СлоноПанк

клик-клац

Теперь с мраком борется неуверенный в себе огонек.

Мы с Леонидом идем вперед. Игнат почему-то замер в центре пентаграммы Соломона. При таком освещении не разобрать, но его лицо, кажется, сделалось задумчивым.

– Игнат? – зову я его.

– Дорогу не помню, буду замыкать. Ведите, – мгновенно реагирует Воробей.

Я киваю одногруппнику, который еще утром был совершенно другим человеком, и мы отправляемся на поверхность.

* * *

Вечереет.

На улице холодный январь.

Я сижу на лавочке и… большим пальцем откидываю колпачок зажигалки вверх, проворачиваю кресало, высекая из кремня искру, даю фитилю заняться пламенем, а после – закрываю колпачок.

клик-клац

– Курить вредно, – назидательно сообщает Леонид, оперинженер магической полиции.

– Знаю. Это так, пока мы на кладбище…

Две недели назад я давал ему показания. Чистая формальность. Потом мы обменялись номерами телефонов и разошлись. Он пообещал позвонить, когда его командировка в Москве будет подходить к концу.

Так мы и встретились на Владыкинском, у могилы Инны.

– Чем закончилась история? – спрашиваю я.

– С Литвиненко-то? Ну, дело умоляли замять, чтобы не портить репутацию института. Обернули всё так, что он погиб после того, как обнаружил тайный город, в который попал случайно с помощью магии. К сожалению, другим в него уже не войти, потому как подобное колдовство, особенно под Москвой, карается законом. Мы пустили слушок, что попытка проникновения в тот город грозит пятнадцатью годами строго режима в тюрьме для маг-населения. Вскоре слух станет новым законом.

– Козлы… не зря я ушел из института.

– Это политика, Миш, – пожимает плечами Леонид.

Политика, потеря репутации, утрата престижа институтом – пусть горят в пекле, мне наплевать. Зная правду, моя нога больше никогда не переступит порога этого заведения. Тщеславные уроды!

– Как думаешь, Игнат пользовался пентаграммой? – интересуюсь я.

– Думаю, да, – подтверждает Леонид. – Я нагнал его после туннеля, он стоял посередине той комнаты. Почему ты спрашиваешь?

– Странно всё-таки работает формула Соломона. Вот из Литвиненко она сделала настоящее чудовище. Надеюсь, с Игнатом такого не случится. И со мной.

Выходит, Игнат уже никакой не Воробей. Нашел свое мужество, пускай для этого и пришлось убить профессора. Надо же… мать твою, не ожидал от него! Так вот чего ты жаждал больше всего на свете – перестать бояться.

– Кстати, ему не вменили уголовное, он по-прежнему ходит на лекции, – поделился Леонид.

– Политика?

– Угу. Между нами, Миша… но его действия расценили как самооборону. Естественно, не обошлось без последствий: Игнат Воробьев теперь навечно в списке «особо опасных маг-граждан» ИМП. И если он не поймет, какую поблажку ему дали, то сядет надолго. Но парень, кажется, всё осознает лучше многих.

– Пентаграмма нас всех поменяла.

Леонид пожимает плечами:

– И да, и нет. Видишь ли, Миш, её магия, она незрима и по большей части непредсказуема. А то, что не поддается контролю и статистике, лучше оставить в покое, особенно когда дело касается колдовства. Да, она подарила вам предназначение, к которому люди идут годами. Жажду, что в вас сидела, утолили магическим путем. Только в случае с Литвиненко это произошло посмертно. А знаешь почему? Я тебе скажу. В условиях формулы нет такого пункта: остаться живым.

«Посмертно» – слово зазвенело в голове. Вон там впереди, за синей оградкой, лежит Инна. Замерзшая точка во времени.

Нет, не так.

Она теперь и есть время.

– Миш, я вообще-то хотел с тобой поговорить на очень серьезную тему, – начал было Леонид…

Я не могу сдержаться, уголки рта сами ползут вверх, обнажая улыбку:

– Ты кое в чем ошибся.

– Да?! И в чем же? – тут же переспрашивает этот бравый оперинженер ИМП.

– Ты сказал, что мою жажду утолили магическим путем. И это точно не так! Литвиненко хотел совершить великое открытие, Игнат хотел перестать бояться. Я – не желаю прекращать исследовать. Понимаешь разницу?

Леонид крепко хмурится, морщит лоб.

– Ох, и проблемный же ты тип, – произносит наконец он. – Путник тебя убьет! Не пришло время людям узнать эту тайну. Мы оба понимаем, что пентаграмма, если ты её вновь используешь, откроет тебе дверь и необязательно в московском метро.

– Сто пятьдесят метров над уровнем моря. Как только мы вернулись домой, я сразу же выяснил условия активации пентаграммы. Было несложно посчитать, на какой глубине располагается эта комната.

– Понятно, ты уже решил. И я знал, что мне тебя не отговорить.

– О чем речь тогда? – удивился я, полагая, что он хотел меня обезопасить.

– О ней, – Леонид кивает в сторону могилы. – В общем, ты должен кое-что знать. Её мать приходила… видимо, не выдержала. Она сказала, что отчим, скорее всего, насиловал Инну, когда та еще была подростком. Мать не верила. И лишь со смертью дочери поняла: Инна не врала, когда обвиняла.

– Инна не говорила. Даже не намекала. Ни разу не пожаловалась. Я бы не подумал, что такое вообще могло с ней произойти. До недавней поры… потому что Литвиненко как раз намекал мне.

– Есть диагноз десятилетней давности. Что-то о психическом расстройстве, – продолжал Леонид. – Миш, она ходила с тобой потому, что…

– …искала смерти, – перебиваю я.

– Прости, Миш.

– Нет, брось. Ты правильно поступил, мне надо было знать. Оказывается, вы, ИМП, вовсе не приспешники сатаны, как говорят в народе. Вполне нормальные ребята.

– Ну, вот всегда так! Но и с этим приходится мириться. Что поделать… – улыбается Леонид.

– Что поделать, – соглашаюсь я.

клик-клац

Выкуренная сигарета, бычок, сверкая красным огоньком, летит в урну.

* * *

…Когда-то этот закольцованный туннель должен был стать адронным коллайдером. С развалом СССР правительство позабыло о нем, и ускоритель частиц превратился в охраняемый недострой.

Лазейка привела в «пультовую» – комнату, где должны были сидеть ученые и проводить свои эксперименты.

Удачное место.

Вливать тут магию в пентаграмму приятно.

Еще слаще на душе, когда щелкает засов и за порогом меня встречает свежий ветер другой планеты.

Я хорошо снаряжен.

Запас воды и тушенки на пару недель, сменное белье, обеззараживающие таблетки и много прочих вещей, столь необходимых в походе. На лямке рюкзака подвешен за петельку коричневый плюшевый медведь; теперь у него две пуговицы вместо глаз, а не одна.

Я шагаю навстречу городу.

Мы друг друга стоим: он настолько жадный коллекционер, насколько я – жадный исследователь.

Да, знаю наверняка…

Путник ждет своего диггера.

За окнами фабрики

Автор: Александр Столов

Воспоминания Акселя Ховаварта

63 год от основания Индустриальной Республики

Сегодня ровно десять лет с того момента, как я впервые увидел это пустынное плато. Я ехал сюда, поклявшись излечить эту землю. Тем не менее увиденное меня потрясло: выеденные ветром склоны гор, чахлые кусты полыни и иссыхающие на солнце остатки озёр. Повсюду виднелись безжизненные карьеры, открывающие взгляду разорванное чрево земли, откуда шахтёры вынимали руду. Теперь же я пишу эти строчки, сидя в тени раскидистых кипарисов, а на соседних улицах растут сливы и абрикосы – плоды моих трудов. К каждому дереву подходят тонкие подземные трубы, по каплям отдающие ему драгоценную влагу – подземные насосы питают жизнью весь построенный мной город. Теперь, когда я могу отойти от дел, я наконец попробую записать воспоминания о трагических страницах моего детства. То, что газеты назвали самым пугающим убийством десятилетия, ужасное происшествие на Всемирной выставке – во многом определило то, что я занялся озеленением пустыни.

* * *

Детство я провёл в доме отца, расположенном на окраине столицы. Этот дом, казавшийся ребёнку необъятным, в действительности являлся помпезным двухэтажным особняком в стиле бозар, типичным для эпохи расцвета Индустриальной Республики. Я помню комнаты с высокими потолками, подоконники, на которых можно было лежать вдвоём, наблюдая сквозь высокие окна за происходящим на улице. Моя спальня находилась по соседству со спальней моей сестры Оливии. Обе комнаты выходили в общую залу, где мы занимались под присмотром нашего гувернёра, мистера Джайлса. Оливия была младше меня на пять лет, а потому, пока она с задумчивым выражением лица решала простые примеры на сложение и вычитание, я вынужден был разбираться с тонкостями грамматики древних языков, нередко выслушивая едкие замечания учителя, когда употреблял ошибочный суффикс. Уроки не были лёгким делом, но мы знали, что, если отец дома, в какой-то момент он обязательно зайдёт посмотреть, как мы занимаемся, и похвалит наши достижения, произнеся своим спокойным голосом что-то вроде: «Очень хорошо, Оливия… Ты делаешь успехи. Аксель».

К счастью, занятия – это далеко не единственное, что я помню из детства. Сложно посчитать, сколько времени мы с сестрой проводили в отцовской библиотеке. На стоящие в бесконечных шкафах книги было интересно даже просто смотреть, вчитываясь в выведенные золотыми буквами названия, но гораздо приятней было водить пальцами по корешкам, взбираться по приставной лестнице к самым высоким полкам и, наконец, развалившись на большом кожаном диване, вгрызаться в тексты и буквы. Оливия научилась читать едва ли не раньше, чем ходить, но всё равно предпочитала слушать, как читаю я. Улёгшись рядом, она внимательно слушала текст, чутко улавливая, когда мой голос начинал слегка дрожать от прочтённого. Тогда она поднимала голову, смотрела на меня своими светло-карими глазами и просила: «Пожалуйста, Аксель, только ничего не пропускай. Я не боюсь страшных вещей, я хочу знать всё то же, что и ты». И я читал всё, а она нередко плакала, ведь в книгах, которые мне нравились, хватало трагических страниц. Вместе мы погружались в историю нашей Республики, в те годы, когда учёные и фабриканты, подчинив себе силы природы, направили их мощь на достижение прогресса и освобождение от монархии. Республика рождалась из огня, пара и крови, ведь далеко не все в этом мире были готовы принять создание государства нового типа. Перед нами представали героические осады, в которых мощные насосы поднимали из недр воду, спасая защитников от мучительной жажды, в то время как таинственные механизмы обстреливали позиции противника. Меня не очень интересовала война, меня влекли в первую очередь машины и те люди, которые их создавали и управляли ими. Я зачитывался описаниями того, как капитаны первых пароходов достигали берегов далёких стран, пробирались сквозь непроходимые дебри, чтобы найти сокровища и ресурсы для Республики. Когда повествование доходило до описания зверей и птиц, Оливия просила меня их неоднократно перечитывать, я же для себя выделял другие фрагменты и мог цитировать почти наизусть строчки о том, как с помощью воздушных кораблей – дирижаблей – инженеры достигали мест, где раньше никогда не ступала нога человека.

В хорошую погоду при первой же возможности мы с сестрой уносились в небольшой сад, располагавшийся под окнами наших спален. При мысли о нём я вспоминаю мягкие газоны, пышные кусты сладкой смородины и удобные качели, позволяющие раскачиваться на них и сидя, и стоя. Ещё там росли высокие раскидистые кипарисы, по ветвям которых я научился взбираться чуть ли не с самого раннего детства. А главное – за оградой сада находилось место, вокруг которого крутились все мои детские фантазии. Соседним зданием являлся один из корпусов фабрики по производству дирижаблей. Фабрики моего отца.

Мой отец, Теодор Ховаварт, был одним из крупнейших фабрикантов Республики. Ему принадлежало множество фабричных зданий как в столице, так и в других городах. Бывало, по утрам я засматривался в окно на то, как рабочие направляются из своих общежитий в фабричный корпус. Мужчины, женщины, подростки лишь на несколько лет старше меня – все они работали в наших цехах. Среди рабочих наряду с гражданами республики были и тараски, но я, с детства привыкнув к особенностям их внешности, не придавал этому факту большого значения. Из сада, особенно сидя на развилке кипарисовых ветвей, можно было заглядывать в высокие окна, состоящие из маленьких стеклянных квадратиков, изучая многочисленные станки и работающих на них людей. Я видел длинные лианы приводных ремней, свисающие с широких трубчатых валов под потолком, и представлял, какой рёв они издают, когда начинают крутиться вслед за колёсами механизмов. Мужчины, кто в рубашках, кто в аккуратных жилетах, женщины в строгих платьях и шапочках – все они занимались разной работой, и, наблюдая со стороны, я пытался разобраться, в чём заключается роль каждого из них. Я распутывал магическую последовательность превращений, которые происходили с каждой заготовкой, пока она не становилась наконец полноценной деталью одной из удивительных машин, выпускаемых фабрикой моего отца. Конечно, вряд ли в этом здании изготавливались детали для дирижаблей, но мне очень хотелось верить, что сердце летающих кораблей рождается именно здесь, прямо по соседству с моим домом.

В то время как я грезил станками и машинами за границей сада, Оливию интересовало то, что можно было найти внутри. Она то и дело показывала мне новое удивительное насекомое, которое нашлось среди цветов и листьев. И пока я делился с ней моими наблюдениями о фабричной жизни, она методично зарисовывала в блокнот рассмотренный узор на крыльях. Её не очень привлекали машины, но она всегда внимательно выслушивала то, что было важно для меня. С отцом было сложнее. Я мечтал разделить с ним мою страсть к различным механизмам, но когда пытался об этом говорить, то ощущал себя ребёнком, который присваивает взрослые слова. Наверное, таким я и был в глазах отца, ведь, хотя мне было уже двенадцать, отец практически никогда не обсуждал со мной тайны технических процессов, не брал меня в поездки и не водил в цеха. Лишь один раз мне удалось увязаться за ним на фабрику, когда там налаживали пошив нового лётного комбинезона. Мы стояли в светлом швейном цеху, лишённом искр и летящей стружки. Вокруг работали женщины, в основном тараски, и я смог наконец увидеть вживую, как функционируют станки, и даже, пока отец оценивал качество изготовленного образца, прикоснулся пальцами к холодным железным деталям. Этот долгожданный момент многое изменил в моей жизни. Выходя из цеха, я наконец признался отцу (а может, и самому себе), что через два года планирую поступить в Инженерную Академию, встав тем самым в один ряд с величайшими изобретателями, пилотами и строителями городов, окончившими это учебное заведение. Отец отреагировал как всегда спокойно. Слегка улыбнувшись, он сказал, что Инженерная Академия – это отличный выбор, и он будет рад, если мне удастся сдать вступительные экзамены. На этом наш разговор закончился. Я ждал какой-нибудь реакции, ждал, что когда отец, как обычно, зайдёт к нам во время занятий, отметит то, с каким усердием я взялся за изучение языков и наук, но всё оставалось по-старому. До тех пор, пока отец не сообщил, что возьмёт нас с сестрой на открытие Всемирной выставки.

Уже несколько месяцев газеты не переставая расписывали, как идёт подготовка к этому грандиозному мероприятию, причём не совпадали практически ни в чём. Они заявляли разные списки стран участников, шокировали колоссальными цифрами задействованных рабочих и потраченных денег, а также делились секретной информацией о тех чудесах, которые будут среди главных экспонатов. Всё это неимоверно будоражило наше с сестрой воображение. Можно ли описать, как сильно я мечтал побывать там? Я перечитывал заметки, убеждаясь в том, что павильоны возводятся всего в нескольких километрах от моего дома, но не обманывал себя – моя возможность попасть туда целиком зависела от воли отца. Шесть лет назад выставка уже проводилась в столице, но в тот раз мольбы ни к чему не привели, и все мои впечатления о выставке свелись к нескольким гравюрам с видами павильонов. В этот раз всё могло повториться, но, кажется, мои слова про Академию действительно позволили отцу взглянуть на меня по-другому.

Выставка превзошла самые смелые домыслы газетчиков. Едва выйдя из машины, мы оказались посреди огромного людского потока, шелестящего платьями, лоснящегося всеми оттенками шляпок, корсетов, жилетов и сюртуков и звучащего сразу на всех языках мира. Этот поток, поначалу единый, пройдя через центральную арку, разливался по многочисленным аллеям, завихряясь у лотков и павильонов, и неумолимо двигался дальше, к величественному Индустриальному Дворцу, занимающему весь видимый горизонт. Мы не спеша двигались по центральной аллее, не переставая обмениваться впечатлениями. Думаю, я никогда так свободно не общался с отцом. Каждый сантиметр окружающего пространства был наполнен чем-то чудесным: удивительные клумбы окружали вычурные стальные фонари, с которых свисали светящиеся шишки и птицы. Оливия обратила внимание на то, что музыка, звучащая по всей площади, становится громче вблизи фонарей, и я постарался найти ответ, предположив, что в фонари встроено что-то вроде музыкальной шкатулки, которая может воспроизводить звук. Отец, улыбнувшись моей версии, указал на возвышающийся вдалеке павильон в виде дворца Поднебесной Империи, в котором играл целый оркестр. Система звуковых труб разносила их музыку по всей выставке. Павильоны сменяли друг друга, будто мы переворачивали страницы красочной книги: офирская пирамида уступала место средневековому замку, сказочная горная деревушка мирно соседствовала с настоящим калавадским ранчо. Всё это пленяло не только глаза, но и ноздри – почти каждое здание являлось кафе или рестораном, источающим ароматы блюд со всех уголков мира. Видя наш восторг и явное желание остановиться у каждого встреченного чуда, отец мягко обозначил, что сегодня мы посмотрим только часть главного павильона, но, если мы не будем капризничать, то он, скорее всего, сможет привести нас сюда ещё раз.

Окрылённый этой надеждой, я взял Оливию за руку, и мы уверенно зашагали прямо к Индустриальному Дворцу. Я не мог себе представить, что существуют настолько большие здания – ажурная бесконечность из камня, металла и разноцветного стекла в витражных арочных окнах.

– Впечатляет, правда? Его спроектировал мой хороший друг. В самом длинном месте тут почти четыреста метров – самое большое здание в мире, – мне кажется, я никогда не слышал столько гордости в голосе отца.

Внутри дворец поражал ещё больше, чем снаружи: мы оказались не в здании, но в самом настоящем городе, под крышей из стекла и металла. Длинные галереи-улицы были заполнены множеством многоэтажных витрин, оформленных, как фасады зданий, каждая со своим номером и яркой вывеской. Сходство с бульваром усиливали фонарные столбы, чей свет дополнял разноцветные лучи, струящиеся через огромные витражные окна павильона. И, конечно же, деревья. Едва увидев их, Оливия бросилась к ближайшему, чтобы проверить: настоящее ли, я, рискуя вызвать недовольство отца, последовал её примеру. Действительно – настоящий, живой кипарис, не менее высокий, чем деревья из нашего сада, рос прямо из земли посреди паркетного пола здания. Отец подошёл ближе и тихо произнёс:

– Пусть кипарис,

Тёмное дерево скорби,

Станет сегодня светлого праздника древом…

Я узнал строчки из древней поэмы – отец обращался словно к самому себе, смотря на множество возвышающихся посреди дворца деревьев. Только сильно позже я осознал, что обязан детством, проведённым на ветвях кипарисов, любви отца к этим деревьям. Мы двигались вперёд, делая небольшие остановки у самых занимательных экспонатов, но, когда засматривались надолго, как, например, у скелета огромного динозавра, недостающие кости которого были заменены стальными брусками, отец напоминал, что до Галереи Машиностроения ещё далеко. По пути попадались изысканные статуи, артиллерийские орудия, широкие ковры, изображающие исторические сюжеты. Всё окружающее казалось мне каким-то гигантским сказочным хаосом, хотя, когда потом я изучил огромную, больше человеческого роста карту выставки, я осознал, что пространство было поделено по странам, ремёслам и наукам.

Спустя полчаса мы оказались на экспозиции, посвящённой народам из далёких колоний нашей Республики. Там были могучие чернокожие жители Южного континента, с длинными копьями и ярко-красными масками на лицах, были жители Крайнего Севера, завёрнутые с головой в меха. И были те, кто поразил меня больше всего. Это были тараски. Наши тараски. Я был хорошо знаком с ними в качестве слуг и рабочих, и, как и всё знакомое с детства, меня не удивляла их кожа серо-бетонного цвета. Я знал, что эти люди родом из каменных степей далёкого северного континента Альзора, но в моих мыслях их жизнь на родине не сильно отличалась от той, что они вели у нас. Да, наверное, город там поменьше, может, здания не такие красивые, но люди живут там как обычно, ходят в брюках и жилетах, щеголяют пышными чёрными усами. Как же сильно отличалось то, что я увидел: высокий, как и все тараски, мужчина стоял почти голый, прикрытый лишь юбкой из стеблей травы. Его голова, лишённая каких-либо волос, кроме ресниц, напоминала каменную глыбу, на которой ветер выщербил очертания лица. Этот эффект в основном создавался кожей, не просто серой, но имеющей шероховатую фактуру, отчего всё тело с чётко выступающими мышцами напоминало отлитую из бетона статую. Словно желая усилить воздействие образа, тараск практически не шевелился все те минуты, что я его рассматривал, лишь небольшие движения рёбер выдавали, что это дышащий человек, а не скульптура. Женщина, сидевшая рядом, удивила меня ещё больше, в ней едва угадывалось что-то общее с теми девушками-тарасками, что убирались в нашем доме. Её кожа как будто не имела постоянного оттенка, в разные секунды казалась то сизой, то стальной, то серебристо-туманной. В целом, одетая в травяную юбку и что-то вроде корсета из стеблей, пытавшегося удержать её большую грудь, женщина напоминала сгусток дыма, лишь случайно принявший человеческий облик. А при взгляде на густые черные волосы, спадающие ниже поясницы ощущение нереальности происходящего только усиливалось. Не удержавшись, я спросил отца:

– Ты знал, что они такие?

– На моих заводах они не такие! – отрывисто ответил отец, и я ощутил, что он тоже был сильно впечатлён увиденным. Мы поспешили отправиться дальше, ведь за поворотом уже начиналась Галерея Машиностроения.

Это был настоящий храм технического величия, где вместо статуй богов были стенды с названиями крупнейших концернов: «РЕЙНЦ», «МАКЛЕР», «МЕДАРДА» и, конечно же, «ХОВАВАРТ». Эти и другие представленные здесь фамилии фабрикантов были мне знакомы по книгам об основании республики. Мне хотелось осмотреть и потрогать всё, ведь вокруг были автомобили, станки, двигатели, печи, артиллерийские системы и даже дирижабль, чья модель в несколько метров длиной находилась в окружении ярких прожекторов. Отец уверенно повёл нас к стоявшему посреди зала трамваю, на борту которого золотыми буквами было выведено «Ховаварт IV». Когда мы вошли внутрь, отец увлечённо начал рассказывать про его внутреннее устройство и про выгодные преимущества, которые делают этот трамвай лучшим в мире. Я сидел на месте машиниста, поворачивал разные ручки, слушал отца, смотрел, как постепенно засыпает на пассажирском кресле уже порядком утомившаяся Оливия, и думал, что, наверное, так же отец презентует свою лучшую продукцию министрам, князьям и другим знатным покупателям. От этого сравнения мне стало очень тепло.

В этот момент в трамвай поднялся один из служащих и с плохо скрываемым волнением обратился к отцу:

– Господин Ховаварт, срочная телеграмма. Проблемы в порту, рабочие не позволяют разгружать корабль.

Служащий старался говорить негромко, но я расслышал всё и увидел, как отец изменился в лице. Выслушав, он обратился к нам:

– К сожалению, у меня появились неотложные дела, а потому мы сейчас поедем домой. Но не огорчайтесь, вы вели себя хорошо, а значит, как и обещал, я привезу вас сюда ещё раз.

Мы двинулись к выходу. Было видно, что отец жаждет как можно быстрее покинуть выставку, но не хочет, чтобы окружающие заметили его поспешность. Он сдержанно здоровался с встречными знакомыми и тут же переключался на разговор со служащим, который отправился с нами. Теперь они говорили тише и, как я ни вслушивался, я не мог различить их слов. Что же могло произойти? Когда мы покинули павильон, мы вновь оказались посреди залитого солнцем сказочного парка. Нам предстояло пройти его целиком, ведь наша машина, как и прочий транспорт, осталась у входной арки. Вдруг я ощутил странный гул. Низкий, ритмичный, он, казалось, заполнял всё пространство вокруг. Я огляделся на ходу и с радостью увидел его – к площади с неожиданной для его размеров скоростью приближался огромный дирижабль. Наш дирижабль, о чём свидетельствовала огромная надпись, нанесённая на наполненный воздухом корпус: «ХОВАВАРТ». Я представил, что это отец вызвал воздушный корабль, чтобы мы могли быстро сесть в него и за считанные минуты оказаться дома. Проследив направление моих мыслей, отец заметил: