Род Верицких #2. Корпус наследников

Ни один из троих не был мне ни другом, ни союзником. Сидеть рядом со мной им уже стоило дороже, чем вчера.

Ляпин дочитал лист и ушёл. После этого началось обыкновенное утро: перекличка, объявления по работам, кто-то жаловался на дрова. Я слушал вполуха, и руки с места не двинул.

Заходы глаз стали реже.

Я засёк по часам за спиной у двери. Первые четверть часа они шли постоянно, потом стали приходить через раз, а к половине девятого прекратились почти совсем.

Так и должно было выйти. Новый человек в комнате занимателен, пока он новый. Ничего не произошло, никто не встал, никто не возразил, никого не ударили. Смотреть на тихого скучно, и зал переключился на дрова.

Я подождал ещё немного, чтобы наверняка.

Потом поднял глаза. И увидел, что вижу всё.

Стена за спиной, окно сбоку, весь зал впереди. Ко мне спиной — три четверти зала. Лицом — никто.

Меня самого отсюда почти не видно: я в тени простенка, и окно за плечом слепит того, кто станет смотреть сюда с середины.

Я посидел с этим немного.

Место осталось скверным. Ни один из этих расчётов не делает доску шире. Стена от них не теплеет, и прибавка в списке не укорачивается. Понижение никуда не денется и будет мне стоить дорого.

Но платить за него я уже начал, и брать за свои деньги нечего, кроме вида.

Правая к этому часу ныла уже до локтя, и мокрая полоса на спине дошла до пояса.

Половина девятого. Скамьи начали двигать, зал пошёл в работы.

Я сидел и смотрел, как они выходят.

День ушёл на дрова и на цейхгауз. Считать там было нечего: носишь и складываешь.

Трапезная наполняется к ужину дважды: сперва скамьями, потом посудой.

Скамьи двигают все разом, и стук идёт от двери к стене волной. Потом вносят вёдра, и звон перебивает всё остальное. Пахнет кашей и мокрой шерстью. Днём был дождь. Сушилен на полтораста человек не напасёшься.

Вечер у меня был один, и я это знал ещё утром. Завтра меня или пересадят, или ко мне привыкнут. Пересадят — потеряю точку. Привыкнут — станут при мне говорить иначе. Тогда порядок переменится прямо под рукой.

Снимать надо было сегодня.

Мест тут никто не объявляет. Ляпин в трапезную не ходит, листа с фамилиями на входе нет, столы стоят по-другому и скамьи у всех одинаковые. С порога кажется, что садятся кто где.

Входят не толпой.

Первыми идут те, кто сидел утром у двери. За ними середина. Потом мы. Порядок никто не объявляет и никто его не нарушает. В дверях узко, и всё решается там: кто шагнул, кто придержал шаг, кто отступил на полшага и пропустил.

Я встал последним и смотрел из хвоста. В зале места читали по листу. Тут листа нет, а идут в том же порядке.

Артемий Ланской вошёл третьим.

В дверях он придержал шаг и пропустил вперёд сутулого человека со второго стола. Пропустил без слов, просто отступил и подождал. Сутулый прошёл, не поблагодарив, и сел.

Я это отметил и пошёл дальше. За едой говорят мало и в основном о работах. Слушать легче, чем смотреть: голоса идут поверх звона, и половину трапезной слышно с моего конца лучше, чем видно.

Обращения я считал по трём разрядам.

Полным именем с отчеством называли шестерых. Просто фамилией — почти всех. Через дом — «Тучков-то ваш», «от Сомовых сказали» — четверых. Все четверо из домов, которые я утром записал в малые.

Тучкова звали то так, то этак. Сел он и здесь третьим от прохода, как ему объявили утром. Никто ему этого не велел. Но человек с первого стола назвал его по имени и отчеству. И придержал перед ним локоть, проходя. С третьим столом так не разговаривают.

Мирон Тучков при этом сжался.

Ему это не понравилось. Он ответил в одно слово и опустил глаза в миску. Вежливость эта обходилась ему чем-то дорого.

Каша была горячая, и обжёгся я в третий раз за два дня.

После ужина у нас полчаса до отбоя. Я вернулся в комнату первым, сел на койку и вынул лист.

Столбцы легли сами. Слева фамилия, дальше дом, дальше стол и место. Потом — кто кому уступил в дверях. Потом — как звали и кто звал. Так я расчерчивал доступы в прошлой работе. Надо было понять, кто кем распоряжается в действительности. По бумаге это видно не всегда.

Разница только в том, что там мне давали выгрузку, а тут я сам себе выгрузка.

Писал я мелко и без слов, одними знаками.

Первый столбец сошёлся легко: дома по величине я знал ещё из дома, с листов Матвея. Второй тоже: столы объявлены вслух при всех, и тут спорить не с чем.

Третий столбец идти отказался. По столам старшинство выходило одно. По поклонам и обращениям — другое. Совпадало почти везде, и это почти было важнее совпадения.

Расходилось в трёх местах.

Ланского объявили первым у двери, а в дверях трапезной он уступает дорогу второму столу. Тучкова объявили к третьему, а зовут его оттуда, откуда зовут равного. Третий — тот сутулый, которого Ланской пропустил. Объявлен он ко второму столу. При выходе его пропускают вперёд все, включая первый.

Я перечитал три строки и не поверил себе. Считал я весь вечер и мог сбиться где угодно. Дверь узкая, входили быстро. Обращений было много. Сидел я далеко и слышал не всё.

Ошибка счёта — самое вероятное.

Но ошибка счёта ложится россыпью. Сбиваешься в разных местах и по-разному. Тогда не сходится в пяти местах и в десяти. У меня не сошлось в трёх местах, и только в трёх. И все три в одну сторону: человек сидит ниже, чем с ним обращаются.

Тут свечу и погасили. Служитель прошёл по коридору с колпачком. Огонь он снял во всех комнатах подряд, не заглядывая и не спрашивая. Я успел дописать до середины последнего столбца.

Лист я сложил вчетверо и сунул под рубаху. Убирать его в темноте было некуда.

В темноте оставалось думать про эти три места.

Либо я сбился трижды подряд и трижды в одну сторону, чего не бывает.

Либо столы им объявили одни, а старшинство у них другое, и кто-то про это знал, когда сводил лист.

Лежать с этим до утра я не стал.

Проверять было не у кого, кроме того, кто читал лист. Ночь тут стоит дешевле дня: днём каждый шаг виден залу, а ночью в коридоре пусто.

Я встал и вышел. После отбоя вопросов не задают. Зато запрета ходить по коридору нет ни в одной бумаге, а бумаги я тут уже читал.

Ляпин обходит кладовые последним. Это я знал с вечера: связку слышно через две двери. Ключей на ней десятка полтора, и он их не придерживает.

Я вышел на звук и пошёл ему навстречу.

Табаком от него пахло чужим. Дома Матвей курил кислый и дешёвый. Этот был сладковатый. Запах стоял в коридоре ещё долго после.

— Никанор Саввич.

Он обернулся вполоборота и не остановился.

— Поздно.

— На минуту. Про сундук.

Сундук был настоящий. В комнате он один и общий. Занят до крышки вещами тех двоих, кто въехал раньше. Мои бумаги вторые сутки лежали под тюфяком, и ещё одну ночь им там лежать не стоило.

— Свой заводите, — сказал Ляпин. — Заводят у столяра, за свои.

— А поставить куда? Комната полна.

— В ногах поставите. У всех в ногах.

Он говорил на ходу и ни разу не повернулся целиком. Я шёл сбоку и чуть позади, потому что идти вровень значило бы заставить его выбирать между шагом и разговором.

— Понял, — сказал я. — Спасибо.

Мы прошли так шагов двадцать. Тут и надо было спрашивать, пока разговор кончился на благодарности и никакого нового разговора вроде бы не началось.

— Ещё одно, раз уж. Если место придётся менять — к кому идти?

Он дёрнул связкой.

— К Дмитрию Осиповичу. Прошение подаёте, он решает.

Первым он назвал Бахметева. Имя вышло у него раньше, чем он договорил.

Я сказал спасибо второй раз за вечер.

Больше я не спросил ничего и отстал на полшага. Отстать иногда полезнее, чем спросить. Человек, от которого отстали на полшага, договаривает сам, потому что молчание за спиной ему неприятнее вопроса.

Ляпин прошёл шагов пять и сказал, не оборачиваясь:

— Ко мне с этим не ходите. Я по листу читаю. Лист приносят.

Шаги у него не сбились, но связка перестала звенеть: он взял её в горсть.

Про то, кто приносит, он не сказал. Я не спросил.

— Доброй ночи, Никанор Саввич.

— Доброй.

Он свернул к кладовой и загремел ключами, подбирая нужный. Подбирал он долго, дольше, чем подбирал бы в первый раз, и я успел уйти за угол прежде, чем замок открылся.

В темноте я постоял и разложил услышанное.

Сундук заводят у столяра, ставят в ногах. Это полный ответ: место, человек, способ. Проверить можно завтра же.

Прошение о перемене места подают Бахметеву. Тоже полный: имя, должность, порядок.

Про лист ответов было два, и оба в три слова. «Я по листу читаю» и «лист приносят».

Ни имени, ни должности, ни откуда несут. Приносят — это глагол без человека. За два дня я слышал такой глагол трижды: ведётся, предъявляется, приносят. Каждый раз им закрывали одно и то же место.

Ляпин объявляет вслух, и весь зал видит его.

Бахметев решает по прошению, и это знают все, потому что к нему отсылают.

А между объявлением и решением лежит лист, который кто-то сводит. Этого третьего не видно ниоткуда, и Ляпин, у которого ключи от всех кладовых Корпуса, называть его не стал.

Он бы назвал, если бы это было пустое место.

В комнате спал один. Вторая койка стояла пустая.

Тучков лежал лицом к стене и дышал глубоко. Второго не было. Он ушёл после отбоя и ещё не вернулся.

Свечу я зажёг свою, огарок в полпальца. Лист со схемой лежал у меня под рубахой и нагрелся от тела. Я его развернул и перечёл при огарке.

Оставлять эту бумагу было нельзя.

На ней стояли двенадцать фамилий, дома, столы и стрелки между ними. Постороннему объяснить такое не выйдет. Человек, у которого под тюфяком схема с чужими именами и стрелками, ведёт счёт людям. К устройству на новом месте это отношения не имеет.

И под тюфяком её найдут первой. Кружка была на подоконнике, с водой на два пальца. Я подвинул её ближе к свече.

Рвал я мелко, по строке.

Клочок брался за уголок и подносился к огню. Загорался он не сразу: бумага казённая, плотная. Огонь шёл по ней медленно, и ждать приходилось до самых пальцев. Потом остаток падал в кружку и шипел.

Двенадцать фамилий — это вышло двадцать с лишним клочков.

Запах пошёл на третьем. Я его не ждал такого сильного. Горелая бумага пахнет резко, и запах стоит долго. Окно закрыто, человек спит, и деваться этому запаху некуда.

Тучков не проснулся. Дышал он так же.

Я всё-таки открыл створку на ладонь и жёг дальше у щели. На этом ушло ещё минут пять: у щели дуло и огарок гас.

Последний клочок ушёл под воду, и я помешал в кружке пальцем.

Вода стала серой, с чёрными хлопьями. В окно такую не выльешь на глазах. До утра постоит, а утром её вынесут вместе со всем прочим.

Теперь на бумаге у меня не осталось ничего. Это было неправильно. Вечер стоил мне места у стены, мокрой спины и сожжённого часа. Уйти из него с пустыми руками значило заплатить впустую.

Я взял чистый лист и написал три строки.

Не схему. Три вопроса, которые может задать кто угодно на второй день. По ним обо мне не понять ничего.

Первый: у столяра — сундук, поставить в ногах. Второй: прошение о перемене места — Дмитрию Осиповичу Бахметеву, старшему наставнику.

Третий: где записан здешний порядок.

На третьем перо остановилось. Порядок здесь есть, и он работает без сбоев. Кто входит первым, кого зовут по отчеству, кому уступают в дверях, за каким столом сидит человек из малого дома. Всё это соблюдают полтораста человек. Соблюдают не сговариваясь и не глядя друг на друга.

Значит, где-то это записано.

Я перебрал, где именно. В предписании Корпуса нет. В определении Палаты тем более. В книге приписных стоят фамилии и пометки, и порядка старшинства там нет. Устава я не читал. В уставе пишут про часы подъёма и про дрова. Про то, кто кому уступает дорогу в дверях, там не пишут.

Стало быть, записи нет нигде. Я сидел с пером и понимал, что вопрос поставлен криво. Спрашивать надо было, у кого этот порядок в голове.

Такая вещь стоит дорого и денег не стоит вовсе.

Тому, кто её знает, платят не монетой, и он это понимает лучше меня. Значит, придётся искать, чем платить, и торговаться я буду со своего конца скамьи.

Третью строку я оставил без ответа и подчеркнул. В коридоре стукнула дверь, потом вторая, и пошли шаги. Сомов возвращался, не таясь, и по шагу было слышно, что он не трезв.

Я задул огарок и отодвинул кружку в тень.

Он вошёл, постоял в дверях и потянул носом. Постоял он дольше, чем стоят на пороге тёмной комнаты. Потом прошёл к себе, сел на койку и стал разуваться, и ни слова не сказал.

Завтра меня посадят у той же стены.

Место не поменяется ни от чего из сделанного за этот вечер, и я это знал, когда садился. Но теперь я знаю, из чего тут собран порядок, а он не знает, что я это знаю.

С таким запасом я выйду в зал завтра.

Глава 6. Правила без правил

Прошение о разговоре я подал накануне, и приняли его на девятый час.

Писал я его четырьмя строками и переписывать не стал. Просьба указать, где записан порядок, длиннее четырёх строк не бывает. Длиннее её пишут те, кому нужен отказ за форму.

Кабинет оказался в конце верхнего коридора, за низкой дверью.

Печь в нём не топлена. Понял я это с порога, по воздуху. Он стоял такой же, как в коридоре. Пахло старой золой. В комнате, где топят, пахнет иначе.

Дмитрий Осипович Бахметев сидел за столом и что-то дочитывал.

Сесть он не предложил. Стул для посетителя был. Один, у стены, придвинутый к ней вплотную. Придвигать его самому — тот самый жест, о котором потом рассказывают.

Я встал у стола и подождал, пока он дочитает. Часы на стене шли громко. Громче, чем нужно часам там, где разговаривают. За полторы минуты я насчитал девяносто с чем-то ударов. На последнем десятке сбился: он поднял голову.

— Верицкий.

— Родион Андреевич.

— Знаю. Слушаю.

Чернильница у него была закрыта. Медная, с притёртой крышкой, такая же, как у Шибанова. Видно, их выдают из одного места.

За весь разговор он её не открыл.

— Я приехал вне набора, — сказал я. — Порядок Корпуса мне неизвестен. Прошу указать, где он записан.

Он посмотрел на меня и подождал, не прибавлю ли я ещё чего-нибудь.

Я не прибавил.

— Устав в канцелярии, — сказал он. — Подъём, отбой, работы, взыскания.

— Устав я спрошу. Мне нужен порядок для приехавшего вне набора.

— Такого нет.

Сказал он это ровно и без тени неловкости, как называют число.

— Совсем нет или мне не выдают?

— Совсем нет. Набор приходит осенью, и его ведут с первого дня. Вы приехали один и не в срок. Писать порядок под одного человека никто не станет.

Это было правдой. За такую правду держатся охотнее всего: она и верна, и ничего не стоит.

— Тогда по чему мне жить?

— Положено знать самому.

Я помолчал и спросил ещё раз, другими словами.

— Кто мне скажет, чего здесь делать нельзя?

Тут он в первый раз отложил то, что читал.

— Родион Андреевич. Вы спрашиваете об одном второй раз.

— Я спрашиваю о разном.

— Тут это слышат одинаково. — Он положил руки на стол. — Переспросившего записывают неуправляемым. Не я записываю. Оно само складывается и потом вынимается в удобную минуту.

В кабинете стало слышно, как за окном везут по двору что-то на железном ходу.

Он ждал третьего вопроса.

Я его не задал. Третий вопрос у меня был готов и стоил бы дороже двух первых вместе. Про особую книгу употреблений я тут спрашивать не собирался. Но отказ дважды подряд разгоняет: третье просится само. На это, кажется, и был расчёт.

— Благодарю, Дмитрий Осипович.

— Ступайте.

Я вышел и притворил за собой дверь.

В коридоре было теплее, чем в кабинете. Из этого кое-что следовало о том, кто тут сидит по своей воле.

Спрашивать сверху больше нельзя.

Значит, остаётся снизу, а внизу даром не говорят.

В канцелярию я шёл за выпиской, поданной третьего дня.

Двор пришлось пройти наискось, мимо колодца. Вода между плитами стояла со вчерашнего, и обходить её было дольше, чем пройти насквозь. Я прошёл насквозь и намочил сапоги.

Канцелярский коридор длинный и заставлен. Стопки стоят вдоль стены в рост человека и перевязаны накрест. По корешкам видно: лежат не первый год. Проход остаётся шириной в плечо. Разойтись вдвоём можно, только если один прижмётся.

Столов в коридоре четыре, и все четыре заняты.

За первым сидел Шибанов и писал. Меня он увидел, кивнул на «здравствуйте» и опустил голову обратно. Занятого узнаёшь по кивку.

За вторым сидел Илья Руднев. Я его узнал сразу. Хуже в этом коридоре случиться ничего не могло.

Он изменился мало. Те же плечи, вбирающиеся внутрь. То же лицо человека, которому всё время немного холодно. Волосы стали короче, и от этого шея казалась длиннее.

Руки у него были в чернилах по вторую фалангу.

Он прятал их под столом, на коленях, и вынимал только обмакнуть перо. В Палате они были за спиной всё то время, пока он говорил. Тогда я думал, что от холода.

Теперь я видел, что не от холода. В Палате за него поднялся весь его дом, и поднялся против него. Старший брат сказал при всех, что дом к сказанному отношения не имеет, и это легло в бумагу. От человека, за которого сказано такое, отрекаются раз и навсегда.

А он тут, и он считает.

Я замедлил шаг на полшага и тут же выправил. В коридоре были двое служителей. Один стоял у третьего стола и ждал подписи. Второй шёл мне навстречу с папками и прижался к стопкам, пропуская.

При них поздороваться значило назвать.

Я прошёл мимо второго стола, не поворачивая головы. Илья на меня не посмотрел. Перо у него не сбилось, и строка не дрогнула, и это значило, что он меня тоже узнал и решил раньше меня.

Выписку мне выдали за четыре минуты. Строка целиком, как обещал Шибанов, с уточнением про родовую печать в хвосте. Я сложил её вчетверо и убрал. Радости от неё было меньше, чем я рассчитывал два дня назад: бумага, полученная в срок, перестаёт быть победой.

Дальше я ушёл во двор и ждал час.

Час — это тот срок, за который в казённом доме меняется всё. Служители расходятся на обед, посетители уносят своё, коридор пустеет. Считать я это не считал: просто сидел на бревне у поленницы и смотрел на дверь канцелярии.

За час из неё вышли семеро и вошли двое. Обратно я пошёл, когда со двора потянуло кухней. В коридоре было пусто, только у дальнего окна кто-то возился со ставней, и по звуку выходило, что он там надолго.

Третий стол пустой. Четвёртый пустой.

Шибанова за первым не было. За вторым сидел Илья и считал по книге, ведя пальцем по столбцу.

Я подошёл и встал сбоку, чтобы не загораживать ему свет.

Он дописал число, положил перо и выпрямился. И только тогда поднял глаза.

— Родион Андреевич.

— Илья Петрович.

Больше он ничего не сказал. О Палате разговора не будет: это стало видно по паузе.

Он посмотрел мимо меня, в конец коридора, туда, где возились со ставней. Посчитал что-то про себя. Потом положил обе руки на книгу, ладонями вниз. Только тут стало видно, насколько они у него в чернилах.

— Не подходите ко мне при людях, — сказал он.

Ни «здравствуйте», ни «как вы здесь». Первое, что он сказал мне со дня Палаты, было условие.

— Хорошо.

— И по имени вслух не называйте.

Как он попал сюда за семнадцать дней, я не спросил. Человек, который начинает с двух условий, на третий вопрос не ответит, а спросить можно один раз. Вопрос я оставил при себе и записал вечером отдельной строкой, без догадок.

— Хорошо.

Он подождал, не прибавлю ли я вопроса.

Вопрос у меня был, и не один. Но условие он ещё не договорил. Перебить сейчас значило заплатить дважды.

— Что вам нужно? — спросил он.

Отвечать в коридоре он не стал.

Встал, закрыл книгу и взял её под мышку. Пошёл вглубь, мимо третьего стола, к низкой двери без таблички. Я досчитал до двадцати и пошёл следом.

Дверь он оставил притворённой на палец. За ней кладовая: полки, мешки, весы с гирями на верхней полке. Свет идёт через щель над притолокой. Его хватает увидеть, где стоит другой, и не больше.

Пахнет мышами и мукой.

Илья встал у полок, лицом к ним. Я встал у стены, лицом к двери. Он говорил в полки, я в дверь, и ни один не повернулся.

— Говорите тихо, — сказал он. — Тут слышно из-за стены.

— Мне нужен здешний порядок.

— Устав в канцелярии.

— Устав я возьму сам. Мне нужно другое.

Он подождал. Ждал он умело: не понукая и не помогая.

— Мне нужно то, чего в уставе нет, — сказал я. — Кто с кем говорит первым. Кому можно поправить. Кого не переспрашивают. Всё, за что здесь наказывают без бумаги.

— Зачем вам?

— Затем, что меня уже записали приписанным и посадили у стены. Второй раз я хочу знать заранее.

Он переставил гирю на весах и поставил обратно.

— Я вам это скажу.

— Сколько?

— Денег не надо.

Тут я пожалел, что стою лицом к двери. Отказавшийся от денег берёт дороже. Это верно везде, и в казённых домах особенно. Но торговаться сейчас значило показать, что платить я не готов. Я был готов.

— Называйте.

— Три условия, — сказал он. — Первое. Вы не подходите ко мне при людях. Никогда, ни по какому поводу, даже если повод хорош.

— Принято.

— Второе. Вы не называете меня по имени вслух. Ни в разговоре, ни в просьбе, ни в жалобе. Если вас спросят, откуда вы знаете порядок, вы отвечаете, что видели сами.

— Принято.

— Третье. — Он замолчал и переставил гирю обратно. — Вы не ссылаетесь на меня ни при каких обстоятельствах. Ни перед наставником, ни перед Палатой, ни перед вашим домом. Даже если я к тому времени умру.

За стеной кто-то прошёл по коридору и остановился.

Мы оба стояли и ждали, пока он пойдёт дальше. Он пошёл дальше через полминуты.

— Есть четвёртое? — спросил я.

— Есть. Только это уже не условие. Объяснение. Я говорю вам это не из благодарности.

— Я и не думал.

— Думали. — Голос у него не переменился. — В Палате я поднялся сам. Вы мне ничего не платили и ничего не обещали. Но я тогда взял с вас лист и унёс его к себе, и это была услуга, и она числится. Сегодня я её отдаю.

Он повернул голову на четверть, не досматривая до меня.

— Отдаю целиком. Второго раза не будет. Если вас начнут бить, я не встану.

— Понял.

— Не поняли. — Он опять смотрел в полки. — Вы ответите «встану за него», когда придёт время. У вас это на лице с той минуты, как вы меня узнали. Нет. Вы не встанете. Это и есть цена.

Мука за его спиной пахла тепло и сладко, а холод от пола шёл в ноги.

Я подумал столько, сколько думают о том, что уже решено.

Отказаться я мог. Тогда я не получил бы правил и получил бы Илью, за которого можно вступиться и который через месяц вылетит отсюда вместе со мной. Купить и промолчать — значит однажды стоять и считать чужие плиты под ногами.

Дом стоит на сроке до четвёртого числа, и в доме сидит Варвара, у которой моя доверенность.

— Повторяю вслух, — сказал я. — При людях не подхожу, по имени не называю, не ссылаюсь ни перед кем и ни при каких обстоятельствах, включая ваш случай. Счёт за Палату закрыт сегодня, второго раза нет. Если вас начнут бить, я не встану.

Он слушал, не перебивая, до последнего слова.

— Так, — сказал он.

— Принято.

За стеной опять пошли шаги, и в этот раз не остановились.

Полминуты он слушал коридор, прежде чем начать.

Считал он их по себе, губами не шевеля. Начал, когда за стеной стало пусто.

— Первое. Здороваются первыми снизу вверх, а спрашивают сверху вниз.

Я повторил своими словами:

— Кланяюсь я, а спрашивают меня.

— Вы поняли наполовину. Спрашивать вправе тот, кто выше. Если спросили вы, вы этим заявили, что выше. За такое не наказывают, за такое отвечают.

Я переложил это ещё раз и повторил.

— Значит, всякий мой вопрос читается как притязание. И платить придётся за самый вопрос, ответ тут ни при чём.

— Так.

Второе он дал сразу, не дожидаясь.

— Свидетель. Если при вас что-то случилось и вас позвали, вы говорите. Без зова молчите. Приписанный свидетелем не бывает вовсе. Наследник малого дома бывает, но его слово идёт после слов большого.

— То есть меня позовут только тогда, когда моё слово кому-то выгодно.

— Или когда нужно, чтобы вы его при всех не сказали.

Тут я переспросил, и переспросить стоило.

— Как это делается?

— Вас зовут, спрашивают о мелочи и отпускают. Вы позваны и отвечены. Второй раз по тому же случаю не зовут.

Голос у него шёл на одной высоте, без ударений. Слова ложились одно за другим, готовые.

Проговаривал он это раньше, и не однажды.