Разбивая волны

Потом она почувствовала его губы на виске. Он просто прижался и держал — и от этого прикосновения у неё перехватило дыхание. Скайлар открыла глаза и повернулась. Он смотрел на неё в упор, и она вдруг разглядела крапинки в его радужке — золотистые, мелкие, как искры.

Она потянулась и поцеловала его. Водитель кашлянул — громко, с намёком, — и они отстранились, улыбнувшись друг другу.

— Устала? — спросил он.

— Немного.

Он поцеловал её в макушку, взял её ладонь и переплёл их пальцы. Остаток дороги они молчали.

Такси остановилось у подъезда через двадцать минут. Холден расплатился, и они вышли. Поднялись на этаж.

Дверь открылась только с третьей попытки — ключ заедал, Холден дёргал его и ругался сквозь зубы, а Скайлар стояла рядом, прислонившись к стене, и смотрела, как он воюет с собственным замком. Наконец дверь поддалась, и они вошли в тёмную прихожую.

Свет вспыхнул, и Скайлар зажмурилась. Скинула туфли — одна стукнула о пол и легла на бок — и прошла на кухню, открыла холодильник. Свет изнутри выхватил несколько банок пива, половинку лимона, покрывшуюся тёмной коркой, и банку оливок. На подоконнике стояла пустая бутылка из-под виски — её не выбросили с прошлой недели. Холден стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку.

— У тебя есть что-нибудь перекусить?

— Только пиво. И оливки. Но я бы не рисковал.

— Пиво пойдёт.

Он достал две бутылки, открыл — крышки упали на стол, звякнули. Одну протянул ей. Они сели на диван. Он включил телевизор — шёл старый фильм, чёрно-белый, «В джазе только девушки». Мэрилин Монро пела про бриллианты, звук был приглушён.

Скайлар поджала ноги, отпила пива. От холода заломило зубы. Прижалась к нему плечом. Он обнял её. Через минуту она уже лежала головой у него на коленях. Он убрал прядь с её лба и начал гладить по волосам.

— Холден.

— Что?

— Я тоже тебя люблю.

Рука в её волосах остановилась. Он наклонился и поцеловал её в висок.

— Спасибо, — сказал он почти шёпотом.

Она улыбнулась и закрыла глаза. Через полчаса она спала, уткнувшись лицом в его колени. Он смотрел на неё, не решаясь двинуться. Когда пошли титры, он выключил телевизор, подложил подушку под голову, лёг рядом и обнял её. Она во сне придвинулась ближе.

«Инферно»

Эйвери не заметила, как подошла Джессика. Она смотрела на пятый шот, а шот смотрел на неё, и в какой-то момент между ними возникло лицо Джессики — сверху, вверх ногами, со стороны танцпола.

— Я тебя зову уже полторы минуты, — сказала Джессика.

— Значит, надо было громче.

Джессика села на соседний стул, заказала что-то с лаймом и какое-то время молчала. Бармен с пирсингом в брови протирал стаканы с таким видом, будто видел этот вечер тысячу раз. Наверное, так и было.

— Твоя сестра, — сказала наконец Джессика, — встречается с Холденом Ноксом.

Эйвери выпила шот. Пошло не туда, она закашлялась, и Джессика хлопнула её по спине — сильно, без особой нежности.

— Я знаю, — сказала Эйвери, когда смогла говорить. — Я там была.

— И?

— Он пожал мне руку. — Эйвери засмеялась. — Пожал руку, Джес. Как будто мы не знакомы.

Джессика молчала. На танцполе кто-то придвигался слишком близко к чужой девушке, а девушка отступала. Эйвери смотрела на них.

— Скажи что-нибудь, — попросила Джессика.

— Я любила его. — Эйвери сказала это в стойку. — Вот в чём дело. Я любила его, а он… — Она замолчала. Попробовала снова: — Я думала, это что-то значило. То, что у нас было. Я думала…

Она не нашла конца фразы и оставила её висеть.

Рука Джессики легла на её руку. Эйвери не отстранилась.

— Ладно, — сказала Джессика. — Мы уходим.

— Не хочу домой.

— Думаешь, я тебя домой повезу? Ты разбудишь Скай, начнёшь объяснять — плохо начнёшь, — она заплачет, ты заплачешь, и мне придётся убить вас обеих. — Джессика встала и потянула её за собой. — Поедешь ко мне. У меня есть диван, полбутылки джина и кот, который ненавидит всех. Впишешься.

Эйвери засмеялась.

На улице моросил дождь — не дождь, а взвесь в воздухе, которая скорее висела, чем падала. Эйвери подставила лицо, и капли осели на коже.

— Я не хочу её видеть, — сказала она. — Пока. Не потому, что злюсь. Потому что не знаю, что говорить.

— А что ты хочешь сказать?

— Всё. — Эйвери закрыла глаза. — И ничего. И хочу её встряхнуть. И хочу обнять. И хочу сказать, что он сделает с ней то же, что со мной, и хочу ошибаться. И хочу — Она остановилась. — Я пьяная.

— Ты пьяная, — согласилась Джессика. — Садись в машину.

Эйвери села. Дождь усилился, забарабанил по крыше. Когда машина свернула на мост, Эйвери сказала в стекло:

— Она не знает. Вот что хуже всего. Она не знает, и я не могу ей сказать, потому что если скажу — она возненавидит меня, а если не скажу — она всё равно узнает, и в любом случае…

— В любом случае, — сказала Джессика, — ты не решаешь это сегодня.

Эйвери не ответила. Дождь стучал по крыше, по стеклу. Где-то на полпути она закрыла глаза и уснула.

Воскресенье, утро. Квартира Джессики

Эйвери проснулась от сухости во рту. Потолок над ней был чужой — Джессики. Пахло ванилью, и от этого запаха мутило сильнее, чем от текилы, которая, судя по привкусу, всё ещё сидела в горле.

Плед сполз на пол. На ней была футболка — чёрная, с надписью «Inferno» на груди, длинная, до середины бедра. Память возвращалась кусками, и все они были паршивые: лифт не работал, она держалась за перила, а на третьем этаже чуть не рассталась с пятью шотами прямо на площадке. Джессика ругалась на управляющую компанию.

Молния на платье, кажется, так и не поддалась — ткань треснула где-то у лопаток. Вода была холодная, это она помнила точно. И полотенце пахло лавандой.

Телефон лежал на столике экраном вниз. Пропущенные от Скайлар.

Из кухни донеслось звяканье. Эйвери села, и комната качнулась; пришлось подождать, пока она встанет на место.

— Ты как? — Джессика появилась в дверях с двумя кружками.

— Как будто вывернули и забыли набить обратно.

— Кофе. — Кружка опустилась на столик. — И не смотри так. Я не спрашиваю, что ты собираешься делать. Я спрашиваю, будешь ли ты есть.

За окном было серо. Эйвери взяла кружку двумя руками и обнаружила, что пальцы всё ещё немного дрожат.

Утро. Квартира Холдена

Скайлар проснулась от слишком яркого света. Шторы остались наполовину отдёрнутыми, и утреннее солнце настойчиво пробивалось сквозь стекло, ложась ей прямо на лицо. Она зажмурилась, отвернулась, перевернулась на другой бок. Открыла глаза.

Его сторона кровати пустовала. Подушка хранила вмятину, одеяло сбилось к краю. С кухни доносилось шкворчание, звяканье посуды, шаги. И негромкое, с чувством произнесённое «блядь».

Скайлар села. Длинная прядь прилипла к губе; она убрала её и посмотрела на тумбочку. Телефон, стакан воды, часы. «Патек Филипп». Она сделала глоток — вода оказалась прохладной — и поставила стакан на место.

Эйвери не отвечала. Скайлар звонила ей ночью — из такси, потом из квартиры, потом уже из постели, глядя в потолок. Писала сообщения. Ни одного ответа.

Она поднялась. Подошла к его шкафу, распахнула дверцу. Рубашки висели рядами, джинсы лежали стопкой, футболки — аккуратными квадратами. Она вытянула белую рубашку — мятую, с едва заметным винным пятном на рукаве. Надела через голову. Ткань легла почти до колен. Скайлар закатала рукава до локтя и провела пальцами по вороту. Рубашка пахла им: мятой, сандалом и чуть-чуть табаком.

Она прошла по коридору босиком. Пол холодил ступни. Задела плечом дверной косяк, зашипела сквозь зубы. На кухне тихо засмеялись.

Он стоял у плиты спиной к ней. Босой, в штанах, с влажными волосами. Перед ним шипела сковородка. На столе ждали тосты, нарезанные помидоры, сыр, кофе в турке и две чашки.

— Доброе утро, — сказала она, задержавшись в дверном проёме.

Он обернулся. Улыбнулся.

— Доброе.

Скайлар подошла, встала позади, положила ладони ему на спину. Он откинулся на неё, повернул голову и поцеловал в висок.

— Ты не умеешь готовить, — сказала она ему в плечо.

— Учусь.

— Сейчас сгорит.

Он взглянул на сковородку. Яичница потемнела по краям.

— Чёрт.

Он снял сковородку с огня, перевернул яичницу на тарелку. Кусок съехал к краю и повис. Он поддел его вилкой. Получилось. Поставил тарелку перед ней. Скайлар села на барный стул и поджала ноги.

— Спасибо, — сказала она. — Пахнет хорошо.

— Врёшь.

— Немного.

Он сел напротив, налил кофе, добавил молоко. Она обхватила чашку двумя руками и сделала глоток. Горячий, крепкий, с мягкой молочной пенкой.

— Спасибо, — повторила она.

— Не за что.

— Есть за что. — Она опустила чашку. — За то, что встал раньше. За яичницу. За кофе. За то, что… — Она замолчала, провела пальцем по краю чашки. — За то, что ты есть.

Он потянулся через стол, взял её руку, поднёс к губам и поцеловал.

— Я не привык к такому, — сказал он. — Но я стараюсь. — Помолчал. — Переживаю, что если что-то сделаю не так — ты уйдёшь.

Она перевернула ладонь и переплела свои пальцы с его.

— Я никуда не денусь, — сказала она. — Если ты сам не прогонишь.

— Никогда.

Он потянул её к себе через стол. Она привстала, опершись локтями. Поцелуй длился секунду, две, пять, десять. Потом она мягко отстранилась и посмотрела ему в глаза.

— Яичница остынет, — прошептала она.

— Пусть.

Он встал, обошёл стол и поднял её со стула. Она охнула, обвила его шею руками; ноги оторвались от пола. Он отнёс её к окну и посадил на подоконник. Солнце било сквозь стекло — тёплое, слепящее. Она зажмурилась. Он поцеловал её в шею, провёл носом по скуле. Она запрокинула голову. Его ладони лежали на её бёдрах под тканью рубашки, её пальцы запутались в его волосах. Он целовал медленно, не торопясь.

Она потянулась к его штанам. Он накрыл её руку своей, остановил.

— Скай, давай просто полежим вместе?

Он наклонился и поцеловал её в лоб.

— Я хочу, чтобы мы никуда не спешили сегодня. Чтобы я мог смотреть на тебя. Обнимать. Целовать.

Она сглотнула. Прижалась щекой к его ладони.

— Ладно, — прошептала она. — Ладно.

Он улыбнулся, подхватил её на руки, отнёс на диван в гостиной и опустил на подушки. Лёг рядом. Они лежали лицом к лицу, переплетённые; её ноги между его ног, его ладонь у неё на пояснице. Она гладила его по щеке. Он закрыл глаза.

— Я люблю тебя, — сказала она тихо.

Он открыл глаза и посмотрел на неё.

— Я тебя тоже, — сказал он. — Очень.

Они лежали долго. Солнце поднималось выше, и комната постепенно наполнялась тёплым, ленивым светом.

Потом на кухне зазвонил телефон. Резко, громко, разрывая тишину. Он поморщился, но не пошевелился. Телефон продолжал звонить.

— Возьми, — сказала она. — Вдруг что-то важное.

Он вздохнул, встал и прошёл на кухню. Из гостиной доносились его короткие ответы: «да», «когда», «сколько», «пришлите курьера через час», «нет, я сам подъеду». Потом стало тихо. Он вернулся, сел на край дивана, потёр лицо ладонями.

— Что? — спросила она.

— Из «Инферно». — Он опустил руки. — Поставка зависла. Таможня тормозит документы на партию, которая должна была прийти ещё в пятницу. Лиам не может. Нужно подъехать, подписать, забрать бумаги у курьера. Без меня не начнут.

Она села, подтянула колени к груди.

— Сейчас?

— Да. — Он посмотрел на неё. — Прости.

— За что?

— Я хотел… — Он провёл ладонью по волосам. — Я хотел отвезти тебя домой. Позавтракать нормально. Провести с тобой день.

— Холден.

— Что?

— Иди, — сказала она. — Дела есть дела.

— Я вызову тебе такси. — Он достал телефон. — Через пятнадцать минут будет.

— Ладно.

— Успеешь собраться?

— Да.

Она встала и прошла в спальню. Подняла с пола платье — мятое. Приложила к себе, посмотрела, отложила. Вернулась в кухню и остановилась в дверях. Он уже был в джинсах и чёрной футболке, в руках — ключи от машины.

— Холден, мне… не во что переодеться. — Она повела плечом, одёрнула его рубашку. — Платье мятое.

Он подошёл, остановился перед ней. Поправил воротник, застегнул верхнюю пуговицу — медленно, глядя ей в глаза. Потом вторую. Третью.

— Можешь поехать в моей рубашке.

— Через весь город?

— А что такого? — Он наклонился и поцеловал её в лоб. — Ты в ней красивая.

Она закатила глаза, но улыбнулась. Подняла туфли, сунула маску в маленькую сумку, оставшуюся у порога со вчерашнего вечера.

— Я готова, — сказала она.

Он взял её за руку, переплёл пальцы и вывел из квартиры. В лифте не отпускал: прижимал к стенке, целовал в висок, в щёку, в уголок губ.

На улице ждало такси. Жёлтое, с шашечками. Водитель сидел в телефоне.

— Адрес? — спросил он, не оборачиваясь.

— Университетский квартал, — сказала она. — Дом семь.

Холден стоял у открытой двери, смотрел на неё. Потом наклонился и поцеловал в губы. Она положила ладонь ему на щёку, провела большим пальцем по скуле.

— Я позвоню, — сказал он.

— Буду ждать.

День. Дом Ридов

Скайлар вошла в кухню и первым делом выключила плиту — сковородка успела почернеть по краю, масло чадило. Окно она открыла, но дым уже расползся под потолком.

Эйвери сидела за столом, не оборачиваясь. Перед ней стояла кружка, поверхность кофе подёрнулась плёнкой. Телефон лежал экраном вниз, рядом — зажигалка, которой в доме Ридов не пользовались.

Скайлар села напротив, пододвинула стул. Ножка скрипнула по линолеуму, Эйвери даже не подняла головы. Крутила кольцо на среднем пальце — серебро постукивало о стол.

— Привет, Эйви.

— Привет.

— Ты чего такая загадочная?

— Не выспалась.

Скайлар взяла со стола зажигалку, повертела, положила на место. Эйвери наконец подняла глаза — красные, с припухшими веками.

— Что происходит?

— Ничего.

— На балу ты ушла и ничего не сказала.

— Не хотела говорить.

— О чём?

Эйвери отодвинула кружку — та проехалась по столу, оставив мокрый след. Плёнка на кофе лопнула.

— О Холдене.

Скайлар замерла.

— В каком смысле?

— В прямом. — Эйвери смотрела на неё, не мигая. — Мы спали. Несколько месяцев назад.

Скайлар открыла рот, закрыла. Посмотрела на окно, на дым, который выползал в форточку, потом обратно на сестру.

— Я не знала, что вы с ним… вместе. Пока не увидела на балу.

— Почему ты сразу не сказала?

— Потому что не знала как. И потому что он тебе не подходит.

Скайлар коротко выдохнула через нос — почти смешок.

— Что значит «не подходит»?

— То и значит. Он из семьи, где всё решают деньги. Ты — из семьи, где всё решает имя. И эти два мира... они не пересекаются, Скай. Никогда. Вы даже ссориться будете на разных языках.

— Ты серьёзно сейчас? — Скайлар откинулась на спинку. — Ты спала с ним и теперь рассказываешь мне про семьи?

— Я рассказываю тебе, какой он. — Голос Эйвери стал ровнее. — Он тебя использует. Как использовал меня. И тех, кто был до меня.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я через это прошла. — Эйвери подалась ещё ближе. — Он холодный. Он не умеет любить. Он…

— Это не тебе решать.

— Скай…

— Это не тебе решать, — повторила Скайлар тише. — Ты спала с ним. Ты знала, на что шла. А я его люблю.

— Любить — не значит быть с кем попало.

— Кого ты называешь «кем попало»?

— Его.

— Он мой парень.

— Он мой бывший.

Скайлар встала. Стул отъехал назад, задел стену, стена отозвалась глухим стуком. Она прошла к плите, вернулась, снова села — руки не находили места.

— Я спала с ним, — Эйвери говорила тише. — Я, блядь, не один месяц спала с ним, Скай. А он... он даже не посмотрел на меня, когда мы встретились на балу. Ни взгляда. Ни кивка. Ты думаешь, что с тобой по-другому будет?

— Эйв…

— Я не прошу тебя его бросать. — Эйвери подняла руку. — И рыдать перед тобой не буду. Я просто хочу, чтобы ты знала, кто он. Пока не поздно.

— Поздно для чего?

— Для всего.

Скайлар посмотрела на свой браслет. Эйвери перехватила взгляд.

— Он тебе его подарил?

— Да.

— И ты думаешь, это что-то значит.

— Я думаю, что значит.

— Он входит, получает что хочет и выходит. А ты остаёшься с серебром на руке и думаешь, что это навсегда.

Скайлар сжала браслет — металл впился в кожу. Она разжала пальцы, положила руку на стол.

— Хватит.

— Скай…

— Хватит. — Она подняла глаза. — Я знаю, что ты чувствуешь. Но я — не ты. И решать за меня ты не будешь.

— Я не решаю. Я предупреждаю.

— О чём?

— О том, что ты делаешь ошибку.

Скайлар выдержала паузу — длинную, такую, что Эйвери успела дважды прокрутить кольцо.

— Я люблю его.

Эйвери не шевельнулась. Только пальцы на кольце остановились.

— Я тоже его люблю, — сказала она. — И именно поэтому я не хочу, чтобы ты прошла через то, через что прошла я.

— Так ты мне завидуешь? — Скайлар повысила голос. — Значит, злишься, что выбрал не тебя. И поэтому всё, что со мной, — не по-настоящему. Так?

Эйвери смотрела на неё и молчала. Потом встала, поправила стул, хотя он стоял ровно.

— Вот увидишь, он тебя ранит.

— Вот и проверим.

Эйвери вышла из кухни. На лестнице скрипнула ступенька — потом хлопнула дверь, и через минуту сверху ударила музыка, громко, так, что в шкафу зазвенели рюмки.

Скайлар посидела, глядя на остывшую кружку. Встала, закрыла форточку — дым уже вышел, — и достала телефон.

«Мне нужно с тобой поговорить. Сегодня. Вечером».

Отправила. Положила телефон на стол экраном вверх. Экран погас, потом загорелся.

«Приеду в семь».

Она посмотрела на браслет, повернула его застёжкой вперёд и пошла наверх — выключать музыку.

Вечер

Скайлар вышла на крыльцо. Машина стояла у бордюра, дворники уже работали, хотя дождь только начинался. Холден ждал у водительской двери, руки в карманах, пиджак расстёгнут. Увидел её — выпрямился, но с места не сошёл.

Она спустилась по ступенькам. Он обнял её — привычно, крепко, — и она уткнулась носом в его шею, в мяту и сандал, которые уже начали смешиваться с запахом мокрого асфальта.

— Ты какая-то напряжённая.

— Поговорили с Эйвери.

Руки на её спине не двинулись. Он отстранился на полшага, посмотрел в лицо.

— Что она сказала?

— Рассказала про вас.

Ветер швырнул им под ноги горсть мокрых листьев, и один прилип к его ботинку. Холден не посмотрел вниз.

— Почему ты не сказал? — спросила она.

— Не думал, что это важно.

— Не важно? — Скайлар коротко усмехнулась, ткнула его пальцем в грудь. — Она моя сестра. Мы в одной комнате живём. Я каждое утро вижу её лицо. И ты не думал, что это важно?

— Скай… Это было до тебя.

— И что? Ты должен был сказать.

— Может быть. — Он взял её за руку. — Но это ничего не меняет.

— Меняет.

— Что?

— Если бы ты сказал сразу, я бы знала. Я бы решала сама. А так я узнаю от неё — в два часа дня, на кухне. Ты понимаешь, как это?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь.

Он отпустил её руку, провёл ладонью по волосам — назад, к затылку, — и Скайлар вдруг заметила, что у него дрожат пальцы. Она отвела взгляд.

— Скай. — Он сглотнул. — Я люблю тебя.

Она моргнула. Дождь усилился, забарабанил по крыше машины.

— Это не ответ.

— Это всё, что у меня есть. — Он развёл руками и уронил их. — Больше нет ничего.

— Мне мало.

Она развернулась и пошла к крыльцу. Он догнал её, взял за локоть.

— Пусти.

— Сядь в машину. Пожалуйста.

— Не сяду.

— Скай.

— Зачем?

— Затем, что я не хочу, чтобы ты ушла, не выслушав.

— А я не хочу слушать.

— Тогда я не уеду. — Он отпустил её локоть, но не сдвинулся с места. — Буду стоять тут, пока не поговорим.

— О чём? О том, что ты спал с моей сестрой, а теперь говоришь, что любишь меня? Что мне с этим делать?

— Пять минут. — Он открыл заднюю дверь. — Потом сама решишь.

Она посмотрела на него, на дверь, на дождь. Выдохнула резко, через нос, и села. Дверь хлопнула. Он обошёл машину, сел за руль, положил руки на руль и не сразу завёл мотор.

— Я не знал, что она твоя сестра, — сказал он наконец. — Тогда. Она ничего не говорила, а я не спрашивал. Это не оправдание. Просто так было.

— Удобно.

— Нет. — Он повернул ключ, дворники заработали быстрее. — Не удобно. Я хотел сказать. Каждый раз, когда мы виделись, хотел.

— Что мешало?

— Ты. — Он посмотрел на неё. — Ты мне нравилась так сильно, что я боялся сказать что-то не то. С каждой неделей становилось труднее. А потом я решил, что уже поздно.

— Поздно, — повторила она. — Прекрасно.

— Скай…

— Помолчи. — Она закрыла глаза и откинулась на спинку. — Дай минуту.

Он замолчал. Дождь стучал по крыше, дворники шуршали — вжик, вжик, — и в салоне пахло кожей и его одеколоном, и от этого запаха у неё защипало в глазах. Она открыла глаза — мокрые, — и уставилась в лобовое.

— Ты любил её?

— Нет.

— А что это было?

— Ничего. — Он помолчал. — Просто секс. Она пришла сама. Предложила сама. Я не отказался. Это всё. Я не придавал значения нашим… встречам. Сейчас в моей голове только ты. Как ты кусаешь губу, когда злишься. Как ты пахнешь. Как дышишь, когда засыпаешь. Вот это — помню.

Скайлар закусила губу и отпустила.

— Скажи мне, что она — прошлое.

Он взял её руку, поднёс к губам, поцеловал костяшки — одну, вторую, — и поднял глаза.

— Она прошлое. Ты — настоящее.

Скайлар смотрела на него, и слёзы текли сами. Потом схватила его за ворот рубашки, притянула через подлокотник и поцеловала — жадно, зло, так, что он охнул и задел локтём руль. Он перехватил её лицо ладонями, мокрое от слёз, вытер большими пальцами, поцеловал в нос и взял её за руку.

— Ладно, — сказала она.

— Ладно?

— Поехали.

— Куда?

— К тебе. — Она сжала его пальцы. — Мне нужно... — Она не договорила, просто сжала крепче.

Он посмотрел на неё, потом кивнул, выпрямился за рулём и включил передачу. Скайлар прижалась к его плечу, и он обнял её одной рукой, другой держа руль, и так они и поехали — медленно, потому что дождь заливал стекло, а отпускать её не хотелось.

Понедельник, утро. Кампус

Понедельник начался с лужи у главного входа — ночью шёл дождь, и дорожка ещё блестела. Скайлар обошла воду, не отпуская руки Холдена, и он придержал её за локоть.

У стеклянных дверей они остановились. Он поцеловал её — коротко, но достаточно, чтобы кто-то за спиной присвистнул. Щелчок. Потом ещё один. Скайлар услышала их раньше, чем увидела, — два коротких сухих звука. Она отстранилась от Холдена и оглянулась.

Девушка с картонным стаканом кофе стояла в двух шагах и смотрела в телефон, большой палец завис над экраном. За её спиной трое парней у урны перестали переговариваться и тоже смотрели — один с ухмылкой, другой с любопытством, третий просто потому, что смотрели остальные.

— Это Нокс?

— С кем это он?

— С биофака, кажется.

Холден не обернулся. Он притянул Скайлар обратно и положил ладонь ей на поясницу.

— Пусть смотрят, — сказал он.

— Холден.

— Пусть привыкают.

Он поцеловал её в висок, и она прижалась к нему, чувствуя, как под его ладонью на её плече собирается тепло.

Тео стоял на втором этаже библиотеки с тележкой книг, которые надо было расставить по полкам, — анатомия, физиология, что-то ещё с потёртыми корешками. Он как раз поднял очередную, когда они появились за окном.

Холден держал её за руку, и она смеялась, запрокинув голову, а он поцеловал её в висок, и она прижалась ближе.

Тео опустил книгу обратно на тележку и отошёл от окна. Ударил кулаком в стену, посмотрел на костяшки: кожа лопнула, выступила кровь. Он вытер её о джинсы.

— Тео? — донеслось от лестницы. — Ты там?

— Да, — сказал он, не оборачиваясь. — Сейчас.

Днём, между парами, телефон Холдена завибрировал в кармане. Он достал его и посмотрел на экран. Челюсть у него дёрнулась — один раз, коротко.

«Приезжай. Сейчас».

Он убрал телефон в карман. Написал Скайлар уже из машины: «Прости. Отец попросил приехать. Не смогу отвезти тебя домой. Вечером позвоню».

Ответ пришёл через минуту: «Хорошо».

Особняк стоял в конце длинной аллеи, и гравий хрустел под колёсами. Холден припарковался у бокового входа — не у парадного, там стояла чужая машина, — и вошёл через кухню.

Кабинет отца был на втором этаже. Холден поднялся по лестнице. В доме было тихо — только часы в холле тикали, большие, напольные.