Мама сегодня не придёт

Алина брезгливо помешала кашу ложкой. Та тянулась за ней липкой массой, а затем тяжело сползала обратно в тарелку. Выглядело это настолько неаппетитно, что пробовать совершенно не хотелось.

Она отодвинула кашу и взяла кусок хлеба. Казалось бы, что можно испортить в обычном хлебе?

Но стоило разломить его пополам, как Алина поморщилась ещё сильнее.

Под тёмной коркой скрывался сырой, липкий мякиш. Он не крошился, как нормальный хлеб, а тянулся плотными, влажными комками, напоминая непропечённое тесто. При нажатии пальцами сминался в липкую массу, которая приставала к коже. От хлеба исходил неприятный кисловатый запах сырой муки.

— Господи, он же сырой внутри… — пробормотала Алина, разглядывая кусок.

Ей стало противно даже держать его в руках. Она положила хлеб обратно, вытерла пальцы и отодвинула тарелку.

Желудок неприятно сводило от голода, но от одного взгляда на завтрак к горлу подкатывала тошнота.

Алина привыкла к хорошей еде. Не к ресторанным изыскам, а к самой обыкновенной домашней пище. К свежему хлебу, нормальной каше, приготовленной с маслом, к горячему завтраку на собственной кухне. Она никогда не считала это роскошью.

Теперь перед ней стояла тарелка с серой размазнёй и лежал кусок сырого хлеба.

Она ещё раз посмотрела на завтрак.

Нет. Такое она есть не станет.

И Алина снова выбрала остаться голодной…

После такого завтрака Алина окончательно поняла, что на казённом питании долго не протянет. Есть хотелось, но заставить себя проглотить эту отвратительную массу она не могла. Впервые в жизни голод оказался менее мучительным, чем отвращение к еде.

Спустя некоторое время за дверью послышались звуки, затем открылось маленькое окошко в двери.

— Воронцова! Передача!

Она поспешно подошла к двери. Ещё несколько минут назад её мутило от одного вида казённой еды, а теперь она с нетерпением смотрела на пакеты, собранные родными.

Наконец-то можно будет нормально поесть.

Но ещё важнее было другое: передача пришла из дома. Значит, родные знают, где она находится, помнят о ней и стараются помочь.

Полотенце. Мыло. Зубная щётка. Расчёска. Прокладки. Обычные вещи. Алина держала их в руках и впервые поняла, что свобода состоит не только из права выйти за дверь. Свобода — это ещё и собственные продукты и вещи.

***

На следующий день женщины перестали выглядеть одним страшным пятном. У них появились имена. Истории.

Одна рассказывала, что сдала квартиру без договора, а арендаторы устроили там наркопритон.

Другая сидела за убийство мужа. Застала с любовницей.

Третья — за убийство отчима, который, по её словам, годами избивал мать.

Алина слушала. Не оправдывала. Но впервые увидела разницу между словом «убийца» и живым человеком, сидящим напротив.

В тюрьме вообще быстро выясняется: каждый рассказывает свою версию. Кто-то честно. Кто-то наполовину. Кто-то врёт так убедительно, что почти веришь.

Через некоторое время Алина перестанет верить словам «я невиноват» только потому, что их произносили уверенно.

В том числе и своим.

Глава 12

Затемнение

На третий день Алину повели на флюорографию.

Как ей объяснили женщины в камере, через это проходили все вновь прибывшие. Медицинский осмотр, анализы, флюорография — свои правила при поступлении.

Алина отнеслась к этому как к очередной обязательной процедуре.

После раздевания до гола, досмотров, коридоров и первой ночи на шконке её уже трудно было удивить тем, что куда-то ведут и ничего толком не объясняют.

Сделали снимок.

Никто ничего не сказал. Ни врача. Ни объяснений. Ни слов о том, что на снимке что-то обнаружили.

Алина вернулась в камеру и почти сразу перестала об этом думать. У неё хватало других мыслей. Дом. Дети. Мама. Артёмй. Что теперь вообще происходит с её жизнью?

А через некоторое время за ней пришли.

Открылась дверь.

— Воронцова, с вещами на выход.

Алина посмотрела на сотрудника изолятора.

В какой-то момент она подумала, что её нахождение в СИЗО – это ошибка правосудия, наконец-то, видимо, разобрались и пришли к ней, чтобы отпустить её домой.

— Собирайся. Пошли.

Вот и всё объяснение.

Алина ещё не знала, что одна из самых тяжёлых вещей в заключении — когда другие люди знают, что сейчас произойдёт с тобой, а ты сама не знаешь. Тебе говорят: «С вещами». И ты собираешь вещи. Говорят: «На выход». И ты выходишь. А куда? Зачем? На сколько? Что будет за следующей дверью? Объяснять тебе тут никто не обязан.

Алина собрала всё, что успело стать её имуществом за эти сутки. Страшный матрас. Сбитую подушку. Одеяло. Казённую посуду. Свой маленький пакет. Вещи и продукты, которые только вчера принесли из дома.

Сокамерницы посмотрели на неё.

— Переводят, что ли?

— Видимо.

— Куда?

Алина пожала плечами. Попрощалась и вышла.

Снова коридоры.

Снова двери.

Снова ключи.

Клац.

Открыли. Прошла.

Клац.

Закрыли за спиной.

Алина шла под конвоем, прижимая к себе вещи. Матрас мешал. Одеяло сползало. Пакет бился о ногу. Она пыталась запомнить дорогу, но очень быстро перестала понимать, где находится.

В какой-то момент стало ясно: её ведут не просто в соседнюю камеру.

Другой переход. Другой коридор. Потом другой корпус.

— А куда мы идём? — снова спросила Алина.

— Дойдёшь — узнаешь.

Она почувствовала раздражение.

— А почему сказать нельзя?

Ответа не последовало.

Алина шла дальше. В голове перебирала варианты.

Может, переводят в другую камеру. Может, из-за отсутствия мест. Может, что-то связано с её делом. Может, сейчас будет какой-нибудь очередной допрос. Она не знала.

Наконец её привели в другой корпус.

Новая дверь. Новый коридор. Новая камера. На этот раз — на двоих.

— Заходи, — сказали Алине.

Внутри уже находилась женщина.

Худая, с резкими чертами лица и уставшей кожей. Волосы собраны кое-как. В пальцах сигарета. Она посмотрела на Алину тем быстрым оценивающим взглядом, которым здесь, кажется, умели смотреть все, кто сидел не первый раз. Это была Татьяна. Она была наркоманкой и сидела уже не впервые. Тюрьма не вызывала у неё того ошеломления, которое пока не отпускало Алину.

Она знала тюрьму лучше, чем Алина знала собственный двор…

Алина поставила вещи. Дверь закрылась.

Клац.

— Добрый день. Куда меня привели? Третий день и уже вторая камера. Почему я здесь? — спросила Алина у Татьяны.

Та посмотрела на неё с лёгким удивлением.

— Это тубанар.

Алина не поняла. Ещё одно новое слово. За последние сутки их становилось всё больше.

— Что?

— Тубанар — туберкулёзное отделение, — объяснила Татьяна.

Алина несколько секунд смотрела на неё.

— В смысле — туберкулёзное?

— В прямом.

— А я здесь почему?

Татьяна пожала плечами.

— Ну, наверное, что-то нашли, флюшку делала или флюрографию?

— Да, делала. А что могли найти? Я здорова.

Татьяна посмотрела на неё и спросила:

— Первоходка?

Алина не поняла.

— Кто?

Татьяна усмехнулась.

— Первоходка, говорю. Первый раз сидишь?

Вот оно что. Ещё одно новое слово.

— Первый.

— Ну, значит, первоходка.

Алина кивнула, будто запоминая термин на занятиях.

За последние два дня привычный русский язык начал стремительно обрастать словами, которых раньше в её жизни просто не существовало. Шконка. Теперь — «тубанар» и «первоходка».

Первоходка — та, кто оказалась здесь впервые. Та, кто ещё не знает правил. Задаёт слишком много вопросов. Удивляется тому, чему остальные давно перестали удивляться. Не понимает, почему дверь открывают только снаружи. Не знает, когда можно обратиться к сотруднику. Не знает местных порядков. Не знает, кому верить. Не умеет отличать искреннюю помощь от той, за которую однажды могут потребовать ответную услугу.

Татьяна знала здесь всё. Когда можно требовать. Когда бесполезно. Какие слова употребляют и что означают местные слова. Как передают новости и передачи местные. Как живут за этими дверями. Что можно спрашивать, а о чём лучше промолчать. К кому обращаться. Кому не верить. Какие вещи здесь имеют цену.

Алина посмотрела на Татьяну.

— А ты, получается, не первоходка?

Татьяна хмыкнула.

— Я? Нет.

В этом коротком «нет» чувствовалось столько опыта, что продолжать расспрашивать Алине почему-то не захотелось, но Татьяна уточнила:

— Я кратка. Не первый раз сижу.

Ещё новое слово — «кратка».

Алина поймала себя на мысли, что за какие-то два дня выучила больше новых слов, чем за последние несколько лет. Шконка. Тубанар. Первоходка. Кратка.

Здесь говорили по-другому.

И самое страшное было в том, что Алина уже начинала понимать этот язык.

— А сколько раз ты сидела? — спросила она.

Татьяна посмотрела на неё.

— Потом расскажу. — И отвернулась.

Алина не стала лезть дальше. Она уже поняла ещё одно местное правило, хотя пока никто не произносил его вслух: не каждый вопрос здесь требует ответа.

Алина начала устраиваться. Развернула матрас. Положила его на свободную шконку и несколько раз провела ладонью, пытаясь разогнать сбившиеся внутри комки. Бесполезно. В одном месте матрас был почти пустым, в другом под рукой чувствовался плотный бугор.

Алина застелила его выданным бельём. Положила подушку. Расправила тяжёлое одеяло. Достала из пакета свои вещи. Теперь их хотелось раскладывать особенно аккуратно. Зубная щётка — сюда. Полотенце — сюда. Расчёска. Мыло. Еда из передачи.

В обычной жизни всё это могло валяться дома по шкафам и полкам, и Алина даже не заметила бы этих вещей. Здесь каждая из неё стала ценностью.

Своё. Из дома.

Она сложила пакет и убрала его.

Потом села на шконку. Всё. Она устроилась. Если это вообще можно было так назвать.

Несколько квадратных метров. Две женщины. Туалет. Раковина. Железная дверь.

И слово «тубанар», смысл которого она пока отказывалась примерять на себя.

Алина сидела, обхватив колени руками.

Татьяна молчала. Она вообще оказалась не слишком разговорчивой. Не расспрашивала Алину о деле, семье, детях. Не пыталась знакомиться ближе. Не рассказывала о себе. Лежала на своей шконке, иногда курила, что-то перебирала в вещах, ненадолго вставала к раковине.

И в этой тишине мысли догнали Алину.

Что сейчас дома?

Этот вопрос оказался страшнее многих других. Потому что жизнь там не остановилась.

Пока она расправляла казённую простыню, дома Ярик мог спрашивать:

— А мама когда приедет?

Пока она пыталась устроить голову на сбитой подушке, Артём кормил детей. Наверное, искал, что приготовить. Открывал холодильник, доставал продукты, ставил тарелки.

Теперь всё, что раньше делалось вдвоём или просто происходило само собой, лежало на нём.

Покормить. Помыть. Переодеть. Уложить. Проверить, всё ли готово на завтра.

Ответить на очередное:

— А мама где?

Ярик ещё верил в командировку. Для него мама просто уехала работать.

Наверное, он представлял какое-то далёкое место, где она ходит на работу, получает деньги и однажды обязательно приедет домой.

Кирилл знал больше. Алина представила его лицо. Как он там? Кирилл всегда казался ей уже большим. Особенно рядом с Яриком. Но сейчас она вдруг подумала: «Какой же он большой? Он мой ребёнок». И от этого защемило ещё сильнее.

Она легла на шконку и отвернулась к стене.

Дома в это время Артём учился жить без неё.

Не вообще. Не навсегда. Просто один вечер. Потом ещё один. И ещё.

Наверное, именно так и начинается год — не сразу тремястами шестьюдесятью пятью днями, а первым вечером, когда нужно одному уложить детей.

А мама Алины в это время, наверное, собирала очередную передачу.

После первого шока у неё появился еще один повод заботиться о дочери.

Она выясняла, что разрешено передавать. Покупала необходимое. Перекладывала продукты. Проверяла пакеты. Наверное, несколько раз возвращалась к уже собранному и снова перебирала всё руками: это можно? это примут? а этого хватит?

Её дочь находилась где-то за стенами СИЗО, и мама не могла ни зайти к ней, ни накормить, ни укрыть одеялом. Можно было только собрать пакет. И передать.

Алина лежала в туберкулёзном отделении и ничего этого не видела. Она могла только представлять. От этого становилось ещё тяжелее.

Ей хотелось знать самые обычные вещи. Поел ли Ярик. Что делал Кирилл. Уложил ли Артём детей. Как мама пережила эти дни. Кто выключил свет в доме.

Вот тогда дом, наверное, и становился по-настоящему пустым. Отсутствие Алины стало слышно.

В её половине кровати.

В ванной.

На кухне.

В одежде.

В тишине.

А пока Алина лежала на чужой шконке и смотрела в стену. Между ней и семьёй было не так уж много километров. Но добраться домой она не могла.

Она повернулась на другой бок.

— Не спишь? — неожиданно спросила Татьяна.

— Нет.

— Первые дни никто не спит нормально.

Алина посмотрела на неё.

— Я думаю, что они сейчас делают. Дома.

Татьяна поняла без уточнений.

— Домашние?

— Дети. Мама. Муж.

Татьяна затушила сигарету.

— Самое тяжёлое здесь — не знать.

Алина ничего не ответила.

Впервые за весь вечер Татьяна сказала именно то, что она чувствовала.

Не знать.

Не видеть.

Не иметь возможности войти в детскую и проверить, укрыт ли ребёнок.

Не услышать голос мамы.

Не знать, лёг ли Артём или опять ходит по дому.

Не знать, плакал ли кто-нибудь сегодня из-за неё.

Алина закрыла глаза.

Где-то там её семья училась жить без неё. А она здесь училась жить без них. И пока никто из них ещё не понимал, как прожить так целый год…

Глава 13

По ту сторону продола

На следующее утро Алина проснулась от уже знакомого звука.

Клац.

Замок. Металлическая дверь камеры открылась.

— На проверку. Выходим.

Алина открыла глаза. Татьяна уже вставала со шконки.

— Давай, первоходка. Поднимайся, пошли на продол.

— Куда?

Ещё одно слово. «Продол».

— На продол. В коридор, — коротко пояснила Татьяна. — Сейчас проверка.

Алина вышла следом за ней и огляделась.

Перед ней тянулся длинный коридор, по обеим сторонам которого располагались одинаковые металлические двери. За каждой находилась камера.

Этот коридор на тюремном языке и назывался «продолом». Здесь заключённых выводили на проверки, отсюда уводили к врачам, на следственные действия и обратно в камеры. Здесь постоянно слышались шаги сотрудников, звон ключей и лязг открывающихся замков.

Каждое утро заключённых поочерёдно выводили из камер и сверяли со списками. Фамилия, имя, отчество. Статья. Срок. Вопросы о состоянии здоровья, жалобах и запрещённых предметах.

Татьяна привычно заняла указанное место. Алина встала рядом.

Кроме них на продоле никого из заключённых не было. Только сотрудники изолятора.

Началась проверка.

— Фамилия, имя, отчество?

— Воронцова Алина Владимировна.

— Статья?

— Сто пятьдесят девятая, часть третья.

— Срок?

Алина на секунду задержала дыхание. Странно было произносить собственный срок так же буднично, как фамилию.

— Один год лишения свободы.

Ещё несколько вопросов. Есть ли жалобы на здоровье? Травмы? Запрещённые предметы?

Алина всё-таки решила спросить:

— Скажите, пожалуйста, а почему меня сюда перевели?

Сотрудники изолятора посмотрели на неё и один из них ответил:

— У тебя на флюорографии затемнение обнаружили. Поэтому сюда и перевели.

Алина замерла.

— Какое затемнение? Что это значит?

— В лёгком. Подозрение на туберкулёз.

Несколько секунд Алина просто смотрела на неё. «Только этого мне не хватало» — пробежало в голове.

Вот теперь вчерашний перевод наконец получил объяснение.

Поэтому её забрали из прежней камеры.

Поэтому перевели в другой корпус.

Поэтому поселили сюда, к Татьяне.

Только самой Алине никто ничего не сказал.

Вчера её просто заставили собрать вещи и повели за собой.

— Подождите… Какой туберкулёз? У меня нет туберкулёза. Я здорова.

— Есть затемнение на снимке. Теперь будут обследовать.

— Но откуда оно у меня могло взяться?

— Воронцова, потом будете выяснять. Сейчас проверка.

Вот и весь разговор.

Алина ещё хотела что-то спросить, но проверка продолжалась.

Проверили Татьяну. Что-то отметили в списках.

— Заходим.

Татьяна первой шагнула обратно в камеру.

Алина — за ней.

Клац.

Дверь закрылась.

Алина залезла на шконку.

Ещё вчера главным ужасом для неё было само слово «СИЗО». Сегодня к нему добавилось новое: «туберкулёз». Ещё минуту назад её главной реальностью был один год лишения свободы. Теперь рядом с ним появилась новая неизвестность.

Но теперь она знала, почему оказалась здесь. Затемнение. Подозрение на туберкулёз. Алина пока даже не представляла, что за это «затемнение» ей ещё придётся бороться…

Клац.

Открыли соседнюю камеру. Знакомый металлический звук.

Алина невольно прислушалась. Голоса. Вопросы. Фамилии. Статьи. Сроки.

Потом снова: Клац.

Закрыли.

Шаги двинулись дальше по продолу.

Следующая камера.

Клац.

Снова голоса. Снова проверка. И так — дверь за дверью.

Только теперь Алина поняла, как это устроено. Открывали одну камеру. Выводили тех, кто в ней находился. Проверяли. Заводили обратно. Закрывали. И шли дальше. Всё последовательно. По списку. Камера за камерой. Человек за человеком.

Алина села на шконку и ещё слышала, как проверка удаляется по коридору.

Клац. Пауза. Голоса.

Клац. Шаги. И снова: клац.

Вчера этот звук пугал её своей неизвестностью.

Сегодня она уже начинала понимать, что он означает.

Для Алины приговор понемногу превращался в новую биографию: Воронцова Алина Владимировна. Статья 159, часть 3. Один год лишения свободы.

Ещё недавно, если её просили рассказать о себе, она могла сказать: Юрист. Риелтор. Мама двух сыновей. Жена. Дочь.

Здесь всё это никого не интересовало. Здесь, казалось, достаточно было трёх вещей: кто ты, по какой статье и сколько тебе сидеть.

Только сейчас она вдруг задумалась, сколько людей находится за этими одинаковыми железными дверями. За каждой дверью была своя камера. А в каждой камере — свои люди. Своя статья. Свой срок. Своя история о том, как человек оказался здесь.

И где-то за пределами этих стен — свои дети, матери, мужья, жёны. Те, кто тоже ждал.

Ещё несколько дней назад Алина даже не задумывалась, сколько человеческих жизней может одновременно скрываться за одним тюремным коридором.

Снаружи видишь здание. Стены. Решётки. Колючую проволоку. А внутри — десятки закрытых дверей.

И за каждой кто-то живёт свою отдельную жизнь, которую снаружи никто не видит.

Тюрьма не просто забирала привычную жизнь.

Она понемногу заставляла учить новый язык. И теперь Алине предстояло выяснить, откуда на её снимке взялось это чёртово затемнение.

Глава 14

Правила чужого мира

Молчание прервала Татьяна:

— Слушай меня, первоходка, — сказала она. — Если чего не знаешь, лучше сначала спроси.

Алина посмотрела на неё.

— У тебя?

— Хотя бы у меня.

И впервые за эти два дня новое тюремное слово не только напугало её. Оно определило её место. Первоходка.

Вчера она была Алиной Воронцовой. А сейчас – первоходка. Этого слова было достаточно, чтобы рассказать о ней самое главное: она ещё ничего не знает.

— Здесь по-другому надо жить, — продолжила Татьяна. — Дружбы здесь нет. Если человек тебе полезен — общаешься. Не полезен — зачем он тебе?

Алина смотрела на неё.

— У меня не так.

Татьяна усмехнулась.

— Будет так, вот посмотришь, — уверенно отпарировала кратка.

За следующие несколько дней Татьяна успела объяснить Алине десятки вещей, о которых та раньше даже не задумывалась.

Где вставать, когда открывается дверь.

Когда лучше не задавать лишних вопросов.

Какие вещи нельзя оставлять без присмотра.

Почему нельзя сразу верить всему, что рассказывает человек о себе и своём деле.

Почему здесь не стоит слишком много говорить о семье, деньгах и том, что осталось дома.

— Вообще поменьше про себя рассказывай, — говорила Татьяна. — Сегодня ты с человеком нормально общаешься, завтра поругались, расстались — и всё, что ты ему рассказала, уже гуляет по хате.

Оп, опять новое слово.

— По какой «хате»? — не совсем поняла Алина.

— По этой. – Она обвела рукой камеру. – Хата — это камера.

На воле для Алины хата была домом. Местом, куда возвращаются. Где закрывают дверь от чужих. Где стоят твои вещи. Где можно остаться одному.

Здесь этим же словом называли камеру. Железные шконки. Решётка на окне. Туалет за низкой перегородкой. Дверь без ручки с твоей стороны. И человек рядом, от которого невозможно уйти, даже если вы больше не хотите разговаривать.

— Для сотрудников — камера. Для нас — хата, – продолжила Татьяна.

Алина усмехнулась.

— Я скоро словарь заведу.

— Не понадобится, — сказала Татьяна. — Через месяц сама так разговаривать будешь.

— Не буду. Не хочу брать в лексикон эти словечки.

— Будешь.

Татьяна посмотрела на неё с тем выражением, которое Алина уже начинала узнавать.

Где-то в глубине души она действительно начала признавать: половины местных правил она действительно не знала.

Она отвернулась. Её раздражал этот снисходительный тон Татьяны.

Почему-то очень хотелось доказать, что хотя бы язык у неё этот мир не отнимет.

Она ещё не знала, как быстро слова становятся привычными, если каждый день вместе с ними живёшь.

Шконка. Тубанар. Первоходка. Кратка. Продол. Хата.

Тюрьма понемногу получала для неё названия.

А всё, у чего появляется название, перестаёт быть совершенно чужим…

Татьяна продолжала объяснять Алине местные правила.

Иногда между делом. Иногда так, будто речь шла о вещах, которые любой нормальный человек обязан знать с рождения.

— И ещё запомни: передачка твоя — значит, твоя.

— В смысле?

— В прямом. Мама тебе принесла, муж тебе принёс — ты никому ничего не должна. Не раздавай всё подряд.

Алина удивилась.

— А я думала, здесь принято делиться. Да и не особо раздаю.

— Раздаёшь. Я смотрю на тебя. То салат, то конфеты, то ещё что-нибудь. Тебе принесли — ты сразу: «Будешь? Возьми».

Алина пожала плечами.

— Ну и что? Мне не жалко. Я не могу есть, когда рядом сидит кто-то, он ведь тоже хочет.

Татьяна посмотрела на неё уже без усмешки.

— Дело не в том, жалко тебе или нет. Ты подумай, откуда эта передача взялась.

Алина замолчала.

— Тебе кажется, пакет сюда сам приехал? Твоя мать или твой муж пошли в магазин. Деньги потратили. Выбирали, что тебе можно, что нельзя. Потом всё это тащили сюда. Стояли, ждали, передавали. Правильно?