СлоноПанк

Она направила светоч в нутро фонаря. Оголодавший, тот дёрнул ладони разрядом тока, попытался притянуть, но Ната не позволила. Шлёпнула ладонью по холодному шероховатому боку и вновь приложила пальцы.

Фонарь налился синевой, перестал пульсировать.

Ната отняла руки, утёрла взмокший лоб и глянула на городские улочки.

Огней светоча поубавилось. Значит собственный резерв вычерпан сильней, чем Нате хотелось. Сильных меченных она теперь не засечёт. Только если наудачу опояшет силком.

Ната поёжилась. Маячная башня была такой же побитой жизнью, как охраняемый город. Высаженные решетки, прорехи, шаткая, скрипящая лестница.

Ната ступала по скользким железным ступеням, цеплялась за выщербленный кирпич.

У подножия башни её ждали.

Мальчишка нервно переминался с ноги на ногу, кусал губы и заламывал пальцы. Он был низеньким и круглым. На белых щеках рыжела россыпь веснушек.

– Чего тебе? – Ната подняла брови и заложила пальцы за пояс брюк. В ладонь ткнулась рукоять ножа.

Мальчишка выглядел безобидным, но Ната слишком хорошо знала, как в городах не любят ловчих.

– Сдаваться пришёл, – мальчишка вскинул подбородок. Глаза отчаянно блеснули. Ната прищурилась.

Светоч в нём действительно был. Хлипкий, тусклый. На ползубочка силку.

– Изыди, – она махнула рукой и ступила на мощённую булыжником мостовую. Над головой зарокотало. Ветер бросил в лицо мелкую водяную крошку. Ната подняла ворот плаща, сгорбилась и побрела к гостинице. Стоило хорошо выспаться, чтобы утром со свежими силами отправиться на охоту за меченными.

– Госпожа ловчая! – мальчишка заступил дорогу, расставил руки в стороны и насупился. – Возьмите меня с собой.

– Что прилип, как ком репья к подолу? – Ната легонько ткнула мальчишку кулаком в подвздошье. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух.

Ната обогнула скрючившуюся фигуру. Дождь разошёлся. Забарабанил по брусчатке, забурлил в сливных трубах. Вымокшие волосы прилипли к спине. По хребту побежали холодные ручейки.

Липучка догнал у самых дверей гостиницы. Он влетел на крыльцо, поскользнулся на мокрых досках и едва не врезался лбом Нате в живот.

– Гсп…жа, – пропыхтел он, с трудом восстанавливая дыхание. – Не гоните.

– Да чего ты ко мне пристал? – рявкнула Ната. Небо глухо заворчало.

– Я хочу поехать с вами, – Липучка протянул обе руки вперёд, словно ждал наручников, а не силок.

– Задрал! – Ната вытащила из чехла ловчий браслет, встряхнула, заставляя паучьи лапы раскрыться.

Силок оплёл пухлое запястье, лениво замигал брюхом и сцепил лапы.

Ната не ошиблась, Липучка был очень слабеньким меченным. Почти пустым.

– Завтра жду на вокзале. Опоздаешь, уеду одна. А тебя прикончит силок.

Кровь окончательно отлила от лица мальчишки. Веснушки проступили чётче. Тонкие губы посинели.

Руки Липучки задрожали. Он натянул рукав куртки, скрывая силок, коротко кивнул и, пошатываясь, побрёл прочь.

Ната проводила мальчишку хмурым взглядом. Дверь гостиницы скрипнула. В проёме застыла скрюченная старческая фигура.

– Это пекарский старшенький был? – прошамкал дед, щуря подслеповатые глаза. – За сестрицу просил? Сильная меченная, в прошлый рейд папка едва откупил. Последнее выгреб. Теперь концы с концами еле сводят. Заберёшь девчонку?

Ната задрала голову к чёрным небесам и расхохоталась.

– Пятый пункт, дедуля, – бросила она в ответ на удивлённый взгляд старика.

* * *

К концу поездки Липучка побледнел и осунулся. Сердобольные проводницы пробовали отпаивать мальчишку чаем, таскали купленные на станциях булки, но Липучка лишь вяло улыбался и отговаривался дурнотой.

Большую часть дороги мальчишка проспал.

Ната украдкой подливала светоча в ловчий браслет и молилась, чтобы добыча дожила хотя бы до Ловчего логова. Дни тянулись бесконечно долго.

Ната сновала по вагону, рычала на прыскающих в стороны проводниц, переругивалась с редкими пассажирами.

Не пристёгнутый наручниками Липучка лежал, свернувшись калачиком на полке.

– Ну и чего ты, герой? – пробормотала Ната, трогая ледяной, покрытый испариной лоб. – Если загнёшься, сестрёнке уже не поможешь.

Липучка скривил губы, сжался в клубок. Его бил озноб.

– Через три часа ваша станция, – заглянувшая в купе проводница бросила на Липучку тревожный взгляд. Губы задрожали.

– Ясно, – Ната рассеянно кивнула, набрасывая на мальчишку третье покрывало.

Проводница помялась в дверях и вдруг шагнула внутрь купе. Она захлопнула за собой дверь, зашептала быстро и горячечно:

– Госпожа ловчая, отпустите мальчика. Мы заплатим. Всем составом денег собрали, только не губите ребёнка, совсем ведь не пожил.

Ната медленно моргнула и нахмурилась. Слова доходили со скрипом.

Проводница стояла, вскинув подбородок и сцепив трясущиеся пальцы в кулаки.

Ната вдруг поняла, что её боятся. Почти до слёз. Проводница всю дорогу копила смелость и пришла лишь теперь, когда до высадки оставались считанные часы.

Ната потёрла переносицу. Ей казалось, что годы жизни ловчей вытравили из груди всё: страх, жалость, привязанности.

Хмурый говорил, что несколько жизней меченных – честная цена за целые поселения. Ната соглашалась. Ездила по городам, смотрела на проломленные охранные стены, сложенные, как карточные башни дома, сироток в приютах. И соглашалась.

Забылись скользкие мокрые камни, босоногая мама и оставшийся прикрывать побег отец. Стёрся из памяти день, когда Нате пришло письмо с сухими соболезнованиями. Мама «…не справилась со светочем… отдала жизнь во благо…»

Липучка тихо застонал. Тоже собирался отдать жизнь во благо. Зарядить собой крохотный кристалл, которого не хватит даже на полное восстановление мало-мальски приличного ловчего.

Ната поднялась. Проводница отшатнулась, прижалась спиной к двери, округлила глаза.

– Сами придумывайте, куда его прятать. Весь город видел, что мальчишку ловчий увёл. Назад ему путь заказан.

Проводница удивлённо моргнула.

Три часа спустя на перрон станции ступила ловчая. В кармане она несла помутневший, выпитый силок.

Из окон поезда за ней следили тревожные глаза проводниц. Где-то в глубине вагона дремал слегка порозовевший Липучка.

– Одна? – отъевшаяся, но ещё сильнее посмурневшая Сирена судорожно стискивала плечо своей подросшей Детки. Девочка тихо хныкала, рвалась к поездам, волчком крутилась на месте.

– Одна, – кивнула Ната. Она присела на корточки, и вырвавшаяся из материнских рук Детка с визгом бросилась ей на шею.

Ната, нахлебавшаяся светоча из снятого ловчего браслета, с содроганием поглядела на пульсирующий ком жара в детской груди. Детка была сильна.

– Мне докладывали про мальчишку из Крайнего, – Хмурый отлепился от фонарного столба. – Где он?

Под острым, препарирующим взглядом Ната съёжилась:

– Кончился мальчишка, – ложь с трудом протиснулась в перехваченное горло. Ната слишком крепко стиснула в объятиях Детку. Та взвизгнула и принялась выворачиваться из чужих рук.

– Ты ведь понимаешь, что это значит? – Хмурый смотрел на Нату, но обращался к Сирене.

Обе понимали. Это значило, что на маяки отправят кого-то из Ловчего логова. Кого-то достаточно сильного, чтобы зарядить собой охранный фонарь.

Детка вскинула чёрные глазища, будто понимая, что думают о ней.

– Она же совсем крохотная, – помертвевшими губами произнесла Ната.

Хмурый поморщился.

– Откормили, а теперь под нож? – Сирена вжала голову в плечи, по-кошачьи вздыбила хребет. – Не позволю. Горло выгрызу.

Хмурый молчал. Глядел Нате в прямо в глаза и молчал. За спиной загудел поезд.

Проводница поднялась по лесенке, готовясь запереть двери. Ната тихо выругалась.

Она сгребла Детку в охапку, закинула на ступени, прямо в руки ошалевшей проводнице, пихнула в спину Сирену, понукая лезть следом, и обернулась.

Всё повторялось. Мокрый после недавнего дождя булыжник мостовой, маленькая меченная, измученная мать. И ловчая, которой придётся прикрывать побег.

Ната достала нож, напружинила колени. Хмурый смотрел ей в глаза. Долгим нечитаемым взглядом. Поезд загудел ещё раз. Хмурый кивнул. Коротко, едва заметно. Ната опустила руку с зажатым ножом, свела брови к переносице.

– Чего застыла, дурища? – пальцы Сирены вцепились в Натину рубаху. Наверх её затаскивали в четыре руки с подоспевшей на помощь проводницей.

Поезд тронулся. Застучали колёса.

Ната сползла на пол, прислонилась затылком к холодной стене и прикрыла глаза.

– Снова жить по притонам? – Сирена упала рядом, пихнула Нату пяткой в колено.

– Нас будут искать, – язык с трудом ворочался во рту.

Детка подлезла под локоть, прижалась тёплым боком.

– Будто впервой, – фыркнула Сирена. – Сдюжим.

Ната не ответила. Она потёрла переносицу, прижала ладони к глазам.

– Мама, песня! – Детка завертела головой в поисках источника звука.

Ната прислушалась. В перестук колёс вклинился пронзительный заунывный звук. Рельсы пели:

«Тьма за край отступает, но вы, люди, ответьте: почему всех спасают неповинные дети. Ваши дети».

– Сдюжим, – тяжело вздохнула Ната, поднимаясь на ноги.

Путник ждёт диггера

Автор: Алексей Кононов (Fatum)

На улице холодный ноябрь.

Я сижу на лавочке и кручу пальцами zippo. Курить давно бросил, а привычка флексить во время размышлений осталась: зажигалка издает успокаивающий нервы звук.

клик-клац

Вокруг куча народа. Большинство в черной одежде. Шаркают, переминаются с ноги на ногу. Реже, даже если этого не требуется, бьют подошвой о плитку, чтобы освободиться от снега. Люди хотят согреться и… чтобы это утро поскорее закончилось.

Похороны никто не любит.

клик-клац

Владыкинское кладбище находится недалеко от Московского центрального кольца и прилегает к Главному ботаническому саду РАН. Несмотря на баснословно дорогие «места», проржавелые оградки, родственники приходят красить самостоятельно. Думаю, это своего рода таблетка от горя.

клик-клац

Среди могил – одна свежая, еще не закопанная.

клик-клац

клик-клац

клик

– Ну и сволочь, твоя девушка мертвая лежит в гробу, а ты зажигалкой играешь. Взгляни на нее, мать твою. Взгляни, Кротов, будь ты человеком! – просит Игнат.

Бросаю взгляд в ту сторону.

Возле вырытой ямы стоит ящик на двух табуретках. Деревянные бортики оклеены уродливой красной бахромой. Снег припорошил раскопанную землю и наверняка её лицо.

клик-клац

Мысли давят, хочется размять их – просунуть пальцы сквозь лоб и помассировать мозг.

Мысли не унять, пока я на поверхности.

Когда спускаешься под землю, давление всегда исчезает. И манит черная свобода бездонного туннеля. Чтобы это ощутить, мало оказаться внизу. Необходимо родиться диггером: уметь понять тишину, почувствовать себя точкой, которая врезалась в поток времени и замерла в стазисе. Но то – глубина, и совсем другое – похороны.

Тело Инны – в гробу.

А сама Инна осталась там, внизу.

клик-клац

– Почему она не вернулась живой? Ответь мне, сволочь! – требует Игнат.

Игнат Воробьев хочет мести. Сил понять, зачем диггеры спускаются на глубину, у него нет и никогда не будет. Трусливый птенец. Он набрался храбрости, когда для него всё уже кончено. Игнат кажется мне убогим, но с какой же силой сверлит его вопрос.

«Почему она не вернулась живой?» – лягаются мысли. И в сотый раз, рефлексируя, я поднимаю со дна памяти тот день. И в сотый раз пытаюсь понять, почему же Инна не вернулась живой!

клик-клац

Мы с Инной ушли вечером.

Нас интересовала станция метро глубокого заложения «Таганская». Станция – идеальна: пятьдесят три метра вниз, за стеной запасной командный пункт штаба дальней авиации – рассекреченный бункер-42, ставший теперь музеем. Многие олд-диггеры используют «Таганскую» как отправную точку в череду других туннелей, но мы с Инной первыми решили проверить свежую инфу. Какой же был восторг, когда за обрушенной кирпичной кладкой оказался проём! А за ним вертикальный колодец, который жадно проглотил фосфорную палку без единого звука. Черную пропасть сопровождала лестница.

И мы, конечно, спустились.

Внизу нас встретил витиеватый лабиринт. Чтобы не заблудиться, составили бумажную карту: нарисовали повороты и указали все расстояния от исходной точки. Плюс оставили маячки, разложив их вдоль левой стены – строго через каждые двадцать пять метров. Наконец я обнаружил комнату с двумя дверьми: через одну мы вошли, вторая оказалась заперта. А еще в центре этой комнаты кто-то нарисовал огромную пентаграмму.

Мы с Инной пробужденные, маг-граждане с потенциалом. Как и половина Москвы. Однако глупость – это не про нас. Мы не стали проводить эксперименты с магией.

Вот только кто знал, что на пентаграмму можно воздействовать косвенно?

Нет, это не глупость – просто нелепость жизни.

клик-клац

– Молчишь, падаль? – слова Игната выдергивают меня из воспоминаний.

Кладу зажигалку в карман, поднимаюсь с лавочки и смотрю в его крохотные глазки. Он гораздо ниже ростом, но сейчас у Воробья храбрости больше, чем когда-либо.

– Инна не вернулась живой, потому что мы занялись любовью на пентаграмме. Наш секс, не знаю как, активировал ее. Затем щелкнул засов и открылась дверь, а когда мы переступили порог, то оказались в Медном городе. Он вовсе не так прост, как рассказывал на лекциях Литвиненко. Город что-то забрал у Инны… что-то такое, без чего её тело не может существовать.

– Издеваешься, гадёныш детдомовский! – рычит Игнат.

– Хочешь ударить, Воробей?

Он хочет и бьет.

Боль отрезвляет, уносит навязчивые мысли вдаль.

Я бью в ответ, и Воробей заваливается на бок.

Прочь. Надо уйти отсюда. В гробу – не Инна. Инна – там, на глубине. И мне надо за ней вернуться, найти способ отнять у города то, что он забрал. А ты, Игнат Воробьев, и остальные, кто сейчас с презрением жжет мне спину, – идите в задницу.

Но сначала полиция.

Встречи с ними надо избежать. Стервятники с самого утра поджидают у ворот кладбища, оцепили выход, словно там смердит, а им по зову сердца требуется понюхать.

Ничего.

Заборы у кладбища невысокие, перемахну на южной стороне – и сразу к Литвиненко. Разговор с профессором сейчас важнее, чем очередной допрос у следователя.

* * *

Подземкой пользоваться не хочу и краешком ума понимаю почему – нужно экономить силы, готовиться к спуску и не показываться под землей раньше положенного. Хороший диггер знает, как важна подготовка и сбор информации.

Автобус везет меня к метро «Академическая». За прохладным окном, образуя мой мир, мелькают люди – обычные и бездомные, шныряют собаки – на поводке и свободные, стоят дома – в черных проводах и металлических ЛЭПах, тянутся дороги – вонючие и съеденные реагентами, над этим всем замерло небо – свинцовое от печали. Там, за окном, у меня огромные проблемы.

«Ты мне нужен, дядя Гриша. Как тогда…»

…Тогда, давным-давно, Григорий приходил ко мне в детский дом, чтобы рассказать очередную безумную историю. Он говорил о катакомбах Санкт-Петербурга, раскопках в Богом забытых местах, о бесконечных мытарствах в поисках новых открытий. Тогда-то, не сосчитать уже сколько лет назад, я как завороженный грезил о жизни исследователя.

Хорошо, что у моих родителей, пока они еще не умерли, был такой друг детства – Григорий Литвиненко. Хорошо, что после похорон мамы и папы профессор по какой-то неведомой причине оказался рядом, чтобы поддержать меня.

Это ли не настоящая удача?

Думаю, так и есть.

Сегодня дядя Гриша преподает историю в институте археологии, а я посещаю его занятия уже три года. Литвиненко любит диггеров, и, пускай это раньше называлось иначе, он сам – диггер.

Важно другое. Впервые о Медном городе мне рассказал именно дядя Гриша. А значит, проводить сбор инфы нужно у него.

Охранник на входе глядит косо и лениво. Я не обращаю внимания и двигаюсь дальше: пусть принимает за студента, у которого просто-напросто не сработал вовремя будильник. Если не суетиться – подозрений не возникнет.

Меня интересует расписание занятий. За стеклом, на огромном бумажном полотне, нахожу фамилию профессора и номер аудитории. Повезло, он близко.

Бегу к нему.

Профессор уважает студентов и требует такого же отношения. А потому запирает аудиторию каждый раз, когда ведет лекцию. На ней нет места опоздавшим.

Стоя подле аудитории, я узнаю его голос. И не церемонюсь. Мне некогда. Просто бью ногой в дверное полотно и слышу, как сыплется штукатурка за откосами. Голос внутри смолкает. Бью еще раз.

Щелкает замок, открывается дверь. На пороге недовольный Литвиненко, он смотрит прямиком мне в душу. «Ну, ты уж прости. Мне и правда надо с тобой сейчас поговорить», – приходит виноватая мысль.

– Привет, Миша, – произносит он.

– Привет, профессор, – отвечаю я.

А в глазах стоят слезы.

– Инна? – спрашивает Григорий.

– Да. Там, внизу.

И мы оба молчим. Пока я не нахожу в себе силы начать первым.

– Мы нашли Медный город, профессор.

– Врешь, Миша. Знаешь, почему тебя ищет полиция? – тихо спрашивает он.

Мне же плевать на полицию, я хочу сейчас поговорить о другом:

– Я вернусь туда. Кажется… нет, уверен, что знаю, как спасти Инну! Мне просто необходимо немного информации о Медном городе, необходимо подготовиться. Тогда я непременно её спасу.

Григорий прикусывает губу. Потом оглядывается на аудиторию. Неужели он размышляет, а видит ли хоть кто-нибудь из студентов, с кем он сейчас беседует. Я читаю в его глазах страх и сомнение. А секундой позже читаю всё-таки любовь.

– Сочувствую тебе, Миш, – наконец-то выдавливает профессор и отстраняет меня рукой. Он выходит из аудитории и закрывает за собой дверь. – Пошли на кафедру, там никого. У меня ключи, запремся и поговорим.

Идем быстро.

Литвиненко торопится, подгоняет. Наверное, опасается, чтобы нас… нет, меня, не заметили в коридорах университета.

Кафедра пуста. Профессор бесцеремонно впихивает меня внутрь и тут же запирает дверь. Ключ двигает ригели до тех пор, пока позволяет устройство дряхлого замка.

Дядя Гриша явно взволнован:

– Тебя ищет магическая полиция. Да и простая полиция тоже. Мне сожрали все уши за последний день, а ты взял и просто явился сюда. Знаешь, какую статью тебе вменяют?

«Нет, не с того начинается наш разговор. Статью… Откуда мне это знать?!»

Меня выжимают собственные мысли, они требуют вернуться назад – в Медный город. А что происходит здесь, на поверхности, не важно.

– Я всё исправлю, профессор.

– Что ты исправишь?! – Литвиненко бьет кулаком по столу. В нем растет злоба сродни той, которую вызывает студент, не способный освоить элементарный материал. Тихая злоба, знакомая каждому, кто хоть раз, хоть где-нибудь учился. – Ты исправишь смерть Инны? Ты исправишь её изнасилование? Или ты можешь исправить незаконные эксперименты с магией?

– Что ты несешь?! – одурело спрашиваю я. – Какое еще изнасилование?

В моем мозгу складывается одно с другим, а внизу живота нарастает спазм – и начинает крутить, крутить, крутить… ледяной дугой страха.

«Изнасилование? Нет, такого не может быть!»

Литвиненко сглатывает слюну и с сожалением смотрит на своего нерадивого студента. То есть на меня.

Быть может, профессор понимает, что мне просто не повезло?

Да, он понимает. Его тон смягчается:

– Как только родители Инны получили результаты экспертизы, они спустили на тебя всех собак. После похорон тебя хотели арестовать. Как ты вообще ушел с кладбища? – Профессор подходит к окну и, разглядывая что-то или кого-то за стеклом, начинает трепать свою бороду. Шумно вздохнув, он наконец добавляет: – Бог с ней с Таганской. Подумаешь, спрыгнули на пути, полезли туда, куда не стоило. Но тебя обвинили в таком…

– Я для них сатанист какой-то! Из меня сделали дьяволопоклонника, долбаного психа. Охренеть! Охренеть…

– Поверь, для родителей Инны ты – хуже.

– Что делать, дядя Гриша?

– Рассказывай. Всё. Чем смогу – помогу, Миша.

Снова и снова, и снова меня просят вспомнить. Вот бы разодрать себе лоб и дотянуться пальцами до нейронных связей, а потом ногтями выскоблить эти события.

– …Нас интересовала станция метро глубокого заложения «Таганская», – начинаю я. И вновь мне приходится вызвать в памяти всё-всё-всё, до мельчайших подробностей, балансируя между адекватностью и безумием, в которое меня неумолимо тянет эта история. – Там, на глубине, мы с Инной занялись любовью, и это активировало пентаграмму. Потом открылась дверь, которая вела в Медный город. Конечно, мы пошли. А кто бы не искусился? Мы не далеко забрались, на одной из улиц Инна нашла безделушку, плюшевого медведя. Нашла, да так и не смогла выпустить из рук. Она смотрела на него не в силах оторваться, ничего не слышала и никак не реагировала. Мне показалось, эта игрушка вытягивает из нее какую-то жизненную силу. А через пять минут Инна упала без сознания.

– Медный город – сказка, миф, – тихо возразил профессор. – В это сложно поверить, Миша. Но пусть так. Что было дальше?

– Я привязал Инну веревкой к своей спине и «помчался» что было сил на поверхность. Прошла вечность, прежде чем мы оказались на платформе. Прибыла охрана метрополитена. Они вызвали полицию и скорую. Инну забрали в больницу, а меня держали за решеткой, пока не явился следователь.

– Что ты рассказал следователю?

– Ничего. Для полиции мы – диггеры, которые исследовали новый лаз. Я не упоминал город и пентаграмму.

– А потом тебе сообщили, что Инна мертва. И отпустили, чтобы ты мог попрощаться с ней на кладбище. Так?

– Да.

– Глупо, Миша! И ты знаешь почему.

Я задумался.

…Полиция проверила лаз. А потом Инна… экспертиза показала, что был половой контакт. Не занятие любовью, а именно так, сухо и официозно: половой контакт. Они сложили два плюс два и получили пробужденного маг-гражданина, который занимался сексом с умершей девчонкой там, куда привели маячки, то есть на пентаграмме.

Глупо, да. Знаю!

Но что, скажите мне хоть кто-нибудь, я мог поделать?!

Ничего.

…Если кто-то умер и в этом замешана магия – дело передают в инженерно-магическую полицию. Эти ребята не знают шуток. В ИМП работают боевые маги, которые разорвут голыми руками металлическое полотно, если того потребует ситуация.

– Мне надо вернуться.

– Зачем? – вопрос профессора звучит резко. – Из твоего же рассказа несложно определить, чем всё закончится.

– Я найду того плюшевого медведя и…

– Невозможно, Миш! – нетерпеливо перебивает он. – В Медном городе, о котором ты упорно талдычишь, не было плюшевых медведей. Совсем. Царь Соломон, владелец города, извини, но не страдал сентиментальностью, чтобы такое там могло появиться.

– Как же пентаграмма? Мы её активировали, она открыла дверь. Мне не привиделось, профессор!

– Нарисуй.

Литвиненко достает листок бумаги и шариковую ручку из верхнего ящика письменного стола.

Пентаграмма занозой сидит в памяти, поэтому я быстро усаживаюсь за стол. На бумаге появляется большой двойной круг, а внутри него пятиконечная звезда двумя лучами вверх. Пространство между кругами заполняет латынь, а со всех сторон пятиконечной звезды – слева и справа от каждого луча – находятся мистические знаки.

– И всё-таки это пентаграмма Соломона, – задумчиво произносит профессор. – Судя по формуле рисунка и латыни, означает… хм-м… «для достижения задуманного». Да, такой перевод будет точен. Но пентаграммы Соломона – это просто рисунки! Они не работают, понимаешь? То была сказка для дурачков, которые плодили слухи. Никто не хотел воевать с царем, все боялись его джинов, магии и прочей «паранормальщины».

– Что именно делает формула?

– Эта формула меняет траекторию жизни, – как ни в чём не бывало отвечает профессор. – Такое невозможно, антинаучно и вообще настоящее мракобесие. Сам подумай, Михаил, все пентаграммы выполняют какую-то полезную работу: вскипятить воду, усилить мышцы, поднять предмет в воздух и так далее. Иных не существует. С тем же успехом можно воспользоваться услугами цыган на Савеловском рынке – погадают, авось угадают, и жизнь твоя заиграет новыми красками.

– Если пентаграмма – пустышка, я всё равно пойду назад и найду того плюшевого медведя. Могу поклясться, что он – какая-то ловушка, которая забрала у Инны…

– Что, к примеру? – раздраженно спрашивает Литвиненко.

– Да не знаю! Что угодно: её суть, душу, магическую силу.

– Твою мать, Миша! И дальше? Будь это правдой, что ты делать-то станешь? Ну, допустим, нашел ты медведя этого, а в нем – её душа. Что потом? Вернешься и раскопаешь могилу? Каким-то чудом возвратишь душу на положенное ей место, и Инна откроет глаза?