СлоноПанк

Её зажало тисками всполошенной толпы, понесло по коридору.

Людей согнали в холл, выстроили в шеренгу. Постояльцы молчали, жались друг к другу боками. Ната обхватила себя за плечи. Взмокшая ткань рубахи прилипла к спине.

Ловчие застыли у выходов. Ната пробежала взглядом по жёстким, бесстрастным лицами и сжалась.

Рядом заскулили, протяжно и тоскливо.

– Вот же ж разоралась. Пароходная сирена, а не девка, – скривился один из ловчих. Он был хмур, коренаст, смотрел на других снизу вверх, но Ната мигом распознала вожака.

Сирена рухнула на корточки, обхватила руками колени и затряслась в глухих рыданиях.

Хмурый сжал пальцами переносицу, тяжело вздохнул и произнёс, медленно цедя слова:

– Хватит причитать. Плановая проверка. Если не найдём отмеченных светочем, пойдёте досыпать. Давайте эту первую.

Один из ловчих шагнул к сжавшейся на полу девушке, подхватил её под мышки и волоком потащил к вожаку. Сирена извивалась, стучала голыми пятками о пол, но, оказавшись перед Хмурим, сжалась и затихла.

Тот достал руку из кармана. На раскрытой ладони лежал силок. Ната вытянула шею, пригляделась. Так близко ловчий браслет она видела впервые. Чёрное, матово мерцающее брюхо, до жути напоминающее паучье, металлические суставчатые лапы, длинные, с острыми коготками на концах.

Сирена взвыла, когда холодный металл коснулся её кожи. Силок заинтересованно мигнул глазами-индикаторами. Пузо полыхнуло нежно-голубым. Лапы впились в тонкое запястье.

Ната вскинулась, вытянулась в струнку, жадно ловя мерцающие всполохи. Силок учуял светоч.

Хмурый хищно раздул ноздри, но паучье брюхо полыхнуло и тут же потухло. Лапы безвольно свесились. Силок опасно накренился и рухнул в подставленную ладонь ловчего.

Ната застонала сквозь сжатые зубы. Удача была так близка. Один меченный – и патруль покинет ночлежку. Пятый пункт «Декрета об отмеченных светочем". Патрулю ловчих дозволен один отлов за рейд.

– Пустая, – задумчиво протянул Хмурый, – но охранный фонарь запалила. Ребёнка носишь?

Сирена схватилась за впалый ещё живот. Губы искривились.

– Пакуй, – бросил Хмурый кому-то из ловчих и обернулся к воспрянувшим было постояльцам. – Но один нерождённый меченный – такой себе улов. Пощупаем ещё.

Обитатели ночлежки загомонили.

– Беспредел, а как же пятый пункт? – неуверенно проблеял тощий патлатый мужичок, выступая из шеренги. Под тяжёлым взглядом Хмурого мужичок совсем смешался, оглянулся на смолкших товарищей. Те лишь виновато тупились. Вступать в сшибку с ловчими из-за чужой брюхатой девки желающих не сыскалось.

– А где я нарушил пятый пункт? – голос Хмурого был тихим, лишенным эмоций. – Будущий младенчик на свободе, силками не спутан. Маманя не отмечена. Прокатится с нами до Ловчего логова, откормится хоть. А то мощи одни, смотреть тошно.

Сирена нахохлилась, втянула голову в плечи. Ключицы вздыбились, грозя проткнуть кожу. Сальные черные патлы занавесили лицо. Казалось, она сейчас зашипит, растопырит пальцы и бросится на обидчиков, как дикая помойная кошка, охраняющая выводок.

Ната попыталась потихоньку отползти за мужские спины, но пустые глаза Хмурого выцепили её из толпы.

– Вон ту пигалицу ко мне, – у Наты внутри что-то задолжало и оборвалось.

Из шеренги она вышла сама, не дожидаясь тычков. На ватных ногах подползла к Хмурому, протянула дрожащую руку. На тыльной стороне ладони проступила сетка сосудов. Пол покачнулся, но устоял. Её замутило.

Ната сглотнула и задышала ртом. Тошнота стала терпимой.

Силок лёг на запястье обжигающе-холодной тяжестью. Замерцал охранным фонарём на брюхе. Ната сжала зубы. Она буквально почувствовала, как клокочущее внутри пламя потекло по венам к тонким паучьим лапам.

Ната сосредоточилась, попыталась укрыть светоч, запретить ему тянуться к вцепившемуся в запястье металлу. Получилось.

Силок мигнул голубым и разжал лапы.

– Ещё одна брюхатая? – присвистнул кто-то из ловчих.

Хмурый хмыкнул:

– Странно, эта-то совсем сопля.

– Дурное дело нехитрое, – хихикнули из шеренги.

Ната залилась краской по самые уши, но сцепила зубы. Пусть думают как хотят, лишь бы отцепили силок и выпустили на свободу.

– Двое нерождённых меченных нам точно никуда не сдались, – Хмурый махнул рукой.

Ната вскинулась, едва не завопила от счастья. И упустила дрожащий внутри светоч.

Паучье брюхо полыхнуло ультрамарином. Лапы сжались кольцом вокруг запястья. Руку дёрнуло, словно разрядом тока. Ната вскрикнула от неожиданности. Жёсткие пальцы легли поверх ловчего браслета.

– Не подводит чуйка, – осклабился Хмурый.

– Это какая-то ошибка, – Ната облизнула пересохшие губы и жалобно свела брови домиком. – Ваш силок сломался.

– Силок не может ошибаться, – взгляд Хмурого пригвоздил Нату к полу. – Силок – это железяка с крохотным охранным фонарём в брюхе. Фонарь зажигается только от прикосновения меченного. Два и два сложишь?

– Не обучена, – буркнула Ната.

Она с тоской оглядела бывших соседей по ночлежке. Их раболепно ссутуленные фигуры сквозили облегчением.

* * *

На перроне ловчие разделились. Хмурый защёлкнул на запястье Наты браслет наручников, за шкирку подгрёб шипящую Сирену и закрепил второй браслет на её руке.

Ната мысленно выругалась. Трудно бежать, когда на другом конце цепочки болтается неуравновешенная склочная девица.

На вокзале Ната раньше не бывала. Мама запрещала приближаться к поездам. Ловчие вьются вокруг них, как осы над гнилым яблоком. Ловчие изнежены и ленивы. Передвигаются группами, не любят лезть в трущобы. Раньше впитанные с материнским молоком истины помогали.

Ната жила в самых дрянных ночлежках, одевалась с помоек, сновала между городами на попутках. Иногда оседала в деревнях. Прибивалась к крупному подворью, наматывала сопли на кулак и просила крыши над головой за помощь по хозяйству. Обычно ей не отказывали.

Хмурый был неправильным ловчим. Правильный не залез бы в ту дрянную дыру, где пряталась Ната.

Его пальцы стискивали Натино плечо, цепочка наручников тянула запястье. Сирена рвалась на волю. Бестолково, отчаянно, как зверь, угодивший в капкан.

Ната глубоко вздохнула, унимая раздражение. Сейчас она остро жалела, что не попала в лапы ловчих в одиночку.

Толпа на перроне стала гуще. Ната втянула носом воздух. Пахло странно. Смесью пота, духов, дыма и чего-то неведомого, щекочущего нос. Так пахли мамины вещи, когда она навещала Нату в приюте. Маленькая Ната жадно впитывала чуждые запахи, уткнувшись носом в мамино пальто. А потом мама перестала приезжать.

Проводница попыталась остановить подозрительную процессию. Воинственно заслонила ведущую в вагон лесенку, скрестила руки на груди. Лиловая форменная рубаха затрещала по швам.

– Вагон для перевозки заключённых подцепят через полчаса, ожидайте на перроне, – проводница манерно растягивала слова. Ната попыталась заглянуть ей за спину, в таинственное нутро вагона, но покатые плечи надёжно перекрывали весь обзор.

Хмурый набычился. На фоне проводницы он казался мелким и тонкокостным, но взгляд, которым Хмурый стрельнул из-под насупленных бровей, заставил Нату похолодеть:

– Предлагаешь мне меченных к каторжникам сунуть? Да не вопрос. Но, если девок ночью передушат, как кур, я на тебя силок нацеплю. А если не откликнется, всю твою родню до последнего колена перещупаю, но найду, кого увести к маякам.

Проводница посерела, открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Пошатываясь, она отползла в сторону. Пальцы вцепились в форменный галстук, в попытках ослабить узел.

– Принеси в третье купе два набора женской одежды и мыльные приблуды, – не глядя на перепуганную женщину, бросил Хмурый.

Ната вздохнула. Внутри закопошилась жалость.

– Не бойтесь, силок смогут снять только на маяке, – тихо шепнула она, задирая рукав, чтобы проводница могла полюбоваться оплетающим запястье ловчим браслетом. – А другого у него нет.

Проводница растерянно моргнула.

– Хорош тихушничать, – рявкнул Хмурый, подталкивая Нату в спину. – Мама не учила, что в обществе шептаться некрасиво?

Ната резко развернулась. Цепь натянулась. Не ожидавшая такого Сирена ухнула вперёд и едва удержалась, чтобы не грохнуться на землю.

– Говорила, – прошипела Ната с неожиданной даже для себя злостью. – Пока ваша светящаяся пиявка её не выхлебала.

– Мамка тоже меченная? – хмыкнул Хмурый и, не дожидаясь ответа, кивнул своим мыслям. – Светоч любит отмечать родню.

Ната промолчала. Отпихнула с дороги лупающую глазищами Сирену, до белых костяшек вцепилась в перила лестницы.

Сирена поплелась следом, покорная, как барашек, на верёвочке.

В вагон Ната влетела, едва не выставив дверь. И застыла посреди узкого коридора. Сирена впечаталась ей в спину, пихнула острым локтем, понукая идти дальше:

– Вагон сквозной, дуй дальше, выскочим с той стороны.

– Умница какая, – хмыкнула Ната. – Ты свалишь, а мне как? Я попала в силок.

– И чё? – Сирена набычилась и подобралась, готовясь отстаивать свою затею кулаками.

– И то, – передразнила Ната. – Эта дрянь, если прилепилась, просто так не отлепится. Будет тянуть светоч, пока не выпьет. Медленно и мучительно.

– Ну значит ты уже мертвячка, а мы с деткой ещё поживём, – Сирена погладила впалый живот.

– Не значит, – буркнула Ната. – Мы приблизимся к маякам, эта дрянь попадёт в зону действия больших охранных фонарей, отдаст накопленное и отвалится. А потом я сбегу.

– Плохой план, – Сирена шагнула вперёд, заставляя Нату вжаться поясницей в тянущийся вдоль окна поручень. – У меня есть лучше. Я сломаю тебе пальцы, вытащу из браслета и свалю.

– Попробуй, – ощерилась Ната, сжимая кулаки. Светоч внутри взревел, запаляя охранный фонарь. Силок ослепительно вспыхнул и вдруг разжал лапы и опал на пол безвольной грудой металла.

Ната с Сиреной замерли, озадаченно разглядывая сломанный ловчий браслет.

– Это как так? – они синхронно вздрогнули и подняли головы на незаметно возникшего рядом Хмурого.

Ловчий опустился на корточки, поднял силок, колупнул ногтем помутневший камушек фонаря.

– Вытек, что ли? – пробурчал Хмурый себе под нос.

Ната ответила прежде, чем успела поймать себя за язык:

– Светоч из охранного фонаря вытечь не может.

Хмурый поднялся, склонил голову набок. Посмотрел на свою добычу долгим, заинтересованным взглядом.

– Ты откуда такая умная? Жила в клоповнике, а столько знаешь. Родилась в Ловчем логове?

Ната закусила щеку изнутри, лихорадочно думая, как отбить у ловчего интерес. На помощь неожиданно пришла Сирена:

– А чё тут странного? В ночлежках кто только не живёт. И меченных там через одного. А языком потрепать все горазды.

Хмурый закатил глаза.

– Всё, хорош лясы точить.

Сирена, не дожидаясь приглашения, дёрнула дверную ручку и заглянула в купе. Ковырнула ногтем кожаную обивку сидения, двумя пальцами поворошила сероватую от частых стирок стопку белья и скривила нос:

– Бедновато.

– Ну уж простите, ваше помойное величество, – Хмурый втолкнул застывшую на пороге Нату внутрь и захлопнул дверь.

* * *

Окно распахнулись с предательским визгом. Ната вцепилась пальцами в раму и прислушалась. Унитаз, на котором она стояла, норовил выскочить из-под ног.

Поезд мерно стучал колёсами. Убаюкивал бдительность, чтобы резко вильнуть, сшибить Нату на пол.

Она прислушалась. Хмурый за дверью сопел. Громко и недовольно. Освобождённое от браслета наручников запястье ныло. Ната поскребла садненную кожу ногтями.

Окно было узким и находилось слишком высоко. Ната встала на цыпочки, примерилась. Голова пролезала.

Она выглянула вниз и сухо сглотнула. Земля неслась из-под колёс, сливаясь в серо-бурую с травяной прозеленью линию.

– Если через секунду не услышу шум воды, буду ломать дверь, – крикнул Хмурый.

Ната тяжело вздохнула и сползла на пол.

Возле умывальника пришлось покопошиться. Выкрученные вентили воду не пустили. Она раздражённо зашипела и стукнула тумбу мыском ботинка.

– На торчащую из крана железяку нажми, – насмешливо посоветовали из-за двери. Ната сжала зубы. Уши полыхнули жаром.

Хлынувшая из крана вода оказалась ледяной. Ната набрала пригоршню, плеснула в лицо. Отвернулась, старательно отводя глаза от мутного, покрытого разводами зеркала.

Чем старше Ната становилась, тем чаще отражающие поверхности показывали ей маму. Измождённую, с чернотой под впалыми глазницами, с не достающими даже до ушей, выгоревшими почти в белизну волосами, с красным облупившимся кончиком носа.

Ната вздохнула и сунула голову в раковину, впервые радуясь новой короткой причёске.

Волосы пришлось обкорнать, когда на очередной ферме случилась эпидемия вши. Хозяйка самолично перекинула брыкающуюся Нату через колено и оскоблила бритвой наголо. Следующие мучительные месяцы Ната ненавидела её со всем пылом, на который была способна. Но уйти с фермы решилась, лишь когда голова перестала походить на шар охранного фонаря.

Ледяная вода покатилась по спине омерзительными ручьями. Ната по-собачьи отряхнулась и насколько отёрлась влажным полотенцем, смывая с кожи запахи ночлежки.

В свертке, принесённом запуганной проводницей, обнаружилась лиловая форма. Юбка пришлась почти впору, зато рубаха повисла как на вешалке. Ната попыталась заправить полы за пояс, но плюнула и оставила как есть. Одёрнула рубаху, охлопала карманы. В нагрудном обнаружилась карамелька в яркой шуршащей обёртке. Ната сунула конфету в рот и блаженно прищурилась, гадая, нарочно ли проводница оставила угощение.

Замок глухо щёлкнул.

Хмурый стоял, привалившись к мусорному ящику, скрестив руки на груди. Он пробежал взглядом по Натиной одежде и приподнял брови.

– Что? – буркнула она, глядя на ловчего исподлобья.

– Долго возишься. Твоя подруга исстоналась. Весь вагон переполошила.

Ната проворчала, что видала эту подругу за охранным контуром. Хмурый заглянул ей за спину, свёл брови на переносице – разглядел распахнутое окно.

– Проветривала, – фыркнула Ната и засеменила в сторону купе, сжимая подмышкой свёрнутую в рулон одежду.

Сирена выла. Тоскливо, протяжно. Вдохновенно.

Она сидела на полке, скрестив ноги. Цепь наручника, пристёгнутого к ножке столика, оттягивала руку. С мокрых волос до сих пор капало. Пока Ната мылась, матрас вокруг Сирены окончательно вымок.

– Ты как спать будешь в такой луже? – поинтересовалась Ната, утрамбовывая вещи под подушку.

Сирена не ответила. Она продолжала немелодично поскуливать. Песня была знакомой, но от исполнения уши норовили свернуться в трубочки.

– Я думала, ты из городских, – Ната рухнула на постель и блаженно вытянула ноги. – А песни у тебя со стен. Маячные песни.

Сирена смолкла, подгребла ближе к столу, дёрнула цепочку наручников.

– Ты ведь, правда, родилась в Ловчем логове? – она оттянула ворот лиловой рубахи. Ей тоже досталась не по размеру. Короткая, с узкой душащей горловиной. – Это заметно. Ты на поезд глядела как на исчадье с теневой стороны.

Ната хихикнула. На исчадье она бы так не глядела. Исчадья роднее и привычнее поездов.

– Ты бывала на маяках? – не унималась Сирена. Она легла пузом на столешницу и попыталась словить Натин взгляд.

– Угу, – рассказывать не хотелось.

Детские воспоминания, самые первые, смутные, до сих пор приходили во снах. Мокрый скользкий камень, полыхающие громады охранных фонарей, клубящаяся за стенами тьма.

Ната помнила, как бежала, оскальзываясь, босоногая мама. Помнила, как сама тряслась в огромных тёплых руках. От отца пахло табаком, металлом и дымом. Форма ловчих, тогда ещё Нату не пугавшая, блестела серебристыми нашивками. Отец нёсся, перескакивая камни, подхватывая маму, когда та норовила упасть. Уводил их прочь от стен и маячных башен, ярко полыхающих охранными фонарями.

Не дождавшаяся ответа Сирена легла щекой на столешницу. Пальцы свободной руки поползли по запотевшему оконному стеклу. Она снова затянула песню. Маячную, заунывную. Простую, но продирающую до костей. Ната сама не заметила, как начала подпевать. Без слов, хотя те и плясали на языке, рвались наружу. «Маяки ведь не вечны и за свет их капризный, за покой скоротечный вы заплатите жизнью. Нашей жизнью».

За пальцем Сирены тянулась линия охранного контура, поднимались столбики маячных башен. Верхушки башен ощетинились тычинками – лучами света охранных маяков.

– Отец твоего ребёнка – меченный? – тихо спросила Ната.

Она села, поджала под себя ноги и поёрзала, устраиваясь в гнезде из одеяла. Из-под двери тянуло холодом.

– Ловчий, – Сирена поморщилась и отвернула голову от окна. Непросохшие спутанные волосы рассыпались по столешнице. Ната нахмурилась и поджала губы:

– Тогда как ты оказалась в ночлежке? Ловчие и их семьи защищены.

– А я не семья, – Сирена резко подалась вперёд, почти упёрлась лбом в Натин лоб. – Я сбежать не успела. Это с вами, меченными, они носятся, а нас, простых городских, ни в медяк не ставят.

Ната спрятала глаза и отстранилась. На душе стало совсем гадко.

– Язык придержи, – рявкнул Хмурый. Ловчий застыл в дверном проёме с двумя дымящимися мисками. Ноздри его раздувались от едва сдерживаемого гнева. – Ловчие отлавливают эгоистичных меченных соплюх и отвозят на маяки. Всё остальное – глупые бабские россказни.

– В чём эгоизм? – Ната стиснула кулаки, впилась ногтями в кожу. – В том, что мы не хотим умирать, выпитые вашими светящимися пиявками? Мы ведь люди, а не бочки с топливом. Почему нас таскают от маяка к маяку, чтобы заряжать охранные фонари?

– Потому что никто больше этого не может, – рявкнул Хмурый. Он порывисто шагнул вперёд. Ната отшатнулась, забилась в угол. Сирена зарычала, дёрнулась, но цепь наручников удержала на месте. Хмурый замер, прикрыл глаза, сжал пальцами переносицу.

– Я не хотела рождаться со светочем, – глухо произнесла Ната. – Никто не хотел. Почему мы должны своей жизнью покупать защиту для чужих людей? Для тех, кто нас ловит и сажает на цепь?

– Потому что иначе тьма вырвется за охранные стены и всех сожрёт.

* * *

Рука затекла. Ната аккуратно повернулась, стараясь не разбудить задремавшую Сирену. Та спала, свернувшись калачиком вокруг подушки. Матрас так и не просох до конца. Сирена, забываясь, вытягивала босую ногу, касалась мокрой ткани, дёргалась и снова сворачивалась в клубок.

Цепь звякнула о ножку стола. На верхней полке грузно перевернулся Хмурый.

Ната сдалась. Осторожно села, держа окольцованную браслетом руку под столешницей.

Поезд нёсся по взморью. По спине скользнул холодок.

Над водой клубилась тьма. Густая, тягучая.

Тьма выползала на берег, тянула щупальца к ползущему по рельсам составу, но коснуться защищённых маленькими охранными фонарями боков не смела. Ната вытянула шею, разглядывая ореол света под окном.

Она коснулась стены ладонью и зашипела. Холодный металл словно примагнитил пальцы. Короткие ощутимые разряды тока прошибли до самого локтя. Вшитая в бок вагона сеть охранных фонарей поймала Нату в свою ловушку, пила жадно и быстро. Свет за окном стал ярче. Щупальца тьмы пугливо отпрянули до самой морской кромки.

Ната, уже не заботясь о спокойствии Сирены, упёрлась голой пяткой в стену, оттолкнулась, но фонарная сеть держала цепко. Крепче любых силков. За окном полыхнуло.

– Что с тобой? – голос Сирены донёсся до Наты словно из-под водяной толщи. Она заторможенно мотнула головой, попыталась предостеречь, но Сирена была умнее неё.

Она вытянула ногу и ударила пяткой в верхнюю полку:

– Ловчий, подъём!

Ната застонала, упала лицом в подушку. Светоч болезненно тёк по её венам, уходя по капле в холодный металл.

Грузное тело с грохотом приземлилось на её полку. Руку Наты сжали чужие пальцы. Дёрнули. Без толку.

– Коснись стены, – бросил Хмурый Сирене. Та отчаянно замотала головой и попыталась отстраниться. Цепь не пустила. – Тебе ничего не грозит. Ребёнка выхлебает, потом просто скинешь. Всё равно он не выживет на маяках. Половина помирает, даже ходить не научившись. Если перегрузим этот участок фонарной цепи, сможем её вытащить.

– Не трогай! – Сирена лягнула протянутую руку, прижала колени к груди, словно пытаясь защитить нерождённого младенца.

– Дура, – рявкнул Хмурый. Его пальцы легли поверх Натиных. Кожу защипал жар чужого светоча.

– Сейчас я отпущу светоч и у тебя будет пара мгновений, – шепнул Хмурый ей на ухо. – Тяни обратно.

И Ната потянула. Тепло прошло через её ладони, коснулось стены, хлынуло обратно в пальцы, заструилось по венам, осело в груди болезненно пульсирующим комом жара.

Охранный фонарь лихорадочно замигал и потух. Ната почувствовала, как отпускает невидимый магнит, отодвинулась, уткнулась лицом в колени. Её трясло.

Большая жёсткая ладонь неуклюже коснулась стриженной макушки.

Поезд дёрнулся. Сначала едва заметно, потом сильней. Завизжали рельсы. Стук колес замедлился. Последний рывок остановил состав.

– Что происходит, господин ловчий? – в вагон заглянула бледная до синевы проводница. – Почему потухли охранные фонари?

– Потому что ваш поезд строили остолопы, – прорычал Хмурый, поднимаясь на ноги. – Фонарные кабели не изолированы. Какой идиот подписал вам техосмотр?

Губы проводницы задрожали. Она скомкала в пальцах полу рубахи и опустила глаза.

Ната села. Руки дрожали.

Купе заливал тусклый желтоватый свет коридорной лампы. Тени по углам почернели и загустели. Сирена, болезненно-бледная, с запавшими глазами, подалась вперёд. Пальцы судорожно стискивали столешницу. Из треснутой губы по подбородку полз алый ручеёк. Широко распахнутые глаза глядели в окно:

– Что это?

Ната заторможенно подняла взгляд. Хмурый выматерился. Проводница прижала сложенные щепотью пальцы к груди и забормотала молитву, взывая к светочу. Но светоч был глух. Ната вдруг чётко увидела, что проводница пуста. Серая человеческая оболочка, не отмеченная благословением. Не запятнанная проклятием.

Светоч Сирены напоминал голубую песчинку, пульсирующую в районе пупка. Светоч в груди Хмурого горел ровно. Заливал мертвенный голубоватым светом грубо очерченное лицо, закладывал тени на заросшем щетиной подбородке, делал чётче складку между бровей.

Они смотрели в окно. Все трое. С одинаковым выражением обречённого ужаса. Ната обернулась и сухо сглотнула перехваченным горлом.

Из океана ползли щупальца. Сияющие ультрамарином, рассыпающие крохи светоча на прибрежный песок, щупальца тянулись к поезду. Тьма стелилась за ними клубящийся черным туманом.

– Нужно запалить охранные фонари, иначе оно сомнёт поезд, как жестяную банку, – Хмурый взял Нату за плечи, развернул к себе и легонько тряхнул. – Я покажу, как не отдать до конца. Всё равно ты выпила больше, чем способна унести.

Ната заторможенно кивнула. Светоч внутри пёк, требовал выхода. Металл оказался приятно-прохладным.

В этот раз её не держали, не пытались тянуть. Ната сама направила светоч к пустому резервуару. Позволила огню перетечь в мёртвые фонари.

Поезд тряхнуло. Сирена завизжала, отпрянула от окна. Пульсирующее ультрамариновыми присосками щупальце коснулось стекла, надавило. Послышался треск.

Проводница грузно осела на пол.

Ната отмахнулась от нервно вцепившегося в её плечо Хмурого и подтолкнула светоч.

Под окном полыхнуло холодным синим светом.

Щупальце отлипло от стекла, коснулось охранного фонаря и отступило.

Ната проследила, как чудище втягивает извивающиеся конечности, как утекает к воде тьма, и медленно произнесла:

– Оно ведь не испугалось? Оно само полно светоча.

– Твари не трогают собратьев, – невесело ухмыльнулся Хмурый.

– Нас тоже не тронут? Тех, у кого внутри светоч?

– Не тронут. Но сожрут остальных. Пустых.

– Почему я должна отдавать свою жизнь за остальных? – Ната смотрела цепко и пытливо.

Хмурый сжал пальцами виски и поморщился:

– Ты не должна. Ты умеешь не только отдавать светоч, но и забирать. Ты станешь ловчей.

* * *

Море клокотало, наскакивало на берег, разбивалось в дребезги о подножие охранной стены. Брызги долетали до самой верхушки маячной башни. Прижавшийся с другой стороны город больше походил на исклёванный стервятниками труп. Выбитые окна, осыпавшиеся стены, пробитая черепица крыш. И огни светоча, щедро рассыпанные по улицам. Хмурый сказал, что прибрежные города самые урожайные. Чем ближе тьма с её чудищами, тем чаще рождаются меченные. В Крайнем меченных хватало с лихвой.

Охранный фонарь едва тлел. Искра света внутри перламутрово переливающегося шара слабо пульсировала.

Ната тронула шероховатую поверхность. Она могла окончательно затушить фонарь. Забрать себе крохи пламени, раздуть собственный источник до сумасшедших размеров. И выйти к жителям Крайнего с предложением. Один меченный посильнее в обмен на горящий охранный фонарь.

Но на подобное Нате пока ещё не хватало цинизма.