Мама сегодня не придёт

— Правильно.

— А дома у тебя дети.

Алина подняла на неё глаза.

— Вот именно, — продолжила Татьяна. — Может, твой муж эти деньги мог на ребёнка потратить. Мать твоя могла себе что-нибудь купить. Но они от себя оторвали и тебе сюда принесли. Потому что ты их человек. Потому что ты им нужна.

Алина посмотрела на пакет с продуктами. Она раньше об этом так не думала. Для неё передача была связью с домом. Огурцы. Помидоры. Конфеты. Чай. Мыло. Предметы личной гигиены. Какая-то мелочь, которую на воле она бросила бы в корзину магазина и через минуту забыла.

Здесь всё это вдруг приобретало другую цену.

Не ту, что была написана на ценнике.

За каждой вещью стоял кто-то из её семьи. Мама. Муж. Дети. Время. Деньги. Дорога. Ожидание. И мысль о ней.

— А ты берёшь то, что твои близкие от себя оторвали, — продолжала Татьяна, — и отдаёшь человеку, которого второй день знаешь. Зачем?

— Если человеку тоже хочется…

— А твоя семья для кого старалась? Для неё?

Алина ничего не ответила.

— Ты этих людей вообще не знаешь, Алин. Сегодня человек с тобой в одной хате. Завтра его увели. Всё. Больше никогда не увидишь. С кем-то сутки посидишь. С кем-то три дня. С кем-то месяц. А кто-то сегодня твой салат ест, а завтра тебя же и подставит.

— Не все же такие.

— Конечно, не все. Только ты откуда знаешь, кто какой?

Алина молчала.

— Вообщем, если хочешь — делись. Не хочешь — не делись. Дело твое. Но и от человека, с которым ты поделилась, обратной такой же реакции не жди. Не факт, что он потом с тобой поделится.

Вот здесь возразить было нечего. Она действительно не знала. Ни Татьяну. Ни женщин из первой камеры. Никого. Она знала только то, что они сами успели ей о себе рассказать. А правда это или нет — проверить было невозможно.

Татьяна кивнула на продукты.

— Человеком тут тоже никто не запрещает оставаться. Просто думай головой сначала. Это не просто твоя конфета. Не просто колбаса. Не просто помидор.

Она помолчала.

— Это тебе из дома принесли.

И эти три слова вдруг прозвучали для Алины совсем иначе.

Из дома.

Там Ярик. Кирилл. Артём. Мама.

Там они продолжают жить без неё.

Покупают продукты.

Собирают пакеты. Узнают, что разрешено передавать. Что не примут.

Что купить в следующий раз. Что нужно вынуть из упаковки.

Каждую конфету — развернуть. Одну за другой. Снять фантик и сложить конфеты в прозрачный пакет. Печенье — освободить от магазинной упаковки. Чай — высыпать из коробки. Сахар — пересыпать. Всё подготовить так, чтобы передачу приняли и не вернули обратно из-за какой-нибудь мелочи.

Алина представляла эту картину дома. Вот мама сидит за столом. Перед ней пакет конфет. Она разворачивает первую. Вторую. Десятую. Двадцатую. Шуршат фантики. Раньше мама просто принесла бы эти конфеты к чаю. Ярик мог бы пробежать мимо, стащить одну и тут же развернуть. Кирилл взял бы несколько. Артём сказал бы: «Оставьте хоть матери». И все бы засмеялись. Теперь никто не смеялся. Теперь мама разворачивала конфеты для дочери, которая сидела за железной дверью. Артём ездил по магазинам и уже смотрел на продукты не так, как раньше. Не «вкусно — невкусно». А: Примут? Можно такое? Не завернут передачу? Потом всё это нужно было собрать. Привезти. Передать.

И ждать, пока пакет пройдёт туда, куда сами они пройти не могли. До Алины.

И тут она задумалась: а всё ли вообще до неё доходит?

Передачу ведь не вручали ей из рук в руки мама или Артём. Они отдавали её там. А дальше она проходила свой путь уже без них.

Внутри передачи разносили такие же осуждённые. И Алина никак не могла знать, что именно положила мама утром в пакет и в каком количестве. Она видела только то, что в конце концов оказывалось перед ней. Может быть, всё. А может быть, нет.

Иногда она перебирала продукты и пыталась представить: Мама точно положила бы больше конфет. И тут же останавливала себя. А вдруг не положила? А вдруг не приняли? А вдруг что-то нельзя было передать? А вдруг ей просто показалось? А вдруг не оказалось лишних денег? Позвонить домой и сверить каждую пачку, каждый помидор, каждую конфету возможности не было. Поэтому доказать что-либо она не могла.

Но сама мысль не отпускала.

Наверное, поэтому слова Татьяны про передачку стали звучать ещё жёстче:

— Вот ты раздаёшь направо и налево. А ты даже не знаешь, сколько твои тебе сюда положили и сколько до тебя дошло. Может, мать последнюю конфету тебе купила. А ты её человеку отдаёшь, которого второй день знаешь.

Алина посмотрела на неё.

— Думаешь, из передач могут пропадать продукты?

Татьяна пожала плечами.

— Я тебе ничего не говорила. Я тебе другое говорю: цени то, что до тебя дошло.

И эта фраза Алине запомнилась. Потому что дома продукты измерялись килограммами, упаковками, ценами. А здесь всё измерялось иначе. Дошло — не дошло. И если до тебя дошла одна конфета, ты уже никогда точно не знала, была ли она одной из десяти. Или одной из двадцати. Но точно знала другое. Кто-то с той стороны стены положил её в пакет именно для тебя.

Наверное, поэтому слово «передачка» очень быстро перестало означать для неё просто еду. Это было домашнее, которое каким-то чудом проходило сквозь решётки. Огурец с домашнего стола. Мамина конфета. Её руки, складывающей всё в пакет. Чай, который выбирал Артём. Мыло, которое кто-то держал в руках ещё там, на воле. И когда Алина открывала очередной пакет, она всё чаще думала не о том, сколько в нём продуктов. Она думала о том, сколько в нём чужого времени, сил и любви.

Татьяна была права. Эти вещи не появлялись здесь сами.

Чтобы у Алины вечером была одна конфета, кто-то на воле сначала должен был купить её. Заработать на неё. Принести домой. Сесть за стол. Развернуть. Положить в пакет. А потом привезти к стенам изолятора.

И, возможно, именно поэтому даже самая обычная конфета здесь становилась дороже, чем на воле целая коробка.

И каждый такой пакет означал одно: «Мы о тебе помним».

Татьяна посмотрела на неё.

— А теперь прежде чем что-нибудь кому-нибудь отдавать, спроси себя: этот человек стоит того, чтобы я оторвала это от своих близких?

Алина нахмурилась.

— Но они уже отдали это мне.

— Вот именно. Тебе.

Татьяна выдержала паузу.

— Не всей хате.

Алина невольно улыбнулась.

— Усвоила?

— Усвоила.

Татьяна откинулась на шконку.

— Вот и хорошо. А то первоходки приезжают — им кажется, сейчас со всеми подружатся. Последнее раздадут. А потом сидят без всего.

И всё же через несколько минут Алина достала помидор. Разрезала его. Потом огурец. Сделала салат. Поставила перед собой.

Посмотрела на Татьяну.

— Будешь?

Татьяна рассмеялась.

— Ты вообще меня слушала?

— Слушала.

— И?

Алина подвинула к ней половину салата.

— Это мой выбор.

Татьяна посмотрела на неё несколько секунд.

Потом взяла вилку.

— Ладно. Вот это уже другое.

Алина улыбнулась. Пожалуй, именно это правило она и была готова принять.

Не стать жадной. Не перестать делиться. Не начать видеть врага в каждом человеке. А просто помнить: если ты отдаёшь — это должен быть твой выбор. Не обязанность. Не страх показаться жадной. Не попытка купить дружбу.

Потому что передачка начиналась не у тюремного окошка. Она начиналась дома. С людей, которые тебя любят.

— У мужиков есть свои порядки, — продолжала Татьяна, — часть они могут отдать на общий котёл. А здесь никто не имеет права залезть в твою передачку и сказать: «Давай сюда».

— На какой котёл?

Татьяна вздохнула.

— Господи, сколько же тебе ещё объяснять…

Алина улыбнулась:

— Я предупреждала, что мне словарь нужен.

— Котёл — общее. Еда, чай, сигареты — что собирают вместе и потом используют на всех или на тех, кому надо. Поняла?

Ещё одно слово. «Котёл».

Алина запомнила.

Татьяна продолжила:

— У нас такого обязательного нет.

Это правило Алине понравилось. Она любила делиться.

Но между «я хочу дать» и «я обязана дать» для неё всегда была огромная разница.

— И наоборот тоже запомни, — сказала Татьяна. — Тебе здесь никто ничего не должен.

— Я поняла.

— Нет. Пока не поняла. Если у тебя ничего нет, никто не обязан тебя кормить из своей передачки. Дали — спасибо. Не дали — не обижайся. Здесь каждый сам за себя.

Последнюю фразу Татьяна произносила особенно часто. Каждый сам за себя.

Сначала Алине она не нравилась. Слишком жёсткая. Слишком чужая.

Но чем дольше она находилась за железной дверью, тем яснее становилось: здесь действительно нельзя рассчитывать, что кто-то обязательно подстрахует, поможет тебе.

Сегодня тебе дали кусок колбасы. Завтра — нет.

Сегодня взяли для тебя порцию, пока ты спала. Завтра прошли мимо.

Сегодня назвали подругой. Через неделю могут даже не поздороваться.

— И ещё самое главное, — сказала однажды Татьяна. — Отвечай только за себя.

— Это как?

— Вот увидела ты, что кто-то что-то делает. Решила: раз ей можно, значит, и мне можно. Сделала. Потом к тебе пришли и спрашивают: «Воронцова, ты зачем это сделала?» Что отвечать будешь?

Алина пожала плечами.

— Что видела, как другие делают.

— Вот так никогда не говори.

— Почему?

— Потому что тебя спрашивают про тебя.

Татьяна ткнула пальцем в её сторону.

— Не надо: «А вот она тоже…», «А вот у неё…», «А почему ей можно?..» Ты за неё не отвечаешь. Она сама за себя ответит.

Алина задумалась.

— То есть если я нарушила, то это мой косяк?

— Вот. Начинаешь соображать.

— Даже если так делают все?

— Хоть вся хата. Поймали тебя — отвечаешь за себя.

Татьяна помолчала и добавила:

— И чужие фамилии лишний раз не называй.

Вот это Алина запомнила особенно хорошо.

На воле всё было иначе. Если на работе человеку делали замечание, первая реакция часто была: «А почему мне? Вон другие тоже так делают».

Здесь подобный ответ означал совсем другое. Здесь фраза «а вот она тоже» могла втянуть в неприятности другого человека.

И этого не прощали.

— То есть если меня спрашивают, что делала я…

— Про себя и говоришь.

— А если спрашивают про другую?

Татьяна посмотрела на неё.

— Не видела. Не знаю. За собой смотрела.

Алина усмехнулась.

— Удобно.

— Зато жить проще.

За несколько дней в голове Алины уже складывался целый свод правил, которых никто не выдавал вместе с матрасом и казённой кружкой.

Не обязана делиться своей передачей. Если поделились с тобой — не считай это обязанностью другого человека.

Не бери чужое без спроса. Взяла в долг — верни.

Пообещала — сделай.

Не рассказывай о себе всё подряд.

Не считай каждую доброту дружбой.

Не оправдывай свой поступок чужим.

И если спрашивают за тебя — отвечай за себя.

— На воле можно завтра трубку не взять, — усмехнулась Татьяна. — А здесь завтра мы опять проснёмся в одной камере.

Постепенно Алина начала понимать ещё одну особенность этого мира: из него почти невозможно было уйти от конфликта.

Дома можно хлопнуть дверью. Сесть в машину. Уехать. Не отвечать на звонки.

Здесь после ссоры человек оставался в двух метрах от тебя. Ел рядом. Спал рядом. Ходил в тот же туалет. Просыпался рядом утром. Поэтому мелочи здесь очень быстро переставали быть мелочами. Даже место на столе. Даже кружка. Даже кусок мыла. Даже то, кто сегодня моет пол.

Алина слушала. Что-то принимала сразу. С чем-то внутренне спорила. А что-то казалось ей слишком жёстким. Особенно одно: каждый сам за себя.

С этим она пока не соглашалась.

Она ещё продолжала брать Татьяне вторую порцию еды, если та спала.

Продолжала делить пополам помидоры из передачи.

Продолжала спрашивать:

— Будешь салат?

И Татьяна неизменно отвечала:

— Буду.

Очень скоро Алина увидит, что Татьяна сама живёт ровно по тем правилам, которым её учит.

Когда однажды проспит уже Алина, второй тарелки на столе не окажется.

И тогда Алина поймёт, что слова «каждый сам за себя» здесь не просто тюремная поговорка, а одно из правил выживания.

Но были и другие, негласные правила, о которых новичкам никто не рассказывал. Их приходилось узнавать самостоятельно, иногда на собственных ошибках.

Одно из них касалось возможностью пользоваться телефоном.

Мобильные телефоны в изоляторе были запрещены. Но Алина довольно быстро поняла: между тем, что запрещено, и тем, без чего люди здесь не могли жить, существовала огромная пропасть.

Телефоны тут были, только доступ к ним имели далеко не все. Нужно было знать, к кому обратиться, кому можно доверять и что впоследствии могут потребовать за такую услугу.

Телефон означал голос ребёнка. Мужа. Матери. Несколько минут жизни оттуда. Из мира, в котором тебя пока ещё помнят.

Когда Татьяна впервые заговорила об этом, она сразу обозначила правило:

— Если телефон заходит в камеру, сначала разговариваю я.

Алина посмотрела на неё.

— Почему сначала тебе?

— Потому что я так сказала.

— Это не ответ.

Татьяна прищурилась.

— Потому что я кратка, здесь дольше. У первоходов должно быть уважение к старшим.

— А в чем неуважение? Почему телефон сначала тебе?

Татьяна посмотрела на неё и усмехнулась:

— Характер у тебя, первоходка, я тебе врежу!

Алина уже начинала понимать: не всё, что Татьяна называла тюремным правилом, действительно было правилом.

Иногда это было просто правило Татьяны.

Ей хотелось быть первой.

Первой знать.

Первой решать.

Первой пользоваться тем, что появлялось в камере.

И свой тюремный опыт она иногда использовала как аргумент, который, по её мнению, не требовал продолжения: «Я кратка. Ты первоходка. Значит, я знаю лучше».

Поначалу Алина не спорила по каждой мелочи. Она присматривалась. Запоминала. Отделяла полезное от попыток ею командовать. Татьяна действительно знала много. И многое из того, чему она учила, потом Алине пригодится. Но подчиняться только потому, что кто-то оказался здесь раньше неё, Алина не собиралась.

Глава 15

Свои среди чужих

У Татьяны не было передач. У Алины были. Мама и Артём приносили продукты, вещи, предметы первой необходимости. Каждая передача для Алины была почти событием.

Она разбирала пакет и по передаче представляла руки тех, кто его собирал. Иногда даже не нужно было гадать. На описи. На прозрачных пакетах оставались маленькие записки или подписи — что где лежит, сколько. И Алина сразу узнавала знакомый почерк. Мамин. Она могла узнать его из тысячи. Те же буквы, которые видела всю жизнь: на записках на кухне, на поздравительных открытках, на каких-то списках и бумажках, оставленных на столе. Только теперь мамин почерк был здесь. За решёткой.

Алина проводила пальцем по буквам и представляла, как мама сидит дома и собирает для неё эту передачу. Вот раскрывает конфеты одну за другой. Вот пересыпает чай. Вот складывает продукты в прозрачные пакеты. Подписывает. Проверяет ещё раз — ничего ли не забыла. И от этого знакомого почерка иногда становилось тяжелее, чем от самой закрытой двери. Потому что несколько написанных маминой рукой букв мгновенно возвращали её домой. Туда, где её сейчас не было.

А вот это купил Артём. Он всегда выбирал продукты немного иначе, чем мама. Мама брала то, что считала полезным и нужным. Артём обязательно пытался положить ещё что-нибудь этакое.

Алина доставала очередной пакет и улыбалась:

— Ну это точно Тёма.

Иногда она представляла, как они собирали передачу всей семьёй. Артём раскладывает покупки на кухонном столе. Мама проверяет, всё ли разрешено. Кирилл стоит рядом и уже понимает, куда всё это поедет. А Ярик пока уверен, что мама далеко на работе.

— А это маме? — спрашивает он, увидев конфеты.

— Маме.

— А зачем так много?

— Чтобы ей вкусно было.

Ярик мог выбрать одну сам. Самую красивую. Не самую дорогую и не самую вкусную — просто ту, которая понравилась ребёнку.

— Вот эту маме положи. — И Артём клал.

А потом конфету приходилось развернуть. Фантик оставался дома. А сама конфета ехала к Алине. И она, конечно, не знала, какую именно выбрал Ярик. Но иногда брала одну из пакета и вдруг думала: А вдруг эту? И тогда не ела сразу. Держала в руке. Рассматривала. Будто по обычной конфете можно было угадать прикосновение маленьких пальцев. Кирилл помогал иначе.

Он мог спросить у Артёма:

— Это можно передавать?

Мог помочь разложить продукты. Подержать пакет, пока взрослые пересыпают чай. Что-нибудь принести. Что-нибудь проверить.

И, возможно, именно Кирилл напоминал:

— А мама это любит.

От этой мысли у Алины сжималось горло. Потому что старший сын не мог обмануть себя словом «командировка». Он знал, куда собирается этот пакет. Знал, почему нельзя просто приехать к маме вечером. Знал, почему конфеты нужно разворачивать, продукты перекладывать, а потом отдавать чужим людям. И всё равно помогал.

А Артём, наверное, старался делать всё буднично. Чтобы дети не видели, как ему самому тяжело.

— Так, это сюда. Это можно. Это не берём. Я завтра отвезу. — Обычные домашние фразы.

Только собирали они не сумку в дорогу. Они собирали передачу в СИЗО.

В словах Татьяны была своя правда: передачка — это труд и забота семьи, и раздавать её направо и налево не нужно. Но и сидеть рядом с человеком, есть помидоры, конфеты или колбасу и ни разу не предложить ей Алина не могла. Это было не про тюремные правила. Так её воспитали.

Поэтому, если Татьяна спала, когда приносили еду, Алина брала две порции. Одну себе. Вторую ставила для неё.

— Тань, вставай. Поесть принесли.

— Потом.

— Остынет.

— Пусть стоит.

Алина накрывала тарелку чем-нибудь и оставляла. Иногда Татьяна просыпалась через час.

— Это мне?

— Тебе.

И ела. Даже спасибо говорила не всегда. Алина сначала не обращала внимания. Подумаешь.

Но однажды раздачу проспала она сама. Проснулась от звяканья ложки. Татьяна сидела за столом и ела. Перед ней стояла одна тарелка. Алина приподнялась на шконке.

— Еду уже приносили?

— Ага.

— А моя где?

Татьяна даже не повернулась.

— Не знаю.

— Ты мне не взяла?

— Нет.

Алина несколько секунд смотрела на неё.

— Почему?

Татьяна пожала плечами.

— Ты спала.

И продолжила есть.

Алина ничего не сказала.

В конце концов, Татьяна действительно не была обязана брать ей еду. Она сама это объясняла: «Здесь тебе никто ничего не должен».

Только неприятно было другое. Когда спала Татьяна, две тарелки почему-то казались само собой разумеющимся. Когда спала Алина — правило мгновенно менялось.

Через несколько дней ситуация повторилась. И на этот раз Алина уже не стала искать оправдания. Она просто запомнила.

А потом стала замечать и другие мелочи.

— Алин, пол грязный.

— Вижу.

— Ну так помой.

Алина посмотрела на Татьяну.

— Я вчера мыла.

— И что? Тебе сложно? — недовольным тоном спрашивала Татьяна.

Через некоторое время появилось другое. На кровать Татьяны упал с верхней шконки волос Алины. Казалось бы, мелочь, о которой даже говорить не стоит. Но нет. Татьяна нашла повод снова показать свое превосходство.

— Волос убери.

— Где?

— На шконке.

Алина посмотрела. На краю матраса лежал один ее короткий волос. Алина сняла его. Промолчала.

Потом оказалось, что кружка стоит не там.

Полотенце висит не так.

Расчёска лежит не на том месте.

После умывания на раковине остались капли воды.

— Ты за собой вытирай, — сказала Татьяна.

Алина вытерла.

На следующий день Алина увидела воду на раковине после Татьяны.

Ничего не сказала. Она пока наблюдала.

Ей вообще было интересно, как быстро человек, который несколько дней назад объяснял: «Здесь каждый отвечает только за себя», — начал отвечать ещё и за Алину.

Где должна стоять её кружка. Как должна лежать её одежда. Когда ей мыть пол. Где должен висеть её полотенец.

Татьяна всё чаще говорила не:

— Алин, можешь убрать?

А:

— Убери.

Не:

— Давай сегодня ты помоешь?

А:

— Помой.

Не:

— Тебе не трудно?

А:

— Сделай.

И каждый раз Алина чувствовала внутри маленький укол раздражения. Но пока молчала. Не хотелось устраивать скандал из-за тряпки. Из-за волоса. Из-за кружки. Из-за тарелки еды. Тем более Татьяна действительно многое ей объяснила. Что такое продол. Что такое хата. Кто такая первоходка. Кто такая кратка. Как здесь относятся к передачам. Почему нельзя отвечать за чужие поступки. Почему не стоит сразу считать каждого человека другом.

Алина слушала. Запоминала. Училась. Но постепенно начинала понимать ещё одну вещь, которой Татьяна почему-то не озвучила среди своих тюремных правил: если ты однажды позволил человеку командовать собой в мелочи, очень скоро он решит, что может командовать тобой во всём.

А этого Алина не умела терпеть ни на воле, ни здесь.

В следующий раз, когда Татьяна спала во время раздачи, Алина подошла к двери. Получила одну тарелку. Поставила её перед собой. И начала есть.

Татьяна проснулась позже. Посмотрела на стол.

— А мне? – спросила она.

— Что? – ответила Алина, понимая, что речь идет о тарелке супа и чае.

— Еду мне не брала?

— Нет.

— Почему?

Алина подняла на неё глаза.

— Ты спала.

Татьяна сразу поняла.

— Обиделась, что ли?

— Нет.

— А чего тогда?

Алина пожала плечами.

— Ты же сама меня учила. Здесь никто никому ничего не должен.

На лице Татьяны мелькнуло раздражение.

Алина продолжила есть.

— Хочешь жить так — давай так.

Татьяна ничего не ответила.

Но с этого дня между ними что-то изменилось. Совсем немного. Пока ещё без ссоры. Без крика. Просто каждая начала внимательнее смотреть на другую.

Татьяна проверяла, насколько далеко может зайти. А Алина — сколько ещё готова пропустить мимо ушей. И предел уже был близко.

Татьяна была права в одном: здесь действительно приходилось учиться жить по-другому.

Алина не боялась Татьяны, но ссориться из-за каждой мелочи ей казалось глупым. Было такое ощущение, будто у камеры появилась хозяйка…

После передачи из дома у Алины появилось немало продуктов. В камере было тесно, места для хранения почти не было, поэтому часть пакетов она оставила на общем столе.

Татьяна сначала ничего не говорила. Но вскоре начала придираться.

— Алин, ты чего тут всё заставила? — спросила она, окинув стол недовольным взглядом. — Мне уже чай попить негде.

— Тань, не придирайся, тут есть место.

Алина встала и сложила продукты более компактно.

— Ты вообще думай иногда, — продолжила Татьяна снисходительным тоном. — Это тебе не дома, где хочешь, там и раскладываешь. Здесь нас двое. Привезли тебе передачу, так ты тут целый магазин устроила.