СлоноПанк

Молчу. Сказать нечего.

Григорий отводит глаза в сторону.

– Прости, я не хотел так, – говорит он.

– Я не в обиде. Ты почти отец мне.

Профессор и сам на взводе, с утра сдерживает эмоции. А я-то дурак и не понял.

– Спасибо, Миша. И ты мне больше, чем просто студент. Хочешь правду? – Его голос звучит совсем тихо. – Ты не успокоишься, пока не спустишься туда снова. Но дело не в колдовстве, из-за которого погибла Инна. Тебе просто необходимо убедиться, что это всего лишь игрушка, которая попала… нет, не в Медный город, а волею нелепого случая в обычную канализацию. Она не похищала душу Инны. Но ты этого не поймешь, пока не потрогаешь ту вещь. Возможно, даже пока не разорвешь её на части. У тебя очень мощный незакрытый гештальт, Михаил. Ступай и найди. Убедись, что эта вещь безвредна, а потом непременно изорви в клочья. Без этого ты смерть Инны принять не сможешь.

– Вот, значит, как оно…

– Да, Миш, – вздыхает Литвиненко.

И тут же в дверь кафедры кто-то очень настойчиво забарабанил. У преподавателей есть ключ. Студенты делают это более уважительно. Стучавший явно требует немедленного подчинения, то есть открыть.

Я подхожу к окну. За березовыми ветками у входа на территорию университета стоит машина. Из приоткрытой двери выглядывает рука с сигаретой.

Там нельзя парковаться.

Все это знают.

Какова вероятность, что оперативник инженерно-магической полиции находится сейчас за дверью?

Проверять не хочу.

Стук смолкает. Теперь этот некто тянет ручку на себя, и дверь начинает потрескивать.

– Беги, – шепчет Григорий.

Я повинуюсь и ныряю в окно.

Не скажу, что земля встречает мягко, всё-таки второй этаж. Но, по крайней мере, сейчас никто не нацепит мне наручники на запястья.

Какая-никакая, а удача!

Превозмогая хромоту, бегу прочь от университета. А впереди… впереди меня ждет станция метро «Таганская».

* * *

За спиной – женский крик. Кричит пассажирка московского метрополитена, а может, и сотрудница охраны – это не так важно. Погоню не объявят сию секунду. Вначале новость о диггере придет на центральный пост, где обученные люди, прежде чем вызвать наряд, проверят камеры. А вот дороги назад, увы, уже не будет. Только в лапы к ИМП.

В запасе сорок секунд.

Не успею – встречу удивленное лицо машиниста.

А что? Профессор ведь намекнул, что мне нездоровится. Психи творят всякое и не оглядываются на последствия. Никогда. И я не стану.

Впереди маячит свет, он становится всё сильнее. Пострадавшая от вывиха лодыжка замедляет меня.

Ну, где этот чертов лаз?

Вот… Вот он! Только какой-то негодяй огородил его черно-желтой лентой. Ничего. Для меня это не предупреждение, напротив – цель. Шаг, шаг, шаг, и я рву эту полоску своим телом, а за спиной с оглушительным ревом проносится поезд.

Бездонная пропасть колодца встречает меня. Пятьдесят метров тьмы вниз, тридцать метров мрака в диаметре. О, Инна, этот колодец по-прежнему прекрасен, как и в первый наш с тобой раз.

Я зажимаю зубами телефон и направляю встроенный фонарик вниз, на ноги. Металл лестницы холодит пальцы, а гул от соприкосновения ботинок с перекладиной разлетается эхом по бетонным стенам колодца.

Пятьдесят метров – это больше десятиэтажного дома. Столько я преодолел с Инной на спине. Сам не знаю, как смог.

Нога на перекладину, потом на следующую, на следующую… В темноте спускаться несложно, потому что высоты толком не ощущаешь. Тело двигается рефлекторно, порождая ритм, который длится до тех пор, пока фонарь наконец-то не освещает дно колодца.

Вот и всё, спуск окончен.

Телефон сдыхает у подножия лестницы. Я даю глазам привыкнуть к темноте, понимая, что это даже не полумера – совершенно бесполезная трата времени.

Нет света – нет зрения.

Звуков, кстати, тоже нет.

Даже крысы не решаются спуститься сюда.

Стена шершавая. При движении на пальцах собирается кирпичная крошка. Обрывками, но я помню карту и медленно продвигаюсь к комнате. Уверенность в выбранном направлении становится стопроцентной, когда под левым ботинком хрустит один из брошенных нами в тот раз световых маячков. Кажется, мои глаза различают их зеленоватое свечение. Однако это просто фантазия, глюк изголодавшегося по свету мозга.

Как бы там ни было, я иду, пока не натыкаюсь на дверной проем. Затем опускаюсь на пол и, шаря руками перед собой, ползу вперед. Пол пыльный, но не грязный, и гладкий в том месте, где краской нарисована пентаграмма.

Всё верно. Я точно там, где мы были с Инной.

Но где же тогда те самые потоки воздуха? Железная дверь впереди закрыта! Такого не может быть. Унося отсюда Инну, я бы и не вспомнил, чтобы прикрыть её за собой.

Может, это ИМП? Может, они закрыли дверь, как только побывали в Медном городе?

Нет. Не так.

Как только пентаграмма перестала действовать, дверь закрылась сама.

Раньше мне не доводилось практиковать магию и никогда не было интересно, как именно необходимо вливать магическую силу в пентаграмму. Единственный и последний раз я это делал в паспортном столе, когда сдавал тест на маг-гражданина.

Тест показал положительный результат.

Надо пробовать.

– Черт меня дери! – от неожиданности слова вырываются сами собой.

Магия работает естественно и непринужденно. Невероятно, но я касаюсь пентаграммы и чувствую, как из меня течет сила, которая запускает невидимые процессы и активирует магическую формулу. Если бы я не знал, что сейчас делаю, то и не заметил бы происходящих с собственным телом изменений. Вот оно как… Оказывается, магия всегда была со мной… с нами со всеми. Мы просто её не замечали.

Внезапно раздается череда громких щелчков, чем жутко меня пугает.

«Нет, там точно есть город, профессор!»

Я не сошел с ума. На такой глубине столь сильный воздушный поток может говорить только об одном – неподалеку открытое пространство, где гуляет ветер.

Подползаю к двери. Ощупываю массивные клепки, личину замка и наконец кнобу с поворотно-возвратным механизмом. Дергаю круглую ручку на себя, дверь поддается… и вот он – Медный город царя Соломона. Я его вижу собственными глазами!

– С моей головой всё в порядке, профессор. Он существует… – говорю я в пустоту. Слова, прежде чем раствориться на незнакомых улицах, отзываются затухающим эхом.

Нужно быстрее отыскать того злосчастного плюшевого медведя. Если покажу его в ИМП, они проведут экспертизу и найдут что-нибудь магическое, то, что способно убить. А с меня снимут обвинения.

Но Инна – она мертва.

Принятие приходит с опозданием. Инна действительно мертва, её не вернуть. Она уже лежит в земле, и ничего я не сделаю, чтобы исправить ситуацию. Ничего! Похороны прошли, её закопали по-настоящему. Профессор прав: мне было нужно спуститься сюда и найти эту игрушку, но не для того, чтобы спасти душу Инны…

…чтобы принять простые факты: мы не встретим вместе утро на теплых простынях, она не заварит мне кофе, я не уберу прядь волос с её лица. Мы с ней никогда больше не увидимся.

Я утираю мокрые щеки, встаю и делаю шаг за порог. И в эту же секунду затылок отзывается резкой болью – тонкая струя крови бежит от уха к подбородку.

Оборачиваюсь.

Позади меня во тьме стоит человек. Кажется, у него в руке обрезок трубы, ну или что-то очень на это похожее.

– Ты молодец, Миша, – миролюбиво говорит он и тут же наотмашь бьет в челюсть.

* * *

На крыше холодно.

И… красиво!

Я сижу на стуле из лакированного дерева и тонкого слоя поролона внутри бордовой обивки. Суровая мебель из суровых советских времен.

Упаковочная клейкая лента, или, если говорить человеческим языком, скотч – великолепный инструмент, когда тебе необходимо кого-то обездвижить. Мои ноги надежно примотаны к деревянным ножкам, руки заведены за спину и связаны в запястьях, торс намертво прижат к спинке стула.

Не пошевелиться.

Меня бережно усадили у самого края, так что носки ботинок сейчас созерцают пропасть.

Должно быть смешно, но думаю я о… рубероиде. О том самом рубероиде, которым укрыта половина российских многоэтажек. Его не должно быть во владениях царя Соломона – джинам и злым духам, строившим город, была неведома подобная технология защиты от воды. Да и страшны ли протечки волшебному городу?!

На коленках лежит маленький плюшевый медведь. Коричневый, потрепанный, с пуговицей вместо глаза – вторая оторвалась, и сейчас на её месте торчит пара черных ниток.

Шея затекла. Я поворачиваю голову и вижу, как в нескольких метрах от меня на краю крыши сидит дядя Гриша. Он свесил ноги вниз и с каким-то восторгом болтает ими туда-сюда. Словно ребенок в предвкушении чего-то волнительного.

– Очнулся… – как ни в чем не бывало произносит он.

Между нами проносится поток ветра, взъерошивает волосы и, как в кино, быстро стихает, давая возможность поговорить.

– Это ты меня приложил?

– Угу. Ждешь объяснений?

– Мое тело еще не лежит разбитым в лепешку возле фасада здания… Так что да, было бы неплохо объясниться, – отвечаю я, наблюдая кое-что интересное. – Честно говоря, в этой ситуации немало символизма. Стул, по всей видимости, призыв к разговору. А вот медведь на моих коленях, тот самый, что убил Инну, – это обещанная смерть. Так?

Профессор усмехается.

– Умно, Миша. Проницательно.

– Прочитайте лекцию, – предлагаю я.

Мы оба смотрим вперед. Там, в бирюзовом рассвете, высятся бесконечные ряды всевозможных сооружений, среди них египетские пирамиды, забытые Богом мечети, разрушенные когда-то давно башни-близнецы и еще много… много всего.

– Обязательно, – соглашается профессор. – Нет, ну ты посмотри на эту красоту! Знаешь, на крыше какого здания мы с тобой сейчас находимся? Гостиница «Интурист»: двадцать два этажа бетона и стекла в стиле модерн. Ты знал, что тут КГБ вербовали граждан для шпионажа за иностранными политиками? В фойе слонялись ночные бабочки. Шкерились, выискивая иностранцев, фарцовщики-менялы и валютчики. Они покупали за водку и икру дефицитный товар и сбывали гражданам Советского Союза.

– Познавательно, но не относится к сложившейся ситуации.

– О, Михаил, не расстраивай старого профессора. Еще как относится! Вспомни, когда гостиница «Интурист» прекратила свое существование?

– В две тысячи втором…

– Верно, Миша. А теперь второй вопрос: почему она целехонькая и невредимая находится здесь, словно бы Лужков никогда не называл её «гнилым зубом», от которого необходимо избавиться?

Литвиненко не соврал, он действительно хочет прочитать лекцию. И делает это в привычной манере: задает вопрос, а затем принимается рассуждать. Отдам должное – ни единого скучного занятия за ним не числится.

– Я расскажу тебе, Миша. Это нечто потрясающее! «Интурист» – нежданец. А нежданцем называют то, что было уничтожено в нашем мире, но по чьей-то прихоти возродилось в этом городе.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Знаю, потому как был тут… Правда, один-единственный раз. И с тех пор не могу забыть. К сожалению, некоторые двери открываются лишь однажды.

– Выходит, это всё-таки не владения царя Соломона. – Я пытаюсь пошевелить затекшими конечностями. Получается очень сомнительно.

– Так и есть, это город Путник. Знал бы ты, сколько пришлось перелопатить информации, надавать взяток и совершить незаконных магических ритуалов, чтобы просто узнать название этого места. К слову, он даже не на нашей планете находится.

– Под московским метро есть проход на другую планету… Ну да. А не вы ли недавно намекали, что я псих?

– Я лишь провоцировал, Миша. Психология – штука полезная. Видишь ли, данным-давно я здесь уже бывал. И тогда этот город захватил мой разум. Я стал им одержим. Собирал информацию по крупицам, сопоставлял, проводил анализ, делал научные выкладки. Хочешь знать, почему я так уверен, что он на другой планете? Анализ грунта, который прилип к моим ботинкам, показал, что на Земле нет таких минералов. А название города, если верить поставщику информации, утекло из ИМП. Инженерно-магическая полиция – загадочные ребята. Они хранят множество тайн. Но если полицейские знали, что подобное место существует, и не рассказали… я сам расскажу.

Несмотря на сложившуюся ситуацию, если это всё правда, то событие действительно выходит поразительное. Однако меня совершенно справедливо волнует вопрос собственного пленения.

Григорий Литвиненко… мой дядя Гриша, никуда не торопясь, продолжает:

– Допустим, некто, какой-то могущественный архитектор или сами законы природы не дают сгинуть во тьме времен памятникам культуры. Всё, прежде уничтоженное, возрождается в этом месте. Не сказка ли археолога? Открытие, которого прежде никто не совершал. Сколько тайн, сколько предстоит изучить! Уму невообразимо!

Из моей груди вырывается хриплый смех, а профессор иронично покачивает головой. Ради этого всё… ради открытия, которого никто прежде не совершал.

– Уже вижу ваше имя в заголовках газет, – шучу я. Хотя почему шучу? Совершенно ясно, что мне не сбежать из этой западни, а попытка вырваться лишь ускорит расправу. Но всё-таки спрашиваю: – Ладно, профессор, символизм стула ясен – ваш студент высидел и выслушал, вы объяснили доходчиво, разговор состоялся. Теперь ясно, что это не царство царя Соломона, а город Путник на другой планете. Остается игрушка, медведь. Почему смерть всё-таки должна со мной случиться?

Литвиненко встает и останавливается у меня за спиной. Слышится вздох, а за ним – слова:

– Я нашел ту пентаграмму на раскопках, которые проходили недалеко от Гибралтарского пролива. Наша группа копала между горой Драсса и горным хребтом Риф. Двадцать пять лет назад магия еще не появилась на нашей планете, но, когда она пришла, сделав население потенциальными магами, я вспомнил о пентаграмме. И, само собой, попробовал активировать. Спустя несколько сотен попыток стало ясно, что пентаграмму необходимо чертить на определенном расстоянии от уровня моря. Нарисовать её глубоко под землей в одном из туннелей Москвы – отличная идея.

Да, помню. Хребет Риф, гора Драсса. Литвиненко рассказывал об этом, когда я жил в детском доме. Если верить легендам, Медный город где-то в том районе. Вот только…

– Пентаграмма принадлежит Соломону, но ведет вовсе не в тот город, в какой хотелось бы, – говорю я. – Хохма выходит, а, профессор?

– Это гораздо лучше, чем Медный город! – восклицает дядя Гриша. – Но ты не прав, мой дорогой студент. Пентаграмма вообще никуда не ведет, она лишь дает человеку то, чего он жаждет больше всего на свете.

– …чего жажду больше всего на свете… – повторяю я будто под гипнозом.

– Именно так, Михаил. Я не лгал, когда говорил о принципе её действия. Ну, по крайней мере, был честен в большинстве важных деталей. Пентаграмма меняет жизнь того, кто её активировал. Меняет так, что он непременно достигает желаемого! Вот только моя жажда конечна – совершить величайшее открытие и разделить его с людьми. А ты – диггер, желаешь исследовать и ведешь других за собой на глубину. Твоей жажде нет конца, потому тебе и открылся город, полный бесконечных загадок, и откроется вновь, даже если ты покинешь его. Ты, Миша, и Путник – сто́ите друг друга.

Мне вдруг сделалось так смешно, что я не могу сдержаться и начинаю хохотать.

– Ты был здесь, профессор! Но тебя больше не пускают, потому что твой удел – совершить одно-единственное открытие. – Смех обрывается страхом, ведь я вдруг понимаю причину своего заточения. – Чтобы дверь оставалась вечно открытой, мне суждено познать последнюю из тайн в своей жизни – смерть.

– Да, – подтверждает профессор. – Если ты уйдешь, двери Путника закроются, но если ты умрешь здесь, то сюда спустится уже кто угодно. Ты – гарант, ключ. А я – тот, кто этот ключ создал…

– Как ты сказал? Создал? – И до меня доходит. Доходит с такой силой, что я зверею: – Ты знал, профессор, что, меняя свою жизнь, пентаграмма меняет и жизнь окружающих в твою пользу!

Я выкручиваю шею – пытаюсь повернуться и заглянуть в его дьявольские глаза. Но Литвиненко продолжает стоять позади.

«Тр-р-рус-с… Какой же ты трус, дядя Гриша!»

– Честно, Миша, и подумать не мог, что так будет… Когда я активировал магию пентаграммы, начался процесс, в ходе которого формировалось твое призвание. Понимаешь? Твои родители должны были умереть, чтобы ты попал в детдом, а затем, слушая мои рассказы, обзавелся необходимой жаждой. Теперь у тебя есть то, чего нет у подавляющего большинства людей, – предназначение.

– Чушь!

– Не злись, Кротов. – Дядя Гриша повышает голос, хочет придать своей правоте уверенность. – Жить без смысла – всё равно что уродиться тараканом. В этом нет никакой судьбы.

– Тварь, разве это стоит смерти моих родителей?! – ору уже я. Крик уносится вдаль, слышны повторяющиеся отголоски.

– Стоит! – вторит профессор. – Твой отец был скучным идиотом. А мать, тьфу, кухаркой… это нелепая жизнь.

– Не тебе решать, гад! Не тебе…

Мой гнев уступает место слезам. Они щедро орошают щеки и устремляются вниз к земле – мимо двадцати двух этажей, мимо стекол и железобетона. Я, рыдая, спрашиваю:

– Инна… ну она-то здесь при чем?!

– Вы же вместе активировали пентаграмму. Тебя она привела сюда. А чего Инна желала на самом деле, Кротов? Ты знаешь? – В его вопросе звучит какая-то невероятная обыденность, а после он также буднично добивает: – Кротов, ты знаешь, чего она желала.

– Да пошел ты, дядя Гриша… – говорю я и сплевываю кровавую слюну на рубероид.

– Ладно, Миша. Этот разговор был нужен для того, чтобы ты понял, ради чего умираешь. Всё-таки я тебя воспитал как сына, которого у меня никогда не было. Мне тягостно прощаться с тобой.

– И поделом тебе, профессор.

Дядя Гриша кладет руки на мои плечи. Его ритуал – или назвать это похоронами? – подходит к концу. Напоследок он шепчет мне на ухо:

– Правда, жаль, Миш. Ты пойми, сынок, вот это всё даже не я устроил. Это магия пентаграммы. Просто прими как данность и прости, если сможешь, если… успеешь.

* * *

Литвиненко толкает стул вперед, и пропасть открывается во всей красе. Я ныряю головой вниз, а через мгновение привязанное к стулу тело делает оборот, и в эту секунду я вижу глаза профессора.

Григорий плачет. Это столь же печально, сколь и нелепо.

Перед смертью мозг работает со скоростью света, нейроны бегают как угорелые, анализируют, что можно предпринять. Забавно, я сейчас рассчитываю время, за которое ускорюсь до девяти целых и восьми десятых метра в секунду, – ускорение свободного падения. Следом в памяти всплывает высота одного этажа гостиницы «Интурист» – умножаю её на двадцать два.

Расчет утверждает, что падать мне около шести секунд. Если с учетом массы планеты Земля. Однако этот мир – неродной. И расчет приблизительный.

Перед смертью наступает адреналиновая агония, в которой мозг воспринимает мир очень остро. Например, звук выбитого стекла я слышу ровно через две секунды после начала падения. Вижу чью-то руку, которая хватает меня за предплечье и втаскивает внутрь одного из номеров гостиницы. Меня отшвыривает в стену, плечевой сустав вылетает с неописуемой болью, ломается ключица. Хвала небу, в конце концов я падаю на мягкую кровать.

– Прости, парнишка, иначе не мог, – смеется незнакомец.

У него дергается глаз и вибрирует на шее медный амулет. Зрачки такие широкие – нет в них дна. Мужчина приседает на корточки и обхватывает голову руками. А когда вновь поднимает взгляд, из его ноздрей так хлещет кровь, что заливает изношенный чуть ли не до дыр свитер.

– О-ох-х, – незнакомец стонет, но всё равно поднимается. Взгляд мало-помалу твердеет. – Тяжеловато было тебя поймать, думал, не успею, да и силы истратил почти все. Проблемный ты тип, Михаил Кротов. Вот скажи, на кой леший ты с кладбища-то убежал? С тобой поговорить хотели, по-человечески не стали отвлекать… всё-таки любимую хоронил. А ты, засранец, свалил! Мне тебя по всей Москве искать, а?

– Ты кто такой? – Мой собственный голос звучит неестественно, одуревши. Накрывает паника. Глаза бегают из стороны в сторону. Я судорожно осматриваю и пол, и потолок, и стены, и себя самого, и незнакомца.

– Леонид Городовой, ИМП, – представляется мой спаситель. – Приехал из культурной столицы помочь коллегам.

– Из С-ссанкт-Петер-ррбурга?

– Из него, родимого. Глубоко же у вас метро роют, Миш. Если б не твой одногруппник, то и не нашел бы тебя.

– Кто? – удивляюсь я.

Леонид смотрит на выход из номера, дверь открыта.

– Собака! Знал же, что он мутный какой-то. Хренов Игнат.

Леонид бросается ко мне, извлекает с поясного чехла нож и разрезает скотч, который сковывает ноги. Не церемонясь, переворачивает меня рожей в мягкий плед и освобождает руки.

– Ты имел в виду Воробьева Игната?

Кровоток возвращается, и онемевшие конечности, оживая, начинает покалывать.

– Да. Свалил, как только я отвлекся на тебя. Блин, второго не поймаю. Уж извини, но сил не хватит.

– Второго… ты это серьезно? – опять удивляюсь я.

Леонид почему-то думает, что Игнат опасен для Литвиненко.

– Мое дело простое – людей спасать. А суд не по моей части, Миш. Все, как только придешь в норму… – Леонид с сожалением глядит на неестественное положение ключицы возле моей шеи и цокает языком: – Либо тут сиди, либо догоняй. Главное, не вглядывайся в подозрительно знакомые предметы, которых тут быть не может. Не то – смерть. Понял?

– Понял, – киваю я и вспоминаю плюшевого медведя.

Городовой выбегает из номера с неестественной для человека прытью.

Сидеть на месте в мои планы не входит, нужно догнать его хотя бы на крыше. Мучительно медленно, но всё-таки удается встать с кровати. Ключица отзывается болью: пульсации так противно и монотонно врезаются в рассудок, что становится тошно.

Опираясь рукой о стену, я иду к лестнице. Она совсем рядом от номера. И пока ноги тащат меня вверх по ступенькам, насчитываю три этажа. А вот если бы Леонид поймал меня на, скажем, десятом этаже, мне бы оторвало руку к едрёной матери? Наверняка.

На крыше стоят двое.

Еще один лежит ничком в темном пятне крови.

Мой одногруппник Игнат Воробьев пустым взглядом созерцает рубеж горизонта. Небо здесь отливает яркой бирюзой, а не привычной синевой, как у нас. Безумно красиво.

Я подхожу к Воробьеву:

– Это ты его, Игнат?

Воробей поворачивается. Наши взгляды пересекаются. Да, это точно он воткнул нож под ребро профессору.

– Выходит, ты всё знаешь, – не спрашиваю, а констатирую я.

– Когда ты ушел с кладбища, меня вызвали в ИМП. Они сказали, что ты, Михаил, скорее всего, не виновен. Я не сразу в это поверил, но решил выяснить, кто именно слил инфу о новом лазе. Это был Литвиненко, он виноват в смерти Инны. А на тебя, Кротов, мне плевать.

Игнат отвечает спокойно, без злости или дрожи в голосе. Он, мне это ясно по интонации, совершенно не чувствует себя убийцей. Или не думает, что убить – это плохо. Этого Игната я не знаю.

– Так, молодые. А не пора ли нам свалить отсюда?! – Леонид хочет разрядить обстановку и сменить тему, чтобы не возникло новых конфликтов. Но, как по мне, между мной и Воробьем теперь точно ничего такого не произойдет. – Этот город, знаете ли, не любит гостей. Чем дольше мы здесь, тем больше вероятность угодить в капкан или еще в какую-нибудь дрянь. Ловушек тут пруд пруди.

Игнат кивает.

– Пошли, – соглашаюсь я.

* * *

Внизу, на улице, ни одной живой души. Только порывы ветра хлещут стены, распахивают форточки, остервенело треплют нам одежду.

«Почему мне здесь так спокойно?»

Плюшевый медведь лежит у входа в гостиницу. В отличие от меня, игрушку оперинженер не стал ловить.

– Можно? – спрашиваю я у Леонида.

– Валяй, парень. На тебя он не подействует, ловушки всегда индивидуальны.

– Так что это всё-таки за место?

– А нужно ли тебе это знать, Михаил? Давай так: этот город очень далеко, он опасен. Тут и поставим точку.

– Путник – он правда на другой планете?

– И это утекло из ИМП… – разочаровался Леонид.

– Литвиненко бывал тут раньше, много лет назад. С тех пор наводил справки.

– Парень, не думай. Эти знания тяжелы, твои плечи не выдержат. Теперь всё будет нормально, вернешься к прежней жизни. А Путник – забудь его. Как страшный сон. Здесь не просто опасно, тут смерть – явление привычное.

– И на Земле смерть случается.

– В сотни раз, Миша. В сотни раз привычнее, чем на Земле, – мрачнеет Леонид и заканчивает наш с ним разговор.

…Я захожу последним.

Пока еще в комнате с пентаграммой светло, бирюзовый рассвет проникает сквозь открытую дверь. А потом она начинает закрываться. Профессор правильно говорил: пока я там – проход открыт, стоит мне выйти – и никому сюда не попасть.

Наступает кромешная тьма.

Черт, ведь у меня всё это время была с собой зажигалка. Я впотьмах тут шарился, а ведь мог упростить себе задачу. Дурак.