей.

Сергей — человек, который пришёл в наш ад в обличье спасителя. Парень с идеально уложенными волосами, безупречными манерами и взглядом, в котором читалось странное, религиозное поклонение, когда он смотрел на то, как я вытаскивала детей из очередного скандала. Он видел во мне жертвенного ангела. Спокойного, несущего свет среди грязи. И я верила ему. Мы все верили, что он пришёл нас спасти от Маргарет.

Если бы я только знала, чем обойдутся мне эти иллюзии...

Терапия, которую я могу себе позволить прямо сейчас, — прогулка по ночному Бостону после работы.

Я выхожу из ресторана, плотнее кутаясь в шарф цвета хаки и затягивая пояс пальто. Середина октября. Воздух с каждым днём становится всё холоднее, заставляя прохожих прятаться в многослойную тёплую одежду. Я оглядываю нашу улочку: фонари разливают мягкий, бархатистый свет, полностью окутывающий пространство. От этого вида на душе становится спокойнее, а дурные мысли испаряются в мгновение ока.

Мимо неспешно проходят люди, растворяясь в тёплом, маслянистом аромате обжаренных зёрен, тянущемся из кофейни под стильной неоновой вывеской. В голове мелькает навязчивое желание запечатлеть этот момент, оставить снимок на память. Чтобы потом — если однажды меня здесь не станет — смотреть на экран телефона, вспоминать холодный вечер, золотые блики фонарей и этих случайных прохожих, которые понятия не имеют, кто я такая.

Шаг за шагом ноги несут домой, а в голове чередой проносятся обрывки жизни. Конечно, та не состояла из одного лишь дерьма — в памяти сразу всплывают редкие походы в церковь с бабушкой.

Когда я была маленькой, мы иногда ходили туда по воскресеньям. Я, словно никогда не бывала в цивилизации, дикими глазами смотрела на пастора, читавшего проповедь, и на прихожан вокруг. Все они были одеты по-праздничному и смотрели ему в рот с искренним восхищением. Женщины сидели, чинно сложив руки на коленях, мужчины поправляли воротнички рубашек, боясь пропустить хоть слово. Внутри пахло старым деревом, воском и ладаном. Где-то впереди потрескивали свечи, а голоса людей сливались воедино, поднимаясь к высокому потолку и возвращаясь обратно глухим эхом.

Но стоило мне поднять глаза выше — и земля уходила из-под ног. Огромные витражные окна простирались почти до самой крыши. На них застыли святые с неподвижными лицами и золотыми нимбами. Солнечный свет прошибал стёкла насквозь, падая на стены сапфировыми, багровыми и янтарными полосами, будто кто-то размолол в пыль драгоценные камни и заставил их полыхать в воздухе.

В такие минуты я представляла себя дочкой какого-нибудь офисного клерка и его жены-домохозяйки. В их доме всегда пахло свежим хлопком и эвкалиптом, по воскресеньям они всей семьёй ходили на службу, а на День благодарения запекали огромную жирную утку, начинённую кислыми яблоками с черносливом и пряными травами. В эти мгновения я даже ощущала на языке вкус той самой утки, которую в реальности мне никогда не суждено было попробовать. Как и сотен других вещей: похода в кинотеатр, похвалы родителей за хорошие оценки, пикников у океана или семейных фотосессий, где все улыбались не для кадра, а потому, что им действительно было хорошо вместе.

Ничему из этого не суждено было сбыться, ведь я родилась у Маргарет. А это означало одно: бесконечно стирать пелёнки и распашонки за немыслимым количеством детей в нашем доме, вечно выкручиваться и придумывать ужин из ничего, когда в пустом холодильнике только ветер свистит, и вовремя вытряхивать пепельницу. Иначе можно было сразу получить от очередного её любовника тяжёлой бляшкой ремня по первой же попавшейся на глаза части тела.

Бабушка оставалась тем самым голосом разума, который призывал Маргарет не рожать каждый год по новому несчастному ребёнку. И она была единственной, кто любил меня просто так. Жалела меня и часто устраивала «праздники».

Сейчас я понимаю, что для других семей это было банальной рутиной: пойти в церковь, а потом съесть на завтрак блинчики с кленовым сиропом в кафе с красными кожаными диванчиками и ярким потолком — прямо как в сериалах.

Дорога до дома из-за нахлынувших воспоминаний кажется бесконечной. Вытирая слёзы, я вызываю лифт. Бабушка умерла всего за несколько месяцев до того, как в наш дом пришёл Сергей. Больше я никогда её не увижу. Поэтому я практически не позволяю себе думать о ней и о том, что свет в моей жизни существовал только благодаря её теплу.

Проще держать в памяти грязных младенцев, вечно пьяную мать с её калейдоскопом мужиков и въевшееся чувство голода — просто чтобы не бередить старые раны вопросом: «А как всё могло бы быть?»

Подходя к двери квартиры, я замечаю, что из почтового ящика торчит жёлтый конверт.

Письмо?

Я даже не могу вспомнить, когда мне в последний раз присылали настоящие письма. Ах да, никогда. Если не считать счетов за электричество и рекламного мусора.

— Ну и кто ты такой? — тихо спрашиваю я у конверта, забирая его из ящика.

Любопытство подталкивает вскрыть его прямо здесь, на площадке, но внутренний голос испуганно шепчет: «Положи на место».

И всё же любопытство побеждает. Я шагаю в квартиру и запираю дверь. И только дома, опустившись на мягкий диван, разглядываю чёрный штамп в верхнем углу.

Адрес исправительной колонии.

Пальцы становятся ледяными. Я в панике оглядываюсь, будто в полумраке квартиры кто-то прячется. Но я одна. В кромешной тишине я слышу каждый удар собственного сердца.

Я зажмуриваюсь на секунду, а когда открываю глаза, понимаю: это не кошмар. Это всё ещё моя жизнь.

Я разрываю конверт. Глаза хаотично пробегают по строчкам. И только с третьего раза мне удаётся собрать буквы в слова, а слова — в предложения, чтобы осознать смысл:

Сырость

и вонь.

В каждой секунде,

считаемой

вслепую,

я не просто

скучаю

по тебе —

я грызу

твоё

имя,

как кость

живую.

Ты —

мой единственный лучик света.

Надежда,

вбитая в сердце наглухо: вырвусь!

Выйду!

И мы снова воссоединимся намертво.

Всё будет как раньше.

Помни: я рядом.

Не смей бояться!

Ты отрицаешь?

Ври! Затыкай уши!

Но ты...

Ты, наплевав на весь мир,

отдала себя всю —

лишь бы остался.

Лишь бы не уходил.

Сам Бог сбросил тебя мне в руки!

Ты и сама не поняла,

как тебе повезло.

Но я-то знаю тебя, Джули.

Насквозь.

Скоро ты всё поймёшь

и прошепчешь:

«Спасибо...»

В этом каменном,

спёртом,

проклятом мире,

где я для тебя —

высшая милость и сила!

Сначала меня выворачивает наизнанку один раз, потом второй — так жжёт внутри, будто глотнула раскалённого стекла. Когда в желудке не остаётся вообще ничего, кроме жёлтой желчи, я сползаю по стене и заливаюсь истеричными слезами.

Да как, нахрен, такое возможно?! Меня просто разрывает изнутри. Один взгляд на эту бумажку — и лёгкие сжимает. Не может быть, не может, не может... Откуда он узнал, где я?! Что делать? Что мне теперь делать?!

И я снова оказываюсь в том кошмарном доме. Всё такая же беспомощная и глупая. Это письмо, насквозь пропитанное одержимостью, снова тычет меня носом в то, кем я для него была.

Глупой собачкой.

Игрушкой, с которой хозяин может делать всё что угодно, лишь бы она не сорвалась с поводка.

Радует только одно: сейчас он не может до меня добраться. Не может снова сжать меня своими скользкими щупальцами и затянуть в тугую петлю. К тому же один раз я уже вырвалась. Второго шанса я ему не дам. По крайней мере, мне очень хочется в это верить.

Из тюремной камеры достать меня непросто.

Я прячу письмо на самое дно ящика, молясь, чтобы к утру оно просто исчезло, оказавшись лишь плодом моего воспалённого воображения.

Но даже проваливаясь в тяжёлый сон, я чувствую, как страх облизывает кости. Прошлое не осталось там — за закрытыми дверями нашего старого дома. Оно ждало в темноте, вглядываясь в реальность широко раскрытыми глазами.

И на этот раз чужой взгляд не исчезнет с рассветом.

ГЛАВА 2

— Оглянись! — я чувствую, как сильные руки толкают меня вперёд.

Пол под ногами плывёт, тонет в чем-то густом, тяжёлом, пугающе-живом. Сначала мозг отказывается верить глазам, барахтается в слепом отрицании, но стоит присмотреться к расползающейся бордовой луже — и челюсть сводит судорогой, а горло намертво запечатывает немой крик.

Воздух в комнате сгущается до плотности смолы, пропитываясь мерзким, металлическим смрадом ржавчины. Кровь везде. Она капает со стен, липнет к пальцам, захлёстывает с головой. А в самом центре этой багровой бойни валяется бесформенная, истерзанная тень — нечто, от чего хочется выцарапать себе глаза, лишь бы не узнать в кровавом месиве человека.

— Смотри ближе! — мужчина сжимает мою шею обеими руками, до боли впиваясь пальцами в кожу, и пытается поставить меня на колени.

Я изо всех сил стараюсь успокоиться, но эмоции полностью овладевают мной. Дикий крик вырывается из горла каждый раз, когда он подталкивает меня к телу в луже. Я неистово рыдаю и упираюсь ногами в пол, всем естеством сопротивляясь тому, чтобы оказаться на липких от крови деревянных досках.

Мужчина больно хватает меня за волосы, заставляя заглянуть ему в лицо.

— И что теперь мы будем делать?! — кричит он, и я отчётливо улавливаю нотку паники.

Резкий рывок за волосы запрокидывает мою голову назад, заставляя смотреть туда, где во тьме леденеет тело. Я захлёбываюсь бессильным шёпотом, умоляя прекратить эту бесконечную пытку, пока голосовые связки не начинают гореть огнём. Меня начинает лихорадить. Мышцы отказываются подчиняться, ноги подкашиваются — и я с глухим стуком падаю на пропитанный кровью пол.

Сквозь ресницы, слипшиеся от слёз, вижу свои руки.

— Нет, нет, это не я... — дыхание прерывается от нескончаемых всхлипов.

Я окончательно перестаю соображать. Верчу головой из стороны в сторону, пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто поможет мне подняться и заберёт из этого места.

— Всё из-за тебя! Ты могла просто дать мне уйти, но ты решила поиграть в спасительницу! — он выплёвывает эти слова мне в лицо, словно я действительно виновата в происходящем. Словно я была бешеной собакой, искусавшей ребёнка, который теперь до конца дней не сможет смотреть на своё изуродованное лицо.

— Помоги мне! Помоги мне встать... — как слепой котёнок, я пытаюсь найти хоть какой-то источник безопасности, нащупать спасение и хаотично машу руками, надеясь поймать его руку, но каждый раз пальцы рассекают лишь пустоту.

— Нет. Теперь ты заслуживаешь только одного.

Сильный удар по спине вышибает из лёгких остатки воздуха. Я падаю прямо в кровавую лужу, пачкаясь в тягучей жиже, от запаха которой меня сразу же тошнит.

— Чудовище, — шипит он.

Мужчина втаптывает мою голову в доски, в это багровое месиво. Крови вдруг становится так много, что я начинаю захлёбываться. Глаза и рот заполняет горячая жидкость, проникая внутрь, словно яд. Грудь разрывает невыносимая боль, в лёгкие вместо воздуха вливается горячая кровь, и сознание неумолимо затягивает на самое дно...

Я резко подскакиваю на постели, срывая голос в испуганном крике. Кажется, вся моя одежда пропитана кровью. В панике хватаюсь за горло — и осознаю, что всё ещё дышу. Выключатель. Щелчок. Комнату заливает свет лампы, и пульс постепенно начинает замедляться: это не кровь, а липкий холодный пот.

Всего лишь кошмар.

Я поднимаюсь с кровати, попутно накидывая на плечи красный халат, и плетусь на кухню. На столе стоит бутылка вина, полная едва ли наполовину.