СлоноПанк

– Он будет парить здесь всё время выставки, ещё насмотритесь. Идём.

Вскоре мы оказались у машины. Отец передал нас шофёру, и уже через лобовое стекло я увидел, как служащий бросился к скучавшим неподалёку таксистам.

– Отец, ты собираешься в порт? Позволь мне поехать с тобой!

Отец посмотрел на меня долгим взглядом, словно не ожидал такого вопроса.

– Аксель, ты должен быть с сестрой. Одной ей будет очень страшно.

На этом разговор закончился. Мы сели в машину и быстро отъехали от выставки. Убаюканная жужжанием мотора, Оливия скоро заснула. Несмотря на всю нашу близость, сестра далеко не всегда могла понять мои тревоги; кажется, сейчас она даже не заметила, что случилось что-то страшное. Для меня же вид взволнованного отца был чем-то невероятным, и я перебирал в голове безумные варианты того, что же могло произойти в порту. Из размышлений меня вытянул крик чайки. За окном среди цветущих кустарников проглядывала синева моря. Видимо, шофёр, зная, что дороги в городе запружены желающими попасть на выставку, решил, что быстрее будет проехать по дороге, идущей вдоль берега. А значит, я всё-таки смогу увидеть, что там происходит. Я припал лицом к оконному стеклу, и вскоре действительно показались здания порта.

Первое, что я увидел – пароход огромного размера, стоящий около длинного причала. Затем я различил толпу. Это были рабочие: они, казалось, заполнили всё пространство порта. Свободным остался только причал, куда их не пускала цепь полицейских и где находилось то, что вызывало их ненависть. Поначалу мне показалось, что вдоль причала набросана огромная куча цветных тряпок, но, присмотревшись, я понял, что это были люди, одетые в длинные одежды. Все они были тарасками: кто сидел, кто лежал, приютившись в тени корабля, который, судя по всему, заменял им дом последние недели. В моей голове всё ещё ясно представал образ могучих дикарей с выставки, но, в отличие от них, люди с причала будто стеснялись своей серости и кутались в разноцветные балахоны и чалмы. Неужели эти люди смогут превратиться в знакомых мне усердных рабочих? И почему другие рабочие не хотят позволить им сойти с этого причала?

Дальше дорога резко взяла направо, оставив порт со всеми его конфликтами далеко позади; тревога же почему-то меня не оставляла. Впереди тем временем уже показались трубы корпусов нашей фабрики. Вдруг водитель резко притормозил, увидев множество рабочих, стоявших вдоль дороги. При нашем приближении из толпы послышались выкрики: «Тараскам здесь не место»; «Серые – не люди». Оливия проснулась и начала плакать, я её обнял, желая успокоить, но ничего не получалось – меня самого начало трясти от страха. Сбросив скорость, водитель совершил ошибку: рабочие стали приближаться к машине, вскоре мы почти потеряли ход, оказавшись в плотной толпе. Крики становились всё громче: «Я уже месяц не могу брата устроить на работу»; «Пусть возвращаются обратно на свой корабль»; «На заводе серым нет места». Разъярённые люди хватались за дверцы, дёргали ручки, кто-то с размаху ударил кулаком по крыше, и это тут же подхватили остальные: стучали в двери и окна, пробовали забраться на капот. Я вжался в сиденье, ожидая, что через секунды в салон посыпятся осколки битого стекла. Вдруг в окне показалось лицо одного из нападавших и раздался крик: «Директора здесь нет, здесь только дети». Возглас растёкся по толпе. «Дети… Только дети…» Толчея на несколько секунд расступилась, пропустив машину к дому. Шофёр открыл дверь и протянул мне руку – она тряслась сильнее, чем моя. Стараясь не бежать, мы дошли до входных дверей и очутились внутри.

В доме все были очень напуганы. Осталось меньше половины слуг, остальные сбежали. Мистер Джайлс, наш гувернёр, вооружённый двумя револьверами, отвёл нас в наши комнаты на втором этаже и сказал, что всё будет хорошо, но нам не стоит подходить к окнам. Я охотно последовал его совету, но даже издалека можно было увидеть десятки людей, стоящих за оградой нашего сада. Мы сидели с сестрой на кровати, пытаясь успокоиться. Время тянулось очень медленно. В какой-то момент Оливия заснула, и я не заметил, как к ней присоединился. Ночью мы проснулись от криков с улицы; в окна бил яркий свет. Мистер Джайлс зашёл к нам и спокойно сказал, что нам лучше спуститься в подвал. Беспокоиться не о чем – кричат, потому что наш отец с полицейскими окружают бунтующих, но окна могут пострадать, и лучше переждать там, где не будет осколков. Оливия проснулась с трудом и от перенесённого за день практически не могла идти, Джайлсу пришлось нести её на руках. Когда мы шли по лестнице, я слышал громкие раскатистые хлопки, отозвавшиеся новой волной человеческих криков. В тот момент я ещё не знал, как звучат выстрелы, но Джайлс сухо подтвердил мои предположения. В подвале мы провели всю ночь, звуки туда почти не проникали, но мне постоянно казалось, что я слышу взрывы, выстрелы и бьющееся стекло. Отец вернулся под утро. На его лице и одежде отразились следы проведённой на ногах ночи, но в целом он был в приподнятом расположении духа, очень радовался, что с нами ничего не случилось. Я заваливал его вопросами, пока он провожал нас в наши комнаты, но ответ был кратким и мало что мне прояснил:

– Не все люди ценят возможность спокойно жить и работать. Рабочим показалось, что их плохо кормят, и они решили укусить кормящую руку. – Здесь он презрительно хмыкнул. – Но от рабочих другого и не ожидаешь. К счастью, мы обошлись без жертв, и я понял, что давно должен был принять правильное решение.

Подробности случившегося мне пришлось искать в газетах, но каждая из них печатала слухи, противоречащие друг другу. Это отражалось даже в заголовках: «КРОВАВАЯ ЗАБАСТОВКА И МАССОВЫЕ УВОЛЬНЕНИЯ У ХОВАВАРТА»; «ЗАВОДЫ ПРЕКРАТИЛИ РАБОТУ ИЗ-ЗА ДИКАРЕЙ»; «ФАБРИКА ХОВАВАРТА РАБОТАЕТ В СТАНДАРТНОМ РЕЖИМЕ». Последнее было правдой – уже через день фабрика снова запустилась, хотя кое-где и пришлось менять разбитые стёкла, а до конца недели на территории оставались полицейские в зелёных мундирах. Можно было подумать, что после рабочего мятежа ничего не изменилось, но теперь и в доме, и в цехах трудились только тараски. Ещё недавно я не делал различия между рабочими; теперь же, наблюдая за тарасками украдкой, я всё больше подмечал, как непохожи их серые лица. И, откровенно говоря, они мне нравились гораздо больше, ведь среди тех, кто пытался ворваться в машину, в которой сидел я и моя сестра, не было ни одного серого лица. Желая узнать больше об этом необычном народе, я перебрал много книг в отцовской библиотеке. Но про тарасков писали мало, а в том, что писали, кажется, редко попадалась правда. Монах, первым добравшийся до их селений в высокогорьях, писал, что они практически не общаются с друг другом, предпочитая слушать ветер среди камней; я же не раз наблюдал как они беседовали, выкуривая сигареты после рабочей смены. В другом месте тараски описывались очень жестоким народом, проводящим кровавые ритуалы во имя камней и пыли и совершенно лишённым положительных свойств человеческой души. Я мог бы испугаться, если бы не видел, что хоть тараски и не любят открыто проявлять эмоции, в чертах их серых лиц всегда читались преданность и искренность.

Мой интерес к тараскам наложился на увлечённость фабрикой – теперь всё свободное от учёбы время я проводил у ограды сада. В один из дней ко мне обратился рабочий-тараск:

– Молодой Господин, вы хотите посмотреть, как работают станки?

Он, как и все тараски, говорил с хриплым шелестящим акцентом, тщательно проговаривая каждое слово. Я задумался над ответом, вспоминая, слышал ли прямой запрет отца на посещение фабрики. Рабочий терпеливо ожидал, пока я заговорю. Он был высок, одет в коричневую рубашку и недешёвый тёмно-коричневый жилет, на голове, как у большинства рабочих, был картуз, из-под которого слегка торчали чёрные волосы. Не получив ответа, тараск продолжил:

– Я помню, Молодой Господин был очень восхищён швейным цехом, когда приходил с Господином Директором. Молодому Господину нравятся машины – это знает любой рабочий.

Я решился:

– Да, я бы очень хотел посмотреть на станки за работой. Это ведь не опасно?

– Молодой Господин, любой из нас не пожалеет отдать руку, чтобы защитить вас от малейшей ссадины. Я – Ангулафр, начальник цеха штамповки и, если Молодой Господин пожелает, я покажу ему мой цех или любой другой на фабрике.

Так я оказался на фабрике в окружении тарасков – мир, который влёк меня всё это время, открылся передо мной. Рабочим очень льстило моё внимание, они старались разъяснить все мелочи фабричной работы, отвечали, зачем нужны те или иные детали, показывали, как настраивать станки, как их чистить и смазывать. В первый раз я посмотрел далеко не всё, но с того дня при первой возможности отправлялся в корпуса фабрики, неизменно в сопровождении Ангулафра. Вскоре он предложил мне не только изучать, но и понемногу осваивать станки в действии – я взялся за дело с усердием. Величайшим моментом моего детства был миг, когда я взял в руки собственноручно изготовленную металлическую табличку с гравировкой «Аксель Ховаварт». С каждым изученным процессом, с каждым освоенным станком я ощущал себя всё ближе к поступлению в Инженерную Академию, но я не знал, как отнесётся к моим фабричным занятиям отец. В первый же день после посещения цеха я был готов ему всё рассказать, но отец тогда отсутствовал почти неделю. В дальнейшем он бывал дома редко, а когда бывал – подолгу работал в своём кабинете. С каждым днём мой проступок становился тяжелее, и желание признаться уступало страху неизбежного наказания.

Однажды, возвращаясь из цеха, я заглянул в комнату Оливии: последние недели её всегда можно было найти там после занятий. В комнате Оливии не оказалось. Во мне резко начала расти тревога: я осознал, что после того, как мои мечты о фабрике воплотились в реальность, я практически не проводил времени с сестрой. Мне захотелось найти Оливию, обнять, извиниться, что надолго оставлял её одну. Я припал к оконному стеклу, осматривая сад. Ни в одном из её любимых мест Оливии не было, и беспокойство во мне множилось с каждой секундой. Я спешно отправился искать сестру в доме, заглядывал во все комнаты, проверял укромные места. Мне не хотелось поднимать панику, поэтому я не стал спрашивать слуг. В конце концов осталась только одна не проверенная мной дверь – кабинет отца. Я вошёл туда и увидел Оливию, спящую на кожаной кушетке в углу кабинета. Я подошёл и аккуратно провёл пальцами по её волосам. Она проснулась и бросилась мне на шею:

– Аксель, прости меня, я не дождалась твоего возвращения. Мне иногда становится очень страшно, но потом ты приходишь, и всё снова хорошо, а в этот раз ты всё не приходил…

– Ничего, я так рад, что нашёл тебя! Я тоже очень испугался, когда не обнаружил тебя в комнате.

– Я услышала от горничной, что скоро приедет папа. Я пошла к нему в кабинет, чтобы он разрешил мне ходить вместе с тобой на фабрику, чтобы больше не бояться. Я ждала, но папа тоже всё не приходил, и я заснула.

В моей голове промелькнула мысль о реакции отца, если бы он узнал о моей работе на фабрике от обиженной сестры. Надо поскорее ему всё рассказать, будь что будет.

– Я обещаю, что больше не буду оставлять тебя одну надолго. Прости меня, я слишком погрузился во взрослые вещи.

В этот момент за дверью послышались громкие мужские голоса, и мы с сестрой, вскочив с кушетки, стали искать, куда бы спрятаться. Это вечное детское желание скрыться, если делаешь что-то запретное. Мы укрылись за стенкой большого книжного шкафа почти в тот момент, когда дверь в кабинет распахнулась. Я не видел, кто вошёл, но уверенный мужской голос продолжал начатое ещё в коридоре:

– …овершили ошибку, ваша дикарская экспансия не останется безнаказанной…

– Экспансия, – это был голос отца, – вот каким словом вы это называете!..

– Так называю это не только я, и, я вас уверяю, вскоре такими же словами ваши махинации назовут все газеты страны. Долгое время вам удавалось безнаказанно проводить вашу аферу по найму дикарей, готовых работать за еду, но теперь вы совершили ошибку…

– Меня вынудили принять это решение. Не думаете же вы, что я поверю, что рабочие сами вышли на улицы требовать депортации тарасков?

– Вы их недооцениваете, а ведь это люди. Им нужно кормить семьи, иметь крышу над головой. Они терпели до последнего, но вы не оставили им выбора…

– Пусть так. Теперь их выбор меня не касается.

– Я вам обещаю, Ховаварт, что бдительное око общественности не оставит вас в покое. Уволив со своих заводов всех граждан республики, вы плюнули в лицо каждому принципу, лежащему в основе нашего государства, государства, которое создавал мой отец вместе с другими достойными фабрикантами. Вы ощутите на себе всю мощь республиканских законов!

– Рейнц, не нужно меня пугать именем вашего давно почившего отца. Сейчас законы пишутся совсем другими людьми.

– Да, но и среди них хватает достойных. Я клянусь, что не пожалею всего своего влияния, чтобы, несмотря на все преграды, которые купленные вами политики могут поставить, в кратчайшие сроки принять законопроект, запрещающий использовать труд лиц, не родившихся в метрополии.

– Отличная формулировка – в голосе отца послышался сарказм, – я даже не смогу выкрутиться, быстро оформив всем тараскам гражданство. Только «кратчайшие сроки» для закона – это полтора-два года. А через два года от твоей фирмы ничего не останется.

– Вы мне угрожаете?

– Нет, что ты. Я просто констатирую факт. Два года все крупные правительственные заказы будут принадлежать мне. И ни ты, ни кто-либо другой не сможет перебить цены, которые я предложу. Так что, как я буду выкручиваться после принятия закона, тебя должно волновать в последнюю очередь.

– Я до последнего надеялся, что нам удастся договориться…

Раздались быстрые удаляющиеся шаги, потом щелчок зажигалки. По кабинету растёкся запах табачного дыма. Мы испуганно сидели за шкафом ещё минут десять, пока отец не вышел из кабинета.

Так я впервые узнал, что у фирмы Ховаварт есть враги. Я не сомневался, что отец с ними справится, но мне хотелось помочь ему, высказать, как сильно я поддерживаю то, что он предпочитает тарасков обычным рабочим. Но этому не суждено было случиться: на следующее утро отец уехал и так и не вернулся домой. Для отца длительные поездки не были редкостью, но четыре дня спустя мистер Джайлс вошёл к нам с только что полученной телеграммой. Пока он перечитывал её вслух, его лицо становилось всё бледнее, в конце став серым, словно лицо одного из тарасков. Отец возвращался после осмотра испытательного ангара дирижаблей. Начавшийся дождь размыл дорогу, водитель не справился с управлением – оба погибли мгновенно.

Несколько следующих дней я помню будто со стороны. Я знаю, что мне было очень больно, но, когда пытаюсь вспомнить, что именно я ощущал, мой мозг подсовывает мне эмоции из совсем другого времени. Наш дом погрузился в траур, вместе с тем неожиданно став точкой притяжения всего высшего света Республики – каждый день приходило множество соболезнований и соболезновавших. Даже президент не остался в стороне и прислал огромный букет с письмом, в котором разделял наш траур и отмечал заслуги отца. Вслед за огромным горем в нашу жизнь стали приходить перемены, и если Оливия не обращала на них внимания, целые дни проводя в слезах, то я оказался в эпицентре событий. Появилось сразу несколько дальних родственников отца, каждый из которых заявлял, что готов взять над нами опеку, если отец, конечно, не оставлял других распоряжений. Я впервые видел этих людей, но все они, независимо от пола и возраста, совпадали в том, что пытались проявить родительскую заботу по отношению к осиротевшему ребёнку, не догадываясь, с какой ненавистью в тот момент я реагировал на любые попытки занять место моего отца. Вскоре выяснилось, что вакансия уже занята – в дом стал часто приезжать мистер Брейвик, упитанный мужчина с проплешиной и моноклем. Он оказался заместителем в совете директоров, одним из главных акционеров фирмы. При первой встрече он, держа мою руку обеими руками, говорил: «Я понимаю, что сейчас ничто не способно тебя утешить, но я сделаю всё, чтобы для вас с сестрой всё осталось по-старому». С тех пор я видел его редко: приезжая к нам, он всё время занимался бумагами отца.

В тот же день горничная передала мне, что Ангулафр, не смея явиться в дом, будет ждать вечером у ограды сада, надеясь встретиться со мной. Подойдя, я заметил, что в облике начальника цеха многое поменялось: густые черные волосы сменились обритой налысо головой, а глазницы как будто стали глубже и темнее, спрятав от посторонних взгляд ярких голубых глаз.

– Молодой Господин, я пришёл от лица всех рабочих выразить вам нашу печаль. Каждый вечер по нашим комнатам растекаются песни камня в память о вашем отце. Господин Директор был великий человек.

Меня переполняла радость: последние дни я выслушал множество лестных слов об отце, но что может быть искренней, чем любовь рабочих, обязанных ему всем. Ангулафр продолжил:

– Молодой Господин, моему народу известны способы узнать то, что хотели скрыть. Я пришёл сообщить, что ваш отец был убит, несчастье, забравшее его жизнь, подстроено…

– Откуда? Откуда ты можешь это знать? – Вместе со словами из моего тела выходили силы. Ангулафр протянул мне руку, чтобы я не упал:

– Про вашего отца мне рассказали камни, они немногословны, но могут открыть глаза на многое.

– Камни не разговаривают! Убить моего отца? Кто мог на такое решиться?

– Время знает ответ на многие вопросы, а время – это песок. Песок со временем превращается в камни, чтобы камни становились снова песком. Но раскрыть тайны моего народа я не могу даже вам. Я не знаю врагов вашего отца, но уверен, что они сейчас празднуют победу. Камни говорят, что эти люди попробуют разрушить наследие вашего отца, обмануть вас, пока вы ещё не опытны…

Меня переполняло отчаяние и бессильная злоба. Хотелось кричать, ругаться, но слова скомкивались во рту и я, издавая сдавленное рычание, слушал шелестящий, ритмичный голос тараска.

– …Скоро всё изменится, Молодой Господин, на наш народ обрушатся гонения. Мы не просим невозможного: вы ещё слишком юны, чтобы пытаться защитить нас, как это делал Господин Директор. Мы жаждем. Вы узнаете врагов вашего отца, когда они предложат вам союз. Им нужно ваше имя. И тогда, Молодой Господин, позвольте мне быть рядом, чтобы стать вашим орудием…

Вся эта беседа вспоминалась как тревожный сон, но, в отличие от кошмара, образы не развеивались, всё больше наполняя меня ненавистью. Я уже встречался с врагами моего отца, стоя за шкафом в его кабинете. Отец бросил им вызов, и они его убили. Но неужели только рабочий-тараск догадался до этого? Чем больше я обдумывал, тем больше понимал: об этом знали все. Друзья отца, коллеги, политики – все они с радостью предпочли скорбеть по почившему Теодору Ховаварту, чем сражаться с ним живым. Осознание их двуличности заставляло меня трястись от злобы, но я не позволял себе раскрывать эмоции, ведь моё знание было моим единственным оружием. Я не мог ничего сказать даже Оливии, ведь даже если бы она уже могла всё понять, мне не хотелось, чтобы на неё обрушивался такой жестокий удар. Моё знание утопило меня в одиночестве, наверное, тогда я впервые ощутил себя взрослым.

Но я не бездействовал. Сразу после похорон я стал открыто посещать фабрику, работая несколько часов кряду. Я не только совершенствовал навыки, мне казалось, что, находясь среди тарасков, я следую кредо моего отца. Рабочие радовались моему приходу, улыбались, угощали хлебом, но я заметил, что многие из них стали брить головы – атмосфера в цехах становилась всё напряжённее. «Все снова обращается пустыней» – я надолго запомнил эту фразу, которой рабочие обменивались между собой. Мистер Брейвик стал часто инспектировать фабрику, постепенно во многих цехах появились новые управляющие. Не тараски. Я ждал, когда он предложит мне союз.

Это произошло примерно через месяц после гибели отца. Брейвик, приехавший в середине дня, как обычно зашёл к нам сразу после занятий. В этот раз он был необычно общителен. Развалившись в кресле, он начал расспрашивать меня о моём фабричном опыте:

– Аксель, я удивился, увидев тебя среди рабочих. Не каждый добровольно выберет тяжёлый труд!

– На фабрике легко учиться. Из книг не узнаешь главного о механизмах: каково их создавать.

– Да, я помню, твой отец рассказывал мне, что ты планируешь поступать в Инженерную Академию. Обещаю тебе, что, как только ты подрастёшь, я добьюсь, чтобы тебя приняли туда без экзаменов.

– Благодарю, но я предпочитаю поступить по общему конкурсу. Уверяю вас – Ховаварт способен сдать любой экзамен на отлично.

– Хороший ответ, я в тебе не сомневался. – Он неторопливо закурил большую сигару, и я понял, что сейчас он перейдёт к сути вопроса. – Скажи, когда ты работаешь на фабрике, ты общаешься с рабочими? Они не жалуются тебе на свою жизнь?

– Они достаточно молчаливы, редко говорят о себе. Я от них слышал только благодарности моему отцу, так что, видимо, они ни в чём не нуждаются.

– Да, Теодор был золотой человек. Он очень заботился о рабочих, переживал за условия их жизни и труда. Ты, наверное, помнишь, как мало он бывал дома в последние дни – его время съедали постоянные деловые встречи, связанные с обсуждением нового закона, который бы защитил рабочих от притеснения нечестными предпринимателями. Теодор горел этой идеей, но, к сожалению, не успел довести её до конца, а потому как раз сейчас я и ещё несколько его друзей делают всё возможное, чтобы поскорее доработать законопроект и направить его в Сенат. Если всё получится – мир никогда не забудет «закон Ховаварта».

Пока он говорил, я почти физически ощущал, как из его слов сочится ложь. Меня раздирало желание наброситься на него с кулаками, но, впившись пальцами в подошвы ботинок, я сдержался. Вместо этого я заглотил наживку:

– Я понимаю, что я ещё слишком молод…

– Слишком молод для чего, Аксель?

– Мне бы очень хотелось приложить руку к закону имени моего отца. Может, моя подпись уже имеет значение?

– О, это отличная идея. Даже если ты ещё не вступил в право владения отцовским наследством, ты – настоящий Ховаварт. И твоя подпись под текстом закона будет символичнее подписи многих других фабрикантов. Я постараюсь всё организовать.

Через несколько дней меня пригласили на встречу для обсуждения закона Ховаварта. Мистер Брейвик сам управлял дорогой коричневой машиной, на которой отвёз меня и моего нового дворецкого – Ангулафра. Тараск с каждым днём будто становился более цементным, под кожей бугрились мускулы, а его глаза совсем потеряли синий оттенок, оставив на лице мрачную темноту глазниц. Местом встречи оказалась Международная Выставка. Я всё-таки увидел её снова, правда, совсем не в тех обстоятельствах, которые обещал отец. Выставка осталась той же – яркой, шумной, праздничной, но мы в этот раз отправились не к Индустриальному Дворцу, над котором всё так же висел огромный дирижабль с моей фамилией, а в небольшой павильон, выглядящий, как античный храм. Внутри здание представляло собой большую бильярдную комнату без окон с дорогой мебелью, кожаными креслами и светом, льющимся через стеклянный потолок.

Нас уже ждали. На удивление, их оказалось немного: пятеро важных политиков, коротавших время за игрой. Я изучал их лица и гадал, есть ли среди них человек по фамилии Рейнц. Брейвик представил меня каждому. Враг моего отца действительно был здесь – высокий молодой мужчина с красивым лицом. Вскоре все расселись, и Рейнц взял слово. Речь он произносил тем самым голосом, который навсегда въелся в мою память сценой в отцовском кабинете. Он говорил много. О том, что Республика возникла благодаря стремлению к прогрессу, и что люди, её основавшие, жаждали изменений во всех областях человеческой жизни. Что жизненные блага в той или иной степени должны быть доступны каждому, и если рабочим требуется улучшить условия существования, то это не должно происходить по воле бунтующей толпы. Сам фабрикант, которому рабочие отдают свои силы и время, должен думать и находить способы, как уменьшить тяготы их жизни. Я не слушал. Ненависть, которую я копил в себе все эти дни, требовала выплеснуться наружу. Наконец я выкрикнул:

– И этим вы оправдываете убийство моего отца?!

Повисла тишина. Важные господа явно не ожидали, что я обо всём догадался.

– Аксель, это непозволительно. Ты порочишь имя…

– Вы избавились от него! Убили! Потому что не смогли смириться с его отношением к тараскам!

– Аксель, раз ты себя так ведёшь, мне придётся…

– Подождите, Брейвик, пусть он выскажется! – Рейнц старался говорить максимально мягко. – Ты действительно считаешь, что твой отец относился к этим дикарям с уважением?

– Мой отец не видел в них дикарей, для него они были людьми! И он ценил их больше, чем остальных рабочих.

– Как же мало ты знаешь. Для Теодора тараски были лишь инструментами, работающими на заводах. Он превратил их степи в ад, когда основал там компанию по добыче никеля, и срывал все гуманитарные проекты, не давая посылать туда врачей, миссионеров… – окончание фразы будто застряло у него в горле. Изменившимся голосом он выкрикнул: