Мама сегодня не придёт

— Но комнату вы продали другому человеку?

— Да. По их же предложению.

— Они утверждают, что ничего такого не предлагали вам.

Алина открыла папку.

— А у меня есть запись разговора. Хотите послушать?

— Давайте.

Она включила диктофон.

— Вот здесь, — остановила запись Алина. — Слышите? Они сами предлагают найти другого покупателя и вернуть им деньги после продажи.

— Почему же деньги не вернули?

— Предлагала. Они отказались принимать часть суммы, потому что фактически дали больше, но ведь рынок упал и комната подешевела, мне где брать? … — Алина возмущенно объясняла, что она в данном случае пострадавшая, но ни как не мошенница, кем её называли в заявлении Сергей со Светланой.

— То есть полностью вы с ними не рассчитались?

— Нет. Но какое это имеет отношение к мошенничеству? Денежный спор есть, я этого не отрицаю. Но умысла кого-либо обманывать у меня не было.

Сотрудник ещё раз просмотрел документы.

— Хорошо. Проверим.

Через некоторое время Алина получила постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.

Но на этом история не закончилась.

Сергей и Светлана обжаловали отказ. Материалы вернули на дополнительную проверку.

Алину снова вызвали в полицию.

— Заявители настаивают, что вы их обманули.

— А я настаиваю, что нет. И документы у меня те же. Ничего нового не появилось.

— Давайте ещё раз объяснения возьмём.

— Давайте. Только можно прошлые скопировать? Я там всё достаточно подробно изложила.

Сотрудник усмехнулся.

— Процессуальный порядок, Алина.

— Понимаю. Тогда записывайте.

Снова проверка.

Снова отказ.

Через некоторое время история повторилась.

— Алина Воронцова?

— Да.

— Вас снова вызывают для дачи объяснений.

— Опять Сергей со Светланой?

— Да.

— А что изменилось?

— Поступила очередная жалоба.

— Новые обстоятельства появились?

— Приедете — разберёмся.

Алина вздохнула.

Постепенно такие звонки стали почти привычными.

В какой-то момент потом Алина вспомнит разговор на одном из приёмов:

— Вы бы всё-таки попробовали с заявителями договориться.

— Я пробовала. Они не хотят.

— Ну, попробуйте ещё раз. Вы просто не думайте, что если раньше были отказы, то они и дальше будут. Так может быть не всегда.

— Это вы сейчас к чему?

— Ни к чему. Просто говорю.

— А что, появились новые обстоятельства?

— Пока нет.

— Тогда о чём разговор?

После такого диалога у Алины возникали неприятные чувства, которых раньше после подобных проверок не возникало.

Что он хотел сказать?

Может, просто решил перестраховаться. А может, ему надоело раз за разом заниматься одним и тем же материалом.

Впрочем, Алина быстро выбросила этот разговор из головы.

Но Сергей и Светлана вновь и вновь добивались пересмотра отказных материалов.

Алину вызывали, опрашивали, изучали её документы, после чего снова отказывали в возбуждении уголовного дела. Постепенно всё это превратилось для Алины в неприятную, но почти привычную процедуру. Она уже знала, какие вопросы последуют, какие документы потребуются и чем, скорее всего, закончится очередная проверка.

Около десяти раз.

Несколько дней никто не звонил.

Потом прошла ещё неделя.

А потом наступил одиннадцатый раз.

Телефон зазвонил среди обычного рабочего дня.

— Алина Воронцова? — раздался в трубке незнакомый женский голос.

— Майор полиции Светличная Елена Викторовна, следственный отдел. Звоню по материалу проверки в отношении вас.

Алина отложила ручку.

— Да, слушаю.

— Вам нужно к нам приехать.

— Хорошо. За отказным?

На том конце ненадолго замолчали.

— Нет. Не за постановлением об отказе.

— В каком смысле?

— В отношении вас возбуждено уголовное дело. По факту мошенничества. Вы сами приедете или повесткой вызвать?

Алина выпрямилась.

— Подождите. Какое уголовное дело? Что изменилось-то? У меня кипа бумаг об отказе!

— Воронцова, приезжайте. Вам всё объяснят.

— Хорошо. Обязательно приеду.

Она положила телефон.

Несколько секунд сидела молча, глядя на лежавшие перед ней документы.

Потом произнесла вслух:

— Интересно девки пляшут…

Но на этот раз ей было не до смеха.

Уголовное дело было возбуждено.

Вспомнила слова сотрудника полиции: «Вы только не думайте, что если раньше отказывали, то так будет всегда». Теперь они звучали совсем иначе.

Она мысленно возвращалась к документам, проверяла собственные доводы, пыталась представить, что ещё могут предъявить. Но ничего нового не находила.

***

На следующий день Алина приехала в следственный отдел.

Кабинет Светличной находился на втором этаже. Алина постучала и, услышав короткое «Войдите», открыла дверь.

За столом сидела женщина лет сорока. Светлые волосы были собраны на затылке, на плечах — майорские погоны. Перед ней лежали несколько папок с документами.

— Воронцова?

— Да, я. Добрый день.

— Проходите, присаживайтесь.

Елена Викторовна указала на стул напротив и продолжила что-то писать. Закончив, закрыла папку и посмотрела на Алину.

— Значит, Алина Воронцова… Тогда давайте сразу к делу. Что изменилось? Почему уголовное дело возбудили?

Светличная спокойно сложила руки на столе.

— Основания изложены в постановлении.

— Елена Викторовна, я юрист. Мне не надо объяснять, где они изложены. Я хочу понять, что нового появилось в материалах. Десять раз отказывали, а теперь вдруг возбудили.

— Воронцова, давайте договоримся. Я вас не перебиваю, и вы меня тоже.

Алина подняла брови.

— Хорошо. Договорились.

— Дело возбуждено в отношении вас. Сейчас вы имеете статус подозреваемой. Соответствующие права вам будут разъяснены, защитника можете пригласить самостоятельно.

— Хорошо.

— Уголовное дело возбуждено не вчера. Сейчас вы здесь. Давайте разговаривать по существу.

Светличная говорила спокойно, негромко, не повышая голоса даже тогда, когда Алина начинала возмущаться. При этом ни разу не улыбнулась и не попыталась сгладить разговор.

— Вот смотрите, — Алина открыла свою папку. — Здесь все постановления об отказе. Вот договоры. Вот заключение лингвиста. А вот диктофонная запись. Вы её слушали?

— С материалами проверки я ознакомилась.

— Я спрашиваю, запись слушали?

— Слушала.

— И что?

— Что именно вы хотите услышать?

— Что покупатели сами предложили мне продать комнату другому человеку! Там же русским языком всё сказано!

Светличная посмотрела на папку.

— А деньги вы им вернули?

— Я предлагала вернуть часть. Они отказались. Это тоже отражено в моих объяснениях.

— На сегодняшний день деньги не возвращены?

— Не возвращены. Но я этого и не скрываю.

— А куда они делись?

Алина на секунду замолчала.

Елена Викторовна сделала пометку.

— То есть деньги вы получили, обязательства перед первыми покупателями не исполнили, а затем распорядились средствами по своему усмотрению? Так?

Алина раздражённо выдохнула.

— Вот! Вы сейчас делаете то же самое, что они в заявлениях. Берёте отдельные факты и выбрасываете всё остальное!

— Я ничего не выбрасываю.

— Тогда почему вы не спрашиваете, кто предложил повторную продажу? Почему покупатели отказались завершать сделку? Почему не взяли деньги, когда я их предлагала? Хотя бы то, что есть…

— Всё это будет проверяться.

— Так уже проверяли! Десять раз!

— Воронцова, десять отказов не означают, что одиннадцатое решение обязательно должно быть таким же.

— Даже если ничего не изменилось?

— Я не собираюсь сейчас спорить с вами об обоснованности постановления.

Алина откинулась на спинку стула.

— Понятно.

Несколько секунд они молчали.

Потом Алина снова подалась вперёд.

— Елена Викторовна, вы понимаете разницу между долгом и мошенничеством?

Светличная посмотрела на неё поверх документов.

— Представьте себе, понимаю.

— Тогда объясните мне, в чём мой умысел? Я получила деньги по предварительному договору. Собиралась продать комнату. Выиграла суд с опекой. Покупатели сами отказались от сделки и предложили найти других. Я нашла. Продала. Где здесь изначальный умысел на хищение?

— Именно это следствию и предстоит установить. Вы вправе защищаться всеми предусмотренными законом способами.

— Спасибо. Очень обнадёживает.

Светличная не отреагировала на сарказм.

Она открыла другую папку, достала несколько листов и положила перед Алиной.

— С постановлением можете ознакомиться. Получение копии оформим в установленном порядке. Для допроса согласуем дату с вашим защитником.

Алина взяла документы и принялась читать.

По мере чтения лицо её менялось.

— Подождите… «Имея умысел на хищение денежных средств»… Это откуда взялось?

Светличная молчала.

— «Злоупотребляя доверием потерпевших»… Каким доверием? У нас договор был! Обыкновенная сделка с недвижимостью!

— Алина, я понимаю, что вы не согласны с изложенными обстоятельствами.

— Да я не просто не согласна! Здесь написано, что я чуть ли не специально всё придумала, чтобы деньги у людей забрать!

— У вас будет возможность изложить свою позицию.

— Я её уже десять раз изложила!

Елена Викторовна закрыла папку.

— Тогда вам будет несложно сделать это ещё раз.

Алина посмотрела на неё.

Впервые за весь разговор Светличная позволила себе едва заметную улыбку. Но тут же снова стала серьёзной.

— Алина, я вижу, что вы хорошо ориентируетесь в документах. И понимаю, что у вас своя позиция. Но дело возбуждено. Теперь будет предварительное следствие. Все свои доводы вы сможете заявить официально.

— Я уже поняла.

Алина собрала бумаги.

— Запись и заключение специалиста я представлю повторно. И буду добиваться, чтобы их исследовали.

— Это ваше право.

— А ещё буду обжаловать постановление о возбуждении дела.

— И это ваше право. Воспользуйтесь своими правами грамотно.

Ответить было нечего.

Алина поднялась, взяла папку и направилась к двери.

— До свидания, Елена Викторовна.

— До свидания. И, Воронцова…

Она остановилась.

— Что?

— На следующий допрос приходите с адвокатом. Даже если сами прекрасно знаете закон.

Алина чуть улыбнулась.

— Не переживайте. Я себя защищать умею.

— Не сомневаюсь.

Алина вышла в коридор.

Странная женщина, подумала она. Вроде и не грубит, и разговаривает нормально. Но такое чувство, будто всё, что ей говорят, заранее делит на две части: то, что подходит для дела, и всё остальное.

В предыдущие разы Алина уходила из полиции раздражённой, но спокойной. Она знала, что её объяснения проверят и вынесут очередное постановление об отказе.

Сегодня всё было иначе.

Теперь ей предстояло не просто объяснять, почему сделка сорвалась.

Теперь ей придётся защищаться от обвинения в преступлении.

И больше всего её бесило, что майор Светличная спокойно называла уголовным делом историю, которую сама Алина до сих пор считала обычным денежным спором.

***

Советчиков было много. Одни рекомендовали вернуть деньги и признать вину, другие — нанять хорошего адвоката и готовиться к худшему.

А однажды знакомые сказали Алине, что Сергей и Светлана якобы нашли выход на каких-то влиятельных людей, которые пообещали им помочь в возбуждении уголовного дела.

Но тогда Алина только усмехнулась:

— Вообще-то у нас уголовные дела возбуждаются не по знакомству, а по закону. Для этого нужны основания, а не влиятельные друзья.

— Алин, ты как будто первый день живёшь, — говорили её.

— Нет, не первый. Но пусть сначала докажут, что я собиралась их обмануть.

Она говорила уверенно. Почти вызывающе. Она была уверена, что у неё есть все доказательства её невиновности. А возбуждение уголовного дела — какое-то недоразумение.

Возможно, ей хотелось верить, что закон сильнее любых знакомств.

Позже она не раз будет об этом вспоминать.

Особенно собственные слова о том, что уголовные дела возбуждаются не по знакомству, а по закону.

А сейчас результат – уголовное дело возбудили. Мошенничество. Статья 159 часть 3. Тяжкое преступление. Алина знала и понимала последствия.

Конечно, в материалах дела её история выглядела иначе, чем она сама её прожила. И это бесило её больше всего. Алина могла признать: деньги получила. Не вернула вовремя. Допустила ошибку. Поставила людей в тяжёлое положение. Но слово «мошенница» внутри неё упиралось во что-то намертво.

Нет.

Она не соглашалась.

Знакомые юристы говорили много раз:

— Верни деньги и признай вину, это будет смягчающим обстоятельством.

— Зачем? То есть я должна признать, что совершила преступление? Нет. Как это будет выглядеть?

— Алин, сейчас надо думать не про то, как выглядит.

— А про что? – недоумевала Алина.

— Про срок.

Она злилась.

— То есть мои объяснения в нас уже не рассматриваются?

В ответ — молчание. И это было хуже слов.

Алина хотела собрать часть денег, но после возбуждения уголовного дела она заняла жёсткую позицию. Если её считают преступницей — пусть доказывают.

***

Но после возбуждения уголовного дела её позиция резко изменилась.

Алина была в ярости.

Она была уверена, что Сергей и Светлана в своих заявлениях откровенно врали. Они утверждали, будто никогда не предлагали ей продать комнату другому покупателю.

Алина читала эти заявления и просто не верила своим глазам.

— Да вы издеваетесь?! — возмущалась она. — У меня же запись есть! Они сами предложили! А теперь пишут, что ничего не знали?

Поэтому Алина решила: добровольно больше ничего возвращать не будет.

— Хотят деньги? Пусть идут в суд. Вынесут решение о взыскании — пожалуйста. Будет исполнительное производство, буду платить частями, по мере возможности. Но бегать за ними и просить взять деньги я больше не собираюсь.

Она прекрасно знала, что судебное решение никуда не денет долг. Что приставы могут обратить взыскание на счета и имущество, удерживать часть доходов. И что всё это может растянуться на годы.

Но в тот момент её это уже мало волновало.

Ей хотелось одного — чтобы Сергей и Светлана ответили за свои слова и чтобы никто не заставлял её признавать то, чего, по её убеждению, она не совершала.

Алина упёрлась окончательно.

И не сразу поняла, что своим решением сделала хуже прежде всего себе.

Она хотела наказать покупателей рублём и бесконечным ожиданием.

А в итоге наказала себя.

Глава 6

Подсудимая Воронцова

А уголовное дело тем временем жило уже своей жизнью.

Проверки закончились.

Отказные материалы остались в прошлом.

Теперь появились допросы, протоколы, постановления, формулировки обвинения. То, что Алина столько времени называла неудачной сделкой и гражданско-правовым спором, в материалах дела всё чаще называли одним словом — мошенничество.

Алина читала обвинение и думала: «Это вообще про меня?»

Она узнавала даты. Суммы. Фамилии. Адрес комнаты. Но не узнавала себя. Будто кто-то взял её жизнь, разложил по листам уголовного дела, а потом между знакомыми фактами вставил совсем другой смысл.

Следствие закончилось.

Алине сообщили, что материалы направляются прокурору, а затем — в суд.

Вот тогда впервые стало по-настоящему страшно.

До этого ещё оставалось ощущение, что всё можно остановить. Что кто-то посмотрит запись. Прочитает заключение специалиста. Увидит предыдущие отказы в возбуждении уголовного дела. Задаст простой вопрос: «Если человек изначально собирался похитить деньги, зачем он столько раз приходит сам, даёт объяснения, предоставляет документы, участвует в гражданских процессах и сохраняет запись разговора, которая подтверждает обстоятельства сделки?»

Алина всё ещё была уверена, что достаточно внимательно посмотреть материалы — и обвинение рассыплется.

Но дело не рассыпалось.

Оно ушло в суд.

Пришло извещение. Назначили дату.

Алина посмотрела фамилию судьи. Владимир Иванович Сергеев. Она его знала. Не близко. По работе. И почему-то это сначала даже немного успокоило…

Судья Владимир Иванович Сергеев тоже помнил Воронцову.

Она появлялась в судах в качестве юриста.

Собранная. С документами. Понимающая, что говорит.

Раньше она приходила в суд защищать других. Теперь дело, лежавшее перед Владимиром Ивановичем, было о ней самой. И рядом с её фамилией стояло непривычное слово: «подсудимая».

Теперь она стояла перед тем же правосудием уже с другой стороны. Не представляла интересы. Защищала себя.

На заседаниях Алина рассказывала всё. Очень подробно.

Даты.

Последовательность.

Разговоры.

Опека.

Суд.

Деньги.

Покупатели.

Вторая продажа.

Запись.

В какой-то момент судья даже сказал:

— Вы настолько подробно всё рассказали, что я уже не знаю, что у вас спрашивать.

Алина восприняла это почти как хороший знак. Значит, услышал. Заранее подготовила лингвистическое заключение, которое подтверждало: разговор действительно содержал предложение покупателей продать комнату другому лицу. Она просила исследовать запись. Просила провести экспертизу. Получила отказ.

Внутри росло ощущение: суд уже всё решил.

Но самый тяжёлый вопрос повторялся снова и снова.

— Вы вину признаёте?

— Нет, — отвечала она.

— Подумайте, — почти просил ее судья признать вину. Он, конечно же, знал судебную практику и понимал, что если Алина не признает вины – у неё будет реальный срок.

— Я подумала, — отвечала она.

— Вы понимаете последствия своей позиции?

— Понимаю.

— Суд учитывает отношение подсудимого к содеянному, — продолжал судья.

— Я понимаю.

— Тогда ещё раз. Вину признаёте?

— В мошенничестве — нет.

Она могла бы сказать другое. Возможно, получить более мягкое отношение. По крайней мере, так ей объясняли. Но язык не поворачивался произнести: «Я совершила преступление».

Потому что признать факт долга она могла. Признать плохое решение — могла. Признать, что люди потеряли деньги и имели право злиться, — могла.

Но признать, что изначально взяла деньги, намереваясь обмануть, — нет. Это было неправдой. Для неё это была другая история.

И в этом Алина уступать не собиралась.

Даже когда на кону оказалась её собственная свобода.

***

После прений судья объявил перерыв до приговора.

Четыре дня.

Алина вышла из суда с тяжёлым ощущением. Она знала судебную практику. Видела много процессов. Приговор нередко оглашали быстро. На следующий день. Через небольшой промежуток. А тут — четыре дня.

Зачем так долго?

Всю дорогу домой она думала только об этом.

Это хорошо или плохо?

Может быть, судья действительно ещё сомневается?

Перечитывает дело?

Разбирается?

Может быть, эти четыре дня означают, что всё не так однозначно?

Но внутри жила другая мысль. Гораздо страшнее. «А вдруг он уже всё решил? А вдруг эти четыре дня ей дали специально? Побыть дома, с детьми. Поспать в своей кровати. Обнять мать. Собрать вещи. Проститься с нормальной жизнью». Она прогоняла эту мысль. Но она возвращалась снова.

Четыре дня оказались не подарком.

Они стали пыткой.

Если бы приговор был завтра — она хотя бы узнала. Да или нет. Домой или за решётку. Условный срок или настоящая камера.

Но теперь нужно было четыре раза проснуться утром с одной и той же мыслью: «А что со мной будет?» Четыре раза лечь спать и понимать, что ответа всё ещё нет…

На второй день Алина заметила волосы на подушке.

Много.

Провела рукой по голове. На ладони остались ещё.

— Господи… — прошептала она. Она пошла в ванную. Расчесалась. На расчёске опять волосы.

Организм проживал этот страх вместе с ней.

Можно было всем говорить:

— Всё нормально.

Можно было улыбаться детям. Готовить. Разговаривать по телефону. Даже обсуждать какие-то бытовые вещи. Но тело не умело притворяться. Оно знало: что-то идёт не так.

Она никому не сказала, что это могут быть последние дни их обычной жизни.

Даже детям. Особенно детям.

Большая часть денег, полученных от второго покупателя, ещё оставалась у Алины. Те самые деньги, которыми она могла попытаться закрыть часть долга перед первыми покупателями.

Но уголовное дело уже было возбуждено.

И деньги начала тратить всё больше на семью.

На детей.

Особенно в последние дни перед приговором. Будто внутри неё включился какой-то странный обратный отсчёт.

Она покупала детям игрушки. Катала их на лошадях. Оплачивала игровые комнаты. Водила в кафе.

Покупала то, мимо чего раньше могла пройти со словами:

— Не сегодня.

Теперь «не сегодня» почти исчезло из её лексикона.

— Мам, можно?

— Можно.

— А ещё?

— Давай.

— И вот это?

— Бери.

Она разрешала больше, чем обычно. Тратила больше, чем следовало. И дело было уже не в игрушках. Не в лошадях. Не в кафе. Она словно пыталась купить ещё немного их общей жизни.

Ещё один детский смех.

Ещё одно:

— Мам, смотри!

Ещё одну фотографию.

Ещё один день, в котором она рядом.

Иногда Алина смотрела, как дети едят мороженое или спорят из-за какой-нибудь игрушки, и чувствовала почти физическую боль от того, насколько всё это обыкновенное.

Раньше она могла устать. Сказать:

— Всё, поехали домой.

Раздражаться, если дети долго выбирали. Считать деньги. Думать о работе. Смотреть на часы. Теперь она никуда не торопилась.

Пусть выбирают. Пусть играют. Пусть ещё один круг на лошади. Пусть ещё полчаса в игровой. Пусть кафе. Пусть десерт.

Пусть сегодня будет всё.

Артём наблюдал за ней.

В какой-то момент спросил:

— Ты чего разошлась?

— В смысле?

— Всё им разрешаешь.

— Ну и что?

— На тебя не похоже.

Алина посмотрела на детей.

— Пусть радуются.

И больше ничего не объяснила.

Как объяснить человеку, что ты пытаешься надышаться собственной семьёй впрок? Как будто впереди не суд, а какая-то маленькая смерть. Не настоящая. Но смерть той жизни, в которой ты утром просыпаешься рядом со своими детьми. Знаешь, где они. Можешь обнять. Можешь поругать. Можешь купить им игрушку. Можешь просто сказать:

— Собирайтесь, едем домой.

Алина ещё не знала, сколько ей дадут. Год? Пять? Шесть?

Она не знала даже наверняка, посадят ли её. Но тело будто знало раньше разума: времени осталось мало.

Поэтому она смотрела на детей и запоминала. Как Кирилл смеётся. Как младший тянет её за руку. Как они бегут впереди. Как поворачиваются: