Мама сегодня не придёт

— Далеко, — ответил Артём Ярику. — Очень далеко.

— А она деньги зарабатывает?

— Зарабатывает.

— Много?

— Надеюсь, много.

Ярик удовлетворённо кивнул. Для него объяснение пока сработало и он убежал к игрушкам. И тогда в комнате остались Артём и Кирилл. Совсем другой разговор.

Кирилл посмотрел на него.

— Она не в командировке, да?

Артём не ответил сразу.

Врать младшему было защитой.

Врать старшему — уже почти предательством.

— Нет.

— Её посадили?

Артём медленно выдохнул.

— Да.

Кирилл опустил глаза. Он не заплакал. И от этого Артёму стало ещё тяжелее.

— На сколько?

— На год.

Кирилл молчал. Наверное, пытался представить год. В его возрасте год уже имел размер. Учебный год. День рождения. Новый год. Лето. Каникулы. Целая жизнь между двумя одинаковыми датами календаря.

— Она что-то плохое сделала?

Вот этого вопроса Артём боялся. Как объяснить ребёнку то, о чём спорили взрослые юристы? Как рассказать про сделку, деньги, опеку, второго покупателя, рынок недвижимости, долг, уголовное дело, умысел? И главное — как сделать так, чтобы после всех этих взрослых слов у мальчика не появилось другое слово: «преступница».

Потому что для него это была не подсудимая Воронцова. Это была мама.

— Она совершила ошибку, — сказал Артём. — Большую. А суд решил, что за эту ошибку она должна отвечать.

Кирилл поднял глаза.

— Она плохая?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Мама плохой не стала.

— Тогда почему её посадили?

Артём потёр лицо ладонью.

— Потому что взрослый мир иногда устроен сложнее, чем «хороший» и «плохой».

Кирилл снова замолчал.

— Она вернётся?

— Обязательно вернётся.

— Точно?

Вот здесь Артём мог ответить без всякой легенды.

— Точно.

Из соседней комнаты раздался голос Ярика:

— Кирилл!

Кирилл не пошёл.

— А Ярику не скажем?

— Пока нет.

— Почему?

— Потому что он маленький. Пусть думает, что мама работает.

Кирилл кивнул.

Так у них появился первый семейный секрет.

Вечером Артём собирался укладывать Ярика спать.

— Пап, а где моя пижама?

— Сейчас найдём.

Он открыл один ящик, потом другой. Перебрал детские футболки, носки, шорты.

— Не там, — сообщил Ярик. — Мама в другое место кладёт.

Кирилл, наблюдавший за ними из дверного проёма, молча подошёл к шкафу, достал пижаму с нижней полки и протянул брату.

— Вот. Иди переодевайся.

Ярик убежал в комнату.

— Спасибо, Кирюх, — сказал Артём.

— Да ладно.

Кирилл уже собирался уходить, но остановился.

— Пап, я завтра сам Ярика в садик соберу. Я знаю, где у него вещи.

Артём посмотрел на старшего сына.

— Справимся, Кирюш. Ты мне только помогай иногда.

— Я и буду.

И ушёл к брату.

Для одного сына мама была в тюрьме. Для другого — в далёкой командировке. И Артёму теперь приходилось жить сразу в двух версиях одной и той же реальности. Следить за словами. Не сказать при Ярике «суд». Не сказать «СИЗО» или «изолятор». Не обсуждать передачу, если он рядом. Отвечать на вопросы Кирилла и одновременно поддерживать для младшего историю о маминой работе.

А Ярик продолжал ждать. Он ещё не понимал, что год — это долго. Он просто знал: мама уехала. Мама работает. Мама потом вернётся.

А для Артёма началась другая жизнь. Дом остался тем же. Вещи — те же. Посуда. Мебель. Детские игрушки. Одежда Алины. Только самой Алины не было.

Однажды Артём взял её платье. Повесил отдельно. Так, чтобы оно оставалось рядом. На ткани ещё сохранился её запах. Не просто духи. Не стиральный порошок. Алина. Запах, который раньше был настолько привычным, что Артём его не замечал. Запах женщины, которая проходит мимо тебя по комнате. Спит рядом. Обнимает ребёнка. Разговаривает. Злится. Смеётся. Живёт. Теперь Артём подходил к платью. Прижимался лицом. Вдыхал. Иногда закрывал глаза. На несколько секунд можно было обмануть себя. Она здесь. Сейчас войдёт. Скажет:

— Тём…

Он откроет глаза. А перед ним пустое платье.

И тогда из другой комнаты:

— Пап!

Артём отпускал ткань.

— Иду, Ярик.

Потому что сын был дома. А значит, некогда было разваливаться.

Теперь их было трое. И Артёму предстояло научиться жить за двоих взрослых. Хотя бы до тех пор, пока мама не вернётся из своей очень долгой «командировки».

А в это время Алина сидела на металлической лавочке в следственном изоляторе. Без телефона. Без часов. Без шнурков. И ещё не знала, в какой камере проведёт первую ночь. Она смотрела в темноту и думала только об одном: «Что он сказал детям?»

Глава 11

Добро пожаловать в СИЗО

И снова раздеться. Снова проверка. Снова чужие глаза. Снова команды.

Потом заставили несколько раз присесть. Алина не понимала зачем. Позже узнала. Так проверяли, не спрятано ли что-нибудь запретное внутри её тела.

До этого ей даже в голову не приходило, что женщины могут проносить запрещённые предметы таким способом.

Она оделась. Взяла свой маленький пакет. Тот самый, с которым утром пришла в суд. Теперь этот пакет был единственным, что связывало её с утром.

— Пошли.

Её повели за матрасом и остальными вещами. Алина шла под конвоем по длинному коридору. Окон не было. Вообще. Только стены, тусклый искусственный свет и двери.

Одна дверь.

За ней другая.

Потом ещё одна.

Возле каждой останавливались. Щёлкал замок. Открывали. Проходили. За спиной снова закрывали.

Клац.

Несколько метров. Следующая дверь.

Клац.

Поворот. Ещё коридор. Ещё дверь.

Алина очень быстро потеряла ощущение направления.

Где улица? В какой стороне выход? На каком она этаже? Куда её ведут? Она не знала.

Казалось, здание специально устроено так, чтобы человек перестал понимать пространство. Здесь не было привычных ориентиров — окон, солнца, деревьев, машин за стеклом. Только стены. Двери. Замки. И человек впереди, за которым нужно идти.

Она прижимала к себе свой маленький пакет. На фоне этих коридоров он выглядел почти нелепо. Несколько часов назад она сама положила туда вещи. Сама выбрала спортивный костюм. Сама завязала пакет. Сама закрыла за собой дверь дома. Тогда она ещё могла выбирать.

Теперь ей начали выдавать то, чем предстояло пользоваться здесь.

Первым был матрас. Если это вообще можно было назвать матрасом. Алина взяла его и несколько секунд просто смотрела. Ткань когда-то, наверное, имела какой-то цвет. Теперь она была неопределённо серо-бурой, затёртой, с пятнами, происхождение которых лучше было не пытаться угадывать. Наполнитель внутри давно перестал лежать ровно. В одном месте матрас был почти пустой — две тонкие тряпки, между которыми едва чувствовалось что-то мягкое. В другом наполнитель сбился в плотный тяжёлый ком.

Казалось, на этом матрасе годами спали, сидели, его складывали, бросали, таскали по полу, сворачивали, разворачивали — и он впитал в себя всех, кто лежал на нём до неё.

Алина невольно подумала: «На этом кто-то спал вчера». А до него — кто-то ещё. И никто не мог сказать ей, сколько таких людей было. Матрас пах. Не каким-то одним запахом. Сыростью. Пылью. Старой тканью. Чужим телом. Казённым помещением. Она попыталась взять другой.

— А можно мне вот этот?

На неё посмотрели так, будто вопрос был совершенно неуместным.

— Выбирать дома будешь. Что дали, то и бери.

Алина промолчала.

Дома.

Одно короткое слово ударило неожиданно сильно. Ещё утром у неё действительно был дом. Там была её кровать. Чистое бельё. Подушка, которую она сама покупала. Одеяло. Полотенце. Кружка. Самые обычные вещи, цену которых человек не замечает, пока у него не отнимут право выбирать даже подушку.

Подушка оказалась ещё хуже матраса. Маленькая, тяжёлая, сбитая в один плотный ком. Внутри наполнитель собрался кусками: один угол был раздут, другой почти пуст. Если положить её ровно, голова всё равно должна была лежать набок, будто на мешке со старыми тряпками. Наволочка ситуацию не спасала. Алина сжала подушку рукой. Она почти не промялась.

— На этом спать? — пробежало в голове.

Следом ей выдали одеяло. Тяжёлое. Грубое. Колкое на ощупь. Оно выглядело так, будто пережило больше зим, чем сама Алина. Края местами были потёрты, ткань свалялась, цвет давно потерял первоначальный оттенок. От него тоже шёл тот особый казённый запах — пыль, сырость, старый текстиль. Ей захотелось отодвинуть его от лица. Но выбора опять не было.

Потом посуда. Тарелка. Алина взяла её в руки и машинально повернула к свету. Старая. Затёртая. Вся в мелких царапинах. По краю — сколы. Она подумала о своей кухне. О тарелках в шкафу. О том, как ещё недавно могла открыть дверцу и выбрать любую. Большую. Маленькую. Глубокую. Сейчас ей выдали одну. И это была теперь её тарелка.

Следом — железная кружка. Холодная в руке. Поцарапанная. С потемневшим металлом и следами долгого использования. Алина заглянула внутрь. На стенках остался какой-то налёт. Она машинально провела пальцем по краю и тут же вытерла руку о спортивные штаны.

— А другой нет?

Ответила даже не сотрудница.

Кто-то рядом усмехнулся:

— Ты куда приехала?

Алина подняла глаза. Хотелось ответить. Очень хотелось. Но она промолчала.

Потом дали ложку. Обычную металлическую ложку, исцарапанную настолько, будто ею не ели, а годами скребли стены.

Вилка не полагалась.

Нож — тем более.

Тарелка. Кружка. Ложка. Матрас. Подушка. Одеяло.

Вот и всё.

Новый быт Алины Воронцовой.

Она стояла посреди коридора, маленькая, худенькая, в спортивном костюме, с собственным пакетом в одной руке и грудой казённых вещей в другой.

Матрас норовил развернуться. Одеяло сползало. Подушка падала. Кружка стукалась о тарелку. Никто не собирался помогать.

— Подбирай.

Алина нагнулась. Подхватила упавшую вещь. Снова попыталась удержать всё сразу. И пошла дальше.

Впереди опять была дверь. Её открыли. Алина прошла. За спиной закрыли.

Клац.

Ещё коридор. Ещё дверь.

Клац.

И только теперь до неё начало доходить по-настоящему: это не суд.

Не несколько часов.

Не какое-то недоразумение, которое сейчас закончится.

Её действительно привезли в СИЗО.

У неё действительно отобрали шнурки.

Действительно заставили раздеться.

Действительно выдали этот матрас. Эту подушку. Эту кружку. Эту ложку.

И сегодня она уже будет этим пользоваться. А её собственная кровать останется пустой. Её чашка будет стоять дома в шкафу. Её полотенце будет висеть там, где она его оставила. Дети лягут спать без неё. Артём выключит свет.

А она даже не знает, в какую сторону от этих коридоров находится её дом.

— Быстрее, — бросили впереди.

Алина крепче прижала к себе матрас и пакет. И пошла. Через следующую дверь. Потом ещё через одну. Пока наконец впереди не остановились.

Металл.

Замок.

Тяжёлая дверь.

Сотрудница назвала номер камеры. Загремели ключи.

Алина вдруг очень захотела, чтобы дверь не открывалась. Хотя бы ещё несколько секунд.

Потому что всё, что было до неё, она уже увидела.

А что находилось за этой дверью, она пока не знала.

Камера открылась.

— Заходи.

Алина переступила порог, кое-как удерживая матрас, одеяло, подушку, посуду и свой маленький пакет.

Первое, что она почувствовала, — запах. Табачный дым.

Не свежий запах одной только что выкуренной сигареты, а въевшийся в стены, матрасы, одежду, волосы. Казалось, здесь курили годами и дым уже стал частью самой камеры.

Алина не курила. От этого воздуха сразу запершило в горле.

Камера была небольшой и тёмной. На шесть человек.

Почти всё пространство занимали железные койки, стоявшие одна над другой. Позже Алина узнает, что кровать здесь называется «шконкой». Слово ей сначала даже не понравилось. Грубое какое-то. Тюремное. До этого кровать была кроватью. Теперь — «шконка».

Вообще здесь очень быстро выяснялось, что привычные вещи имеют другие названия.

И сама жизнь — другие правила.

Свободной оказалась верхняя шконка. Алина подняла голову.

Туда?

Ей предстояло каким-то образом забраться наверх вместе со своим страшным матрасом и постелью.

Она пока стояла у двери и осматривалась.

На окне были решётки. За ними — старое грязное стекло. Одно из стёкол было разбито. От него остались неровные края, а в образовавшуюся щель тянуло уличным воздухом. Алина невольно задержала на ней взгляд.

И так живут?

На улице уже вечерами было холодно.

Она ещё не знала, что разбитые окна станут для неё отдельной тюремной историей. Что потом она будет писать заявления, просить вставить стёкла и пытаться объяснить очевидное: люди здесь тоже мёрзнут.

Пока она просто смотрела на дыру в окне и чувствовала, как оттуда тянет холодом.

Под окном стояла батарея. На ней сушились чужие вещи. Носки. Какое-то бельё. Полотенце. Что-то тёмное, выстиранное и выкрученное вручную.

Часть одежды была развешана рядом.

И от всего этого — мокрой ткани, сигарет, старых матрасов, еды и человеческих тел — в камере стоял тяжёлый смешанный запах.

В углу находился туалет. Алина сначала даже не поняла, что это он. Никакой отдельной комнаты. Никакого нормального туалета в том понимании, каким он должен быть на воле.

Место с унитазом было отгорожено от остальной камеры перегородкой высотой примерно в метр. То есть если человек садился, какая-то видимость уединения ещё появлялась. Если вставал — снова оказывался практически у всех на виду. Была и небольшая дверца. Только нормально она не закрывалась. Её можно было прикрыть, придержать, попытаться поставить так, чтобы она хотя бы создавала ощущение, будто между тобой и остальными есть граница. Настоящей границы не было.

Рядом — раковина. Обычная, старая. Над ней — пустая стена. Зеркала не было.

Алина машинально посмотрела туда, где оно должно было висеть. Ничего. Она ещё утром видела себя в зеркале дома. Поправляла волосы. Смотрела, как сидит спортивный костюм. Видела своё лицо перед выходом. Теперь даже собственного отражения у неё не было. Только вода. Раковина. Стена.

Она перевела взгляд на женщин. И вот тут испытала ещё один маленький шок.

До тюрьмы Алина представляла заключённых совсем иначе. Наверное, как большинство людей, которые никогда не были по эту сторону двери. Ей казалось, что она сразу увидит каких-то особенных женщин. Опасных. Грубых. С лицами, по которым будто можно прочитать совершённое преступление. Но перед ней сидели обычные женщины. И одновременно — совсем не такие, к каким она привыкла в своей прежней жизни. Кто-то был растрёпан. У одной волосы были собраны кое-как, у другой торчали в разные стороны после сна.

Никакой косметики.

Никаких уложенных волос.

Никаких привычных женских мелочей, которыми утром приводишь себя в порядок почти не задумываясь.

Усталые лица. Домашняя одежда. Растянутые футболки. Штаны. Тапочки. Кто-то курил. Кто-то лежал. Кто-то сидел, поджав ноги.

Одна женщина посмотрела на Алину с откровенным любопытством. Другая — безразлично. Третья задержала взгляд на её спортивном костюме, на пакете, на лице. Новенькая. Это было видно сразу.

Алина вдруг особенно остро почувствовала себя чужой. Она привыкла следить за собой. Любила хорошо выглядеть. Даже без особого повода могла привести в порядок волосы, лицо, одежду.

Ещё вчера всё это было совершенно естественным. Здесь её прежние привычки казались чем-то из другой жизни.

Женщины продолжали рассматривать её. И Алина рассматривала их.

Несколько секунд никто ничего не говорил.

Потом одна сказала:

— Заходи, чё стоишь? Статья какая?

Алина ещё не привыкла, что знакомство здесь начинается именно с этого.

Не: «Как тебя зовут?» Не: «Откуда ты?» А статья.

— Сто пятьдесят девятая. Часть третья.

Кто-то кивнул.

— Мошенничество.

Кто-то улыбнулся: «Мошенница».

Алина почувствовала, как внутри всё сжалось.

Она уже слышала это слово в полиции. В суде. В приговоре.

Но услышать его здесь, в прокуренной камере, от незнакомой женщины оказалось почему-то особенно тяжело.

— Срок?

— Год.

Теперь на неё посмотрели уже внимательнее.

— Всего?

Алина едва не усмехнулась.

Всего.

Для них — всего.

Для неё ещё несколько часов назад один год был огромной чёрной дырой, в которую провалилась вся её жизнь.

Женщина показала наверх:

— Твоя шконка.

Алина снова подняла голову.

— Что?

— Шконка. Кровать твоя. Верхняя.

Вот так она впервые услышала это слово.

Шконка.

Через несколько дней сама будет его употреблять, не задумываясь: «села на шконку», «легла на шконку», «убрала под шконку».

А сейчас она смотрела наверх и думала только о том, как туда забраться.

Койка была железная. Узкая. Никакого привычного основания, никакого изголовья, никакого ощущения кровати.

Просто место, куда нужно положить выданный ей сбитый матрас и назвать это своим спальным местом. Своим.

Это слово здесь звучало почти издевательски. Своего у неё теперь практически ничего не было. Только маленький пакет, принесённый из дома.

Алина положила вещи, взялась за матрас и попыталась поднять его наверх. Он оказался неудобным, тяжёлым, всё время сгибался и цеплялся.

Одна из женщин некоторое время наблюдала.

Потом не выдержала:

— Давай сюда.

Подхватила снизу.

Вместе они затолкали матрас наверх. Потом подушку. Одеяло.

Алина забралась следом. Села. Отсюда камера выглядела ещё меньше. Внизу — женщины. Чужая одежда на батарее. Раковина без зеркала. Метровая перегородка туалета. Незакрывающаяся дверца. Сигаретный дым. Разбитое стекло. Железная дверь. И её маленький пакет возле стены. Всё.

Вот теперь это было её пространство.

Алина подтянула ноги и прислонилась к стене.

Ей хотелось одного — чтобы никто её не трогал. Не спрашивал. Не смотрел. Дать себе хотя бы несколько минут понять, как женщина, которая ещё утром отвела ребёнка в садик, к вечеру оказалась на верхней шконке в прокуренной камере СИЗО.

Но тюрьма не собиралась давать ей время привыкнуть.

Снизу снова спросили:

— Ты есть хочешь?

Алина посмотрела вниз.

И только теперь вспомнила, что с самого утра ничего не ела. Но голода почему-то не чувствовала. Всё внутри было настолько сжато событиями этого дня, что организм словно отложил обычные потребности на потом.

— Нет, спасибо.

Она немного помолчала. И вдруг вспомнила о другом — у неё шли месячные.

Утром, собираясь в суд, Алина положила в свой маленький пакет прокладки. Но потом их забрали, сказав, что не положено. А ведь это элементарная гигиена, считала Алина.

Нужно было как-то решать проблему.

Алина сидела на верхней шконке и несколько минут не решалась спросить.

Просить прокладку у совершенно незнакомых женщин ей было неловко.

Ещё утром она могла зайти в любой магазин и купить всё, что нужно. Теперь у неё не было ни магазина. Ни денег под рукой. Ни возможности просто выйти за дверь. Даже такая мелочь, о которой в обычной жизни не думаешь, вдруг стала зависеть от чужих людей.

Наконец Алина наклонилась вниз.

— Девочки…

Женщины посмотрели на неё.

— У вас прокладки случайно нет?

Она ожидала чего угодно. Насмешки. Раздражения. «Сама должна была думать». Но одна из женщин почти сразу потянулась к своим вещам.

— Есть. Сейчас. — Достала прокладку и протянула Алине.

Просто так. Без вопросов.

— Спасибо.

— Да не за что. Бери.

И именно эта прокладка стала, наверное, первой трещиной в том образе, который Алина сама себе нарисовала до тюрьмы. Она боялась этих женщин. Смотрела на них и думала: убийцы, воровки, наркоманки, мошенницы — кто знает, за что они здесь?

А первая помощь в камере пришла именно от одной из них.

— У тебя вообще что-нибудь есть? — спросила другая.

Алина показала на маленький пакет.

— Немного. Что в суд взяла. В основном документы.

— Родные знают, куда тебя увезли?

Алина задумалась.

— Наверное. Мама собиралась в суд. Артём тоже узнает.

— Завтра узнают, что тебе можно передать. Принесут самое необходимое.

— А что можно?

Женщины заговорили почти одновременно: полотенце, мыло, зубную щётку, пасту, расчёску, прокладки, бельё. Ещё перечислили какие-то разрешённые вещи. И продукты.

— Но лучше пусть сначала узнают правила передачи, — сказала одна. — А то половину могут не принять.

Алина слушала и вдруг почувствовала странное облегчение.

Завтра.

До этой минуты завтра представлялось ей продолжением сегодняшнего кошмара. А теперь у завтрашнего дня появилось хоть что-то конкретное.

Мама узнает, где она. Артём узнает. Они будут собирать ей вещи. Возьмут дома её полотенце. Её расчёску. Купят прокладки. Может быть, положат что-нибудь из еды.

Они будут делать что-то для неё. Значит, там, снаружи, ещё помнят о ней. Значит, ещё не вычеркнули из семьи только потому, что за ней закрылась железная дверь.

— Передачи обычно быстро доходят? — спросила Алина.

— По-разному.

— А я узнаю, кто принёс?

— Узнаешь.

Алина кивнула. Ей вдруг стало очень важно, чтобы завтра действительно что-нибудь принесли. Не потому, что она не могла прожить без еды один день. И даже не из-за полотенца или зубной щётки. Просто ей нужно было получить оттуда хоть что-нибудь. Из дома. От своих. Любую вещь, которой касались руки мамы или Артёма. Как доказательство того, что по другую сторону всех этих коридоров, решёток и железных дверей её всё ещё помнят…

Ужин Алина не ела.

От еды несло рыбой. Рыбу она терпеть не могла ещё на воле, но здесь этот запах был просто невыносимым. Тяжёлый, тошнотворный, с примесью прогорклого жира и чего-то затхлого, он моментально заполнил камеру.

В тарелке лежал бесформенный сероватый кусок разваренной рыбы. Кожа местами отслоилась, обнажив рыхлую мякоть, которая расползалась от одного прикосновения ложкой. На поверхности мутной жижи плавали мелкие чешуйки и жирные пятна. Особенно отвратительно выглядела серая, скользкая кожа, свисавшая с куска рыбы.

Алина невольно поморщилась. Её буквально передёрнуло от отвращения.

Она попыталась отодвинуть тарелку подальше, но запах никуда не исчезал. Он въедался в воздух, смешивался с духотой камеры, и казалось, что им пропиталось всё вокруг.

К горлу подкатила тошнота.

— Господи, какая гадость, — пробормотала она, прикрыв нос ладонью.

Есть хотелось. За весь день она почти ничего не съела. Но мысль о том, что придётся положить в рот эту склизкую массу, вызывала рвотный позыв.

Алина решительно отодвинула тарелку.

Нет. Лучше остаться голодной.

***

На завтрак принесли кашу и хлеб.

Каша представляла собой сероватую, вязкую массу, в которой плавали какие-то разбухшие комки. По краям тарелки собралась мутная водянистая жижа. Ни масла, ни сахара. Даже запаха нормальной еды не было — лишь неприятный дух переваренной крупы.