Пролетая над городом

Итак, компьютерная магия – вещь ужасно познавательная, полезная и становящаяся всё более популярной. Я, конечно, не говорю о той части магов, из числа ортодоксальных лентяев, которым проще ограничить свои возможности, чем заставить себя освоить компьютер. Именно эта банда кричит на всех углах о том, что использование машин погубит наши способности, а они, мол, будут смеяться последними. Ну-ну, это напоминает ситуацию из моего любимого анекдота. Мальчик приносит отцу лукошко поганок: «Папа! Папа, а эти грибы съедобные?» – «Вот сварим и проверим…».

Мой старый приятель Мартин материализовался из монитора, отчаянно чихая и сморкаясь. Глаза были красными, волосы всклокоченными, а шею укутывал толстый шерстяной шарф. Похоже, борьба с вирусом шла не на жизнь, а на смерть. Про Мартина одно время ходила такая сплетня, что он, мол, когда-то был человеком, но практически всё свое время проводил с компьютером и так одичал, что, однажды заснув перед монитором, проснулся уже в сети. Нимало не расстроенный таким поворотом событий, он плутал там, даже не задумываясь, как у него это получается, пока не набрел на гейтсов. И они признали его своим.

И в благостном состоянии Мартин не отличался ангельским характером, а уж простуженный просто представлял собой стихийное бедствие. Первым делом он потребовал прикрыть балкон, затем чаю с мёдом. Озвучено это было так, что, проникшись, к вышеизложенному я от себя добавила упаковку растворимого витамина С и противопростудное заклинание. Уже допивая чай, гость явно чувствовал себя не в пример лучше.

– Короче, Аська, у тебя проблемы.

Это было что-то новенькое. При всём своём занудстве Мартин не стал бы говорить мне такие вещи без серьёзных на то оснований.

– Кто-то тобой активно интересуется. За последние полсуток разные персонажи выходили в сеть и очень интересовались твоей персоной. Я знаю как минимум троих наших, с кем говорили на эту тему. Подкатывались и ко мне, но я их заслал.

– Дружище, а ты не драматизируешь? Ну появились непонятные граждане, спрашивали обо мне, мало ли, может, поклонники, а может, просто совпадение? А кстати, что спрашивали?

Ходячая инфекция недовольно шмыгнул носом и посмотрел на меня, как на слабоумную.

– Ну, конечно, я драматизирую! Делать мне нечего? А жучок в начале твоего пути тоже ничего не значит?

Жучок значил, что любое моё передвижение в пределах сети и вся информация, приходящая на компьютер, включая электронную почту, кем-то отслеживались. Это было не здорово.

– А как же ваши пропустили такое безобразие?

– Почему пропустили? Он и часа не простоял, как я его снял. Да ещё этому умельцу вслед такой вирус отправил, что у него машина месяц висеть будет.

– Спасибо, друг! А умелец-то кто?

Мартин недовольно засопел и увлечённо засморкался, недовольно глядя в сторону. При стойкой нелюбви моего друга признавать свои промахи, это могло означать лишь одно, вредителя найти так и не удалось. Он сослался на что-то невнятное, засобирался домой и, проворчав напоследок, мол, сколько можно влипать во всякие истории, испарился в сети.

После полученных известий болтаться по Интернету мне расхотелось. Я проверила почту – с пяток приветов от друзей. Ничего срочного, отвечу попозже. Оделась и отправилась гулять. Беззаботно-ленивое настроение куда-то подевалось. Похоже, мне было о чём подумать.

И первой связной мыслью, пришедшей мне в голову, было то, что я забыла спросить о самом главном: чем конкретно интересовались любопытствующие на мой счёт.

Глава 6

в которой говорится о весеннем вечере и о том, как он сказывается на окружающих, о призраках, точке сборки судьбы, книгах, их домах и героях вчерашних дней.

Я сидела на ступенях лестницы ТЮЗа. Массивное серо-песочное здание нависало надо мной. Внизу ручейком змеился Загородный, серой проволочкой вилась Фонтанка, и прямо, никуда не сворачивая, то ли к Адмиралтейству, то ли прямо к горизонту неслась Гороховая. Подкрадывающийся вечер был прозрачен, как это бывает только в мае. Опушённые яркой зеленью ветви деревьев отбрасывали ажурные тени. В воздухе пахло шампанским. Весна сказывалась: юбки стремительно вознеслись до высот на грани приличия, в движениях представительниц лучшего пола появилась томная грация, свойственная кошачьим, вышедшим на охоту. На скамеечки в парке можно было продавать билеты. Горожане не собирались пропустить прекрасный вечер и толпами высыпали на улицы.

Было чудесно, лениво и как-то неопределённо. Дневная обеспокоенность сошла на нет. Произошло это после пары чашек кофе, хорошего куска мяса и бурного, но непродолжительного диалога с внутренним голосом. Голос не обещал ничего такого, с чем я не могла бы справиться. Жизнь продолжалась.

Я лениво строила глазки юному двухметровому, но от этого не менее очаровательному созданию лет двадцати, которое уже как минимум полчаса якобы невзначай демонстрировало мне экстремальные формы катания на роликовых коньках. Мальчик был очень мил и, похоже, знал об этом. Он был грациозен, мужествен, до безобразия юн и влюблён: влюблён в город, весну, свою молодость, во всех красивых женщин, проходящих мимо, не в кого-то и не зачем-то, а во всех и просто так. Его эмоции казались настолько свежими, безболезненными и чистыми, что я искренне залюбовалась. Он не был волшебным, но в этом состоянии мог бы творить небольшие, но очень приятные чудеса. Я думаю, многим знакомо это чувство прорыва, когда на волне пьянящего счастья вдруг получается то, что не складывалось раз за разом, сбываются мечты и происходят незабываемые встречи.

– Ну-ну, охотишься… Понятное дело, весна!

От созерцания меня отвлекло ворчливое мурканье. Одновременно что-то мягкое и мокроносое ткнулось в руку. Мой нежданный собеседник, внезапно появившийся из потока тёплого ветра, был толст, рыж, зеленоглаз, коротколап и невидим для окружающих. Этим хвостатым чудовищем с отвратительным характером и царапинами на носу был кот-призрак, которого я без особого пиетета к почтенному возрасту в сто пятьдесят лет величаю не иначе как Огрызок. Виной тому не мое необоснованное хамство, а забавная окраска, благодаря которой он выглядит как толстый, с двух сторон обкусанный карандаш.

Мы дружим давно. Одно время он даже жил у меня и оказал немалое влияние на формирование моего представления о призрачном мире. На мой взгляд, коты-призраки почти идеальные домашние животные. Повадками ничем не отличаясь от обычных полосатиков, они имеют ряд неоспоримых преимуществ. Их не надо кормить, они не линяют и не гадят по углам. Однако справедливости ради стоит отметить, что эти преимущества меркнут перед коротким, но ощутимым списком недостатков. Во-первых, они говорят. Нет, иногда это неплохо и даже весьма познавательно. Внутренний мир полуторавекового кота чрезвычайно богат и разнообразен. Но нет вопроса, по которому призраки не имеют собственного мнения. Во-вторых, они почти всегда правы. Причина в том, что им дано просматривать варианты развития событий. Эти способности выражены по-разному в зависимости от вида и возраста, но имеют место быть почти у всех. И, в-третьих, любой кот, будь то призрачный или состоящий из мяса и костей, считает хозяина своей собственностью, а никак иначе. При этом собственностью достаточно бестолковой. Оттого форма, стиль и время предъявления собственного мнения произвольны и, на мой взгляд, в большинстве случаев абсолютно непотребны.

К примеру, наше бурное совместное проживание с Огрызком закончилось почти водевильно. Было это года два назад, когда «… Онегин, я тогда моложе и лучше, кажется, была…», и в людях разбиралась не в пример хуже. Мы с ним разошлись во взглядах на одного моего поклонника. Я была влюблена до чёртиков, а кот, не стесняясь в выражениях, объяснил мне, что мой предмет – прохвост и сукин сын. Последнее утверждение в изложении кота приравнивается к многоэтажной брани. Мы поругались. Огрызок в гневе отправился в подвал пугать обычных кошек. А я, решив, что последнее слово таки осталось за мной, пригласила своего Ромео в гости. Представьте, в каком я была бешенстве, когда в самый драматичный момент мы были грубо прерваны ехидным комментарием, а мой ухажёр получил несколько бесценных советов о том, что, как и зачем нужно делать с женщиной. Герой вылетел со скоростью пули и больше никогда не появлялся в моей жизни. Спустя какое-то время я убедилась, что этот хвостатый мерзавец в очередной раз был прав, а герой вовсе не герой и был. Но в тот момент пережить столь хамское вмешательство в частную жизнь я не могла, не хотела и указала ему на дверь. На что выслушала следующее: во-первых, сама дура, во-вторых, ты ещё пожалеешь, а в-третьих, никуда не денешься. Не стоит и упоминания, что по всем пунктам он оказался прав.

Огрызок растянулся у меня на коленях, при всей своей бестелесности он был весьма объёмистой тушей. Я почёсывала ему живот, и мы лениво обменивались ехидными репликами. Это был давний, хорошо отработанный ритуал, который доставлял нам обоим огромное удовольствие. На миг оторвавшись от своего хвостатого приятеля, я улыбнулась роллеру, который нарезал круги у основания лестницы.

– Брось, этот котёнок не для тебя. Нет, я не спорю, ты могла бы сделать его счастливейшим из смертных. Благо, его представления о счастье не многим отличаются от аналогичных у моих хвостатых собратьев весенней порой.

Эта рыжая бестия была в своём репертуаре, за что и получила ощутимый тычок в толстое пузо.

Вдруг выражение его морды из блаженно-благостного перешло в состояние напряжённой собранности, и на меня испытующе уставилась пара прозрачных зелёных не кошачьих, но и не человеческих глаз.

– Послушай, это важно! Я тут третьего дня завернул позагорать к тебе на балкончик. Ты, конечно, шлялась где ни попадя. Я умылся, пообщался с бультерьером из дома напротив…

В свою очередь, я в душе пожалела бультерьера, беззлобную флегматичную тварь, представив, что наговорил ему этот красавец, пользуясь полной безнаказанностью и недюжинным словарным запасом.

– …растянулся на солнышке и задремал… Мне снился сон, если это был сон, и он был о тебе, – драматическая пауза. – Не буду утомлять тебя ненужными подробностями, но то, что я узнал, позволяет сделать мне следующий вывод: ты сейчас попала в точку сборки судьбы.

Сказать, что я была заинтригована, – это означает не передать и сотой доли того, что я испытывала на самом деле. И, конечно, меня интересовали ненужные подробности. Но уж если Огрызок решил о чём-то умолчать, ничто на свете не заставит его заговорить.

Точкой сборки судьбы называют момент, который бывает в жизни каждого существа, волшебного и нет. Это период жизни, когда каждый шаг, жест и поступок являются определяющими. Время, когда всё идёт в зачёт. Имея возможность высчитать этот момент, можно полностью изменить течение жизни, заложить новый цикл, переписать всё с чистого листа. Существует, однако, опасность, что, меняя что-либо, ты, не имея возможности заглянуть в будущее и отказываясь от предопределённого тебе пути, теряешь несопоставимо больше. Хотя теряешь в любом случае. В жизни некоторых счастливчиков момент сборки происходит дважды и, в редчайших случаях, трижды. Правда, это случается, если твои предыдущие воплощения чисты как слеза младенца.

Самое смешное, что чаще всего этот знаменательный момент проходит незамеченным и неотслеживаемым в общей череде неотличимых друг от друга дней и недель. С одной стороны, это ужасная потеря, а с другой – тот редкий случай, в котором незнание освобождает от ответственности. И судьба сама несёт тебя, подобно цветку, попавшему в стремительный поток.

Получалось, что Огрызок сделал мне подарок, но, как и всё исходящее от моего призрачного друга, он имел и оборотную сторону. Оставалось уповать, что, следуя своей милой тенденции, он и на этот раз окажется прав.

Мы ещё немного поболтали на отвлечённые темы, и, лизнув меня в нос, это нахальное суевериепообещало приглядывать за мной и исчезло. Я же осталась в глубокой задумчивости.

Наверное, это чисто женское, но, когда у меня проблемы и в этот момент мне не на кого их выплеснуть, поделиться, поболтать или просто помолчать в хорошей компании, я иду по магазинам. Единственный нюанс, что в девяноста процентах случаев это книжные магазины. Ни один другой вид шопинга не приносит такого чувства глубочайшего удовлетворения, как процесс выбора и покупки Книги. Наверное, это отношение к печатной продукции сформировалось в те уже достаточно далекие советские времена, когда хорошие книги действительно были редкостью. Тогда к ним относились как к некоему символу сверхценности. Ими обменивались, за ними охотились, их заматывали из государственных, да что греха таить, и частных библиотек. Зачитанная книга могла стать поводом для разрыва отношений. До сих пор с гордостью вспоминаю свою первую трёхходовую книгообменную операциюс целью достать томик Ахматовой в подарок маме. Библиомания была модной, овеянной романтикой и сопряжённой с преодолением ряда трудностей.

Для меня книги были и остаются элементом системы ценностей, образа жизни, эстетики. Они окружали меня везде. Дома, где периодически заканчивались и вновь покупались книжные полки. В школе, где самым гармоничным местом мне казалась библиотека. Библиотекарь же представлялся магистром могущественного тайного ордена, имеющим доступ к несметным сокровищам. В домах друзей, чьи библиотеки я знала лучше, чем они сами. В поездках, когда треть веса багажа составляли купленные или прихваченные с собой из дома тома.

Привычка читать, видеть книги перед глазами, иметь возможность выбора, держать в руках, вдыхать запах привела к тому, что на любом новом месте первым предметом обстановки, который переезжал вслед за мной с квартиры на квартиру, становились опять же они – мои многомудрые молчаливые друзья. Когда становилось грустно, можно было полистать до дыр зачитанный том – и всё становилось на свои места. Когда жизнь неслась со скоростью ошпаренной кошки, они с величавым спокойствием и достоинством дожидались своего часа, прощая мне суету и разбросанность. Они уходили и возвращались. Они подсказывали и опровергали, искушали и врачевали, тонко выбирая момент, когда появиться в моей жизни.

Это нам только кажется, что мы выбираем книги, на самом деле это они находят нас, чтобы сделать иными, отличными от сегодняшних. Сколько раз бывало, что случайно бросившаяся в глаза книга, отложенная и не купленная раз за разом, потом всё-таки приходила ко мне, становясь определяющей. Книга – отрава, книга – вызов, книга – зеркало.

Погружённая в свои мысли, я нога за ногу догуляла до «Дома книги» на Невском – имени машинки Зингера. Вообще-то, если быть абсолютно честной, я не очень люблю книжные магазины в том виде, в котором они существуют сейчас. Огромные инкубаторы полок и на них сотни таких похожих друг на друга книг в почти одинаковых глянцевых обложках, глядя на которые, не поймёшь, что попало тебе в руки: дамский роман или сны Майринка. Мне гораздо милее маленькие букинистические лавочки, которые можно разыскать, гуляя по старым кварталам европейских городов. «Дом книги» никогда не соответствовал моему представлению о счастье в этом вопросе. Но, как первая любовь, альма-матер, до дыр заношенные джинсы, притягивал меня, затрагивая какую-то ностальгическую нотку в душе. Да и на выбор книг там жаловаться никогда не приходилось.

Я побродила между полками, полистала пару новых фэнтезийных романов, похихикала. Иногда забавно почитать, что пишут о нас, волшебных, современники. Всё-таки стандартность мышления – проклятие нашего века. Потому что, что бы ты ни написал, всё равно это кем-то когда-то было придумано и написано. Конечно, существует специально придуманное для таких случаев слово – постмодернизм, но речь не об этом.

Мы же, волшебные, сами нечасто приоткрываем завесу над нашей реальностью, и не только по причинам собственной безопасности. Хотя некоторые превращают эту реальность в поэзию, как Брэдбери. Или идут путём жёсткого реализма, как Желязны, уповая на то, что даже продвинутый обыватель воспримет самую правдивую историю как не более чем хорошо прописанную волшебную сказку. К тому же нельзя забывать, что любое художественное отображение реальности вносит в эту самую реальность непоправимые коррективы. К примеру, именно воспалённому воображению средневековых монахов волшебный мир обязан появлением наикошмарнейших своих чудовищ. И это всего лишь одно из доказательств того, что графомания в сочетании с разнузданной фантазией могут быть опаснее динамита.

Несмотря на выходной день и почти семь часов вечера, количество народа в магазине не убывало. Пора было уходить. Сегодня почему-то ничто не просилось в руки.Уже пробираясь к выходу, я остановилась у полки с современной поэзией. Лобастым щенком о ладонь потерся томик Гребенщикова, некогда Великого Б.Г. Имя героя вчерашних дней навеяло легкую грусть по временам, когда эти две буквы, произносимые с восторженным придыханием, не вызывали никаких других ассоциаций, а на стенах почти любой школы можно было прочитать:«Б.Г. – Бог». Скромненько и ненавязчиво. Книга стоила немалых денег, к тому же одно из изданий стояло у меня дома. Мысль о божественном промысле в делах моих грешных показалась забавной. И я решила погадать на дальнейшее развитие событий.Зажмурила глаза, подумала о том, что хочу узнать, и раскрыла книгу. Выпало мне следующее:

Двигаться дальше,

Как страшно двигаться дальше.

Но я ещё помню это место,

Когда здесь ещё не было людно.

Я оставляю эти цветы

Для тех, кто появится после;

Дай Бог вам покоя,

Пока вам не хочется

Сделать шаг…

Всё это очень соответствовало внутреннему состоянию, но не давало ни совета, ни ответа. Хотя, возможно, дело было в постановке вопроса.

Настроение плавно повышалось, не впадая в крайности. Оно было приятно раздумчивым – то состояние мыслей и души, когда решаются самые запутанные задачки и давно потерянные кусочки головоломки становятся на своё место…

Глава 7

в которой говорится о цене таланта, о том, как я встречаю своего мужчину, о ревности, о том, что мазохистами не рождаются, а становятся, о способахпопадать в места, где вас не ждут, о любви и о том, как ведут себя кошки, когда им больно.

Невский лежал передо мной сытым удавом, который обожрался и выполз погреть бока под ласковым вечерним солнышком.

Не очень представляя, куда идти, я приостановилась чуть поодаль от выхода из Дома Книги. Прямо напротив меня, на другой стороне Невского, радушно распахнул каменные объятья Казанский собор. Народ, разлёгшийся на зазеленевшем газоне около фонтана, напоминал головастиков, что выползли из родной лужи и ошалели от величия окружающего мира.

Не успела я пройти нескольких шагов, как мелодия, наплывающая со стороны Малой Конюшенной, поманила меня в сторону от праздношатающейся толпы.

Простая, но изысканная, грустная и словно посмеивающаяся над своей грустью тема смешивалась со звуками Невского, но при этом жила своей обособленной жизнью, как аромат драгоценных духов выделяется в удушающем букете переполненного автобуса. Скрипач стоял на пятачке, давно облюбованном бродячими артистами, посередине между Невским и памятником Гоголю. Николай Васильевич был погружён в свои мысли и абсолютно равнодушен к импровизированному концерту. Музыкант напоминал парижского клошара – взъерошенный, в потёртом пиджаке, с шеей, замотанной бесконечным шарфом немыслимой расцветки, в стоптанных ботинках сорок последнего размера на тощих ногах. Был он пьян или безумен тем тихим сумасшествием, что приходит за тоской и отчаяньем, безобидным и даже трогательным? Быть может, и то и другое.

Он играл не за деньги, хотя футляр от скрипки, лежащий у его ног, был почти полон, и не для аудитории, притихшей вокруг. Он словно вёл диалог с кем-то, переходя от мелодии к мелодии, спрашивал, уговаривал, требовал и никак не мог убедить невидимого спорщика, и страдал, и приходил в отчаянье, и начинал вновь. Я стояла оглушённая красотой того, что он делал, его болью, жалостью к нему и чувством огромной потери.

Человек со скрипкой уже не принадлежал этому миру, привычному для большинства, не принадлежал и нашему, волшебному. Он уходил с каждой нотой, с каждым выболенным звуком. Его лесенкой, тропинкой туда, в безумное, чудесное Далеко, была музыка. Мне пришла в голову слышанная где-то то ли сказка, то ли притча о человеке, который, ступив на радугу, должен был бесконечно подниматься вверх, так как призрачные ступеньки исчезали, едва он делал следующий шаг. Ему нельзя было помочь, да он и не нуждался в помощи, как цветок, унесённый ураганом.

С точки зрения банальной психиатрии, наверное, можно было бы что-нибудь подправить в этом свихнувшемся механизме, который отбросил все законы и правила и нёсся к своей гибели с бешеной скоростью. Единственным средством было лишить его возможности колдовать эту музыку, уводящую в сладчайшее Ничто. Но лишь она, разрушающая хрупкий, подточенный бедами и ударами судьбы разум, оправдывала его существование в этом мире.

Я оглядела толпу, окружающую музыканта. Разброс чувств на лицах – от потрясения до скуки. И вдруг мне захотелось ущипнуть себя. Чуть наискось от меня стоял Гинтарис. Он был настолько поглощён музыкой, что не замечал ничего вокруг: ни меня, ни туч, что вдруг засобирались над нашими головами, ни выражения любви и покорности на лице хорошенькой блондинки, которая держала его за руку.

Он был очень хорош, высокий, ладный, весь словно стремящийся ввысь. Стилистика – «привет с дикого запада»: деним, казаки и ковбойская замшевая куртка. Он был совсем близко, такой родной, такой реальный, только протяни руку, окликни, но…

Девушка тоже была очень славная, очаровательная, хрупкая и нежная –то, что называется классическая блондинка. Именно тот типаж, с которым я никогда не выдерживала конкуренции.

Барышня потянула его за рукав, и он, вынырнув из того дурмана, куда погрузил его уличный скрипач, улыбнулся своей спутнице ласково, чуть рассеянно и пошёл к краю тротуара, где был припаркован старенький, видавший виды джип ярко-жёлтого цвета.

Это чудо враждебной техники времён холодной войны чем-то напоминало отечественный внедорожник типа «козёл». Его морда, да и весь корпус выражали горделивое презрение к годам и лощёным собратьям. Машина, её хозяин и его спутница привлекали к себе внимание. Я стояла и смотрела им вслед. Было ощущение, что я попала в вакуум, лишь музыка очень издалека пробивалась ко мне. Хлопнула дверца, сыто рыкнул двигатель, и они уехали.

Ноги сами понесли меня вперёд по Малой Конюшенной, минуя памятники и многочисленные кафе к набережной канала, а вслед мне издевалась скрипка.

Всё было не так, обычно радующее, праздничное великолепие «Спаса на крови» резануло своей пестротой. Даже небо сменило золотистый закатный оттенок на недовольный серый. Михайловский садик – любимое прибежище, наперсник и друг – принял меня с мягкой укоризной, мол, ну нельзя же так расстраиваться. Наверное, нельзя, но как? Я бросила сумку под куст сирени, устроилась рядышком на травке и занялась самоедством.

По всему выходило, что шансов у меня никаких. Не впадая в излишние комплексы, нужно отметить, что большую часть времени я пребываю в гармонии с собой и довольна собственной внешностью эдак процентов на семьдесят. Что, на мой взгляд, далеко не худший показатель. Но в случаях подобных нынешнему мой уровень самооценки опускается ниже плинтуса. И как из засады вылезают былые страхи и неуверенность, которые, казалось, уже много лет как изжиты, выметены поганой метлой и засыпаны дустом.

Рост – только сильно покривив душой, меня можно назвать маленькой. Метр семьдесят шесть даже в наш век повальной акселерации относится к категории выше среднего. Фигура не плохая, но без модной ныне костлявости и плоскости на всех уровнях. Лицо, глаза оставим без комментариев – это актив. А вот с волосами проблемы, нет, и густые, и чуть вьющиеся, но не очень длинные и совсем не того цвета, что-то среднее между каштановым и махагоновым. А, как известно, джентльмены предпочитают блондинок, и не просто блондинок, а длинноволосых, голубоглазых, робких и восторженно внимающих каждому слову хозяина и господина. Глаза у меня обычно зелёные. Обычно, потому что меняют оттенок под настроение. В связи со всем вышеуказанным образ карманной женщины, женщины-игрушки мне никогда не давался. А уж с выражением собачьей преданности и того более, всегда были проблемы.

Кстати о собаках. Пока я предавалась скорбным рассуждениям, на лужайке передо мной разыгрывались просто шекспировские страсти.

Правила выгула собак в нашем городе жёстко не регламентированы. Поэтомумы можем наблюдать массовый выгул собаководов и их питомцев во всех мало-мальски пригодных для этого садах и парках города.

Декорации были просто роскошны – кулисы в облаках сирени, дворец, выступающий в обрамлении вековых деревьев. Вид на Марсово поле. Всё это способствовало буйству чувств и распространялось не только на хозяев барбосок, но и на них самих. Я была буквально зачарована разыгравшейся прямо на моих глазах «лав стори». Хотя, возможно, определение «гав стори» было бы корректнее.