Род Верицких #2. Корпус наследников

Алиса Морина

Род Верицких #2. Корпус наследников

Глава 1. Десять дней печати

Опись Матвей принёс в восьмом часу. В комнате не топлено. Понял я это по бумаге. Она была холодная, как со двора.

— Проверяющий назначен, — сказал Матвей. — Кто именно, не написано. Опись подавать готовой.

Он положил лист и отступил на шаг. Стоял прямо, руки по швам. Опись я придвинул к себе.

Опись была на полторы страницы и писана Варварой. Почерк её я узнаю теперь издали. Она пишет без нажима и не отрывает пера в середине слова. Расходу за десять дней вышло сорок один рубль с копейками. Дрова, свечи, кузнец, подковы, ось.

Ось меня остановила.

— Какая ось?

— К телеге. Треснула.

— Записана как новая.

— Она и новая. Старую не чинили. Старую выбросили.

Я подчеркнул строку и пошёл дальше. Больше в описи не было ничего. Столько за десять суток. Это дом, который стоит и уже не живёт.

Заверять опись мне не хотелось. За эти десять дней я брался за печать четыре раза, и все четыре раза выходило одинаково.

Я снял чехол. Печать легла в ладонь тяжелее, чем помнилась. Правая кисть с того дня не разгибается до конца. Прижал, придерживая правую кисть левой рукой, как показывал Глеб. Досчитал до трёх.

Холод пошёл под рёбра раньше, чем сел оттиск. Он всегда идёт первым и всегда одинаково. Сначала под рёбрами, потом в кисть. К четвёртому разу я перестал ждать другого. Оттиск вышел чистый.

— Матвей Савельевич. Книгу.

Он принёс её сразу. Держал под рукой, значит. Книга была казённая, в четверть листа. Заголовок печатный, графы тоже. Пахла клеем. Такие в лавке не продают, такие рассылают.

— Откуда?

— Из Палаты. Третьего дня, с формой.

Форму я прочёл стоя. Всякое употребление печати теперь вносится в книгу и предъявляется по требованию. Ниже шли графы: число, предмет, основание, лицо, при ком совершено, отметка о предъявлении.

— Пиши, — сказал я. — Число. Опись расходов. Условие первое.

Матвей не тронул пера.

— Тут ещё три графы.

— Три графы лишние.

— Графы не мои, Родион Андреевич. Они печатные.

Я хотел ответить и не ответил.

Прав он был не из упрямства. Пустую графу в казённой бумаге кто-нибудь прочтёт как вопрос и задаст его в удобную себе минуту. Такие пропуски находят первыми: искать в них дёшево.

— Пиши все шесть.

Он сел и стал писать. Писал медленно, буквы ставил отдельно. Я смотрел на строку и считал, что из неё вынут.

Дом заверил расход. Заверил сам, без опекуна, и это в нашу пользу. Сумма — сорок с небольшим, то есть дом жив и беден. При ком совершено — при управляющем. Свидетель домашний, то есть слабый. Отметка о предъявлении пустая.

Пять граф работали на нас. Шестая ждала.

— Матвей Савельевич.

— Да.

— Кто эту книгу будет читать?

Он дописал слово и только потом поднял голову.

— Как потребуют, так и предъявим.

— Я не про то, кто потребует. Я про то, кто читает.

Матвей подумал. Думал он честно. Это я уже отличаю. Смотрит мимо меня, в стену, и отвечать не торопится.

— Того не знаю, — сказал он.

— В Палате есть такой человек?

— Должен быть.

— А в Корпусе?

— Про Корпус я вам сказал всё, что знаю. Больше не прибавится.

Он присыпал строку песком и подул. Песок собрал в бумажку, бумажку сложил вдвое. Первая запись стояла посередине первого листа. Выше неё пусто. Ниже пусто. Лист ждал с обеих сторон.

Я закрыл книгу. Заводят такую книгу под тебя одного. Читать её будет кто-то, кого я не знаю. Час выберет тоже не я. Это я понимал. Не понимал я другого: почему это тревожит меня сильнее долга.

Варвара пришла в двенадцатом часу и принесла всё разом. Бумаги она несла стопкой, прижав к себе левой рукой, а дверь открыла правой. Стопка была в две ладони толщиной.

— Куда класть?

— На стол. Разложи по срокам.

Она сдвинула чернильницу к краю и стала раскладывать. Делала она это молча и быстро. Ближний ряд — то, что горит на этой неделе. Средний — то, что до конца месяца. Дальний — остальное. Раскладку эту она завела сама, я её не заводил.

Руки Варвары в чернилах до второй фаланги. Отмываются они плохо, и она этого не прячет.

— Ближний ряд, — сказала она. — Уголь. Кузнец. Ответ Сомовым про опись. Отчёт проверяющему, когда назовут человека.

— Средний?

— Подать в Палату о месте хранения футляра. Двум кредиторам сроки. Ваш отъезд.

— Отъезд в среднем ряду?

— Отъезд к осени. — Она не подняла глаз. — Дальше среднего он никуда.

— Про проверяющего есть что-нибудь?

— Только то, что назначат. Имени нет.

— Назовут — клади в ближний.

— Положу. — Она подумала. — Он сядет в архиве. Надолго?

— Пока не сказано.

Она кивнула и спрашивать не стала. Про архив в этом доме спрашивают теперь осторожно. Я стал смотреть дальний ряд.

Там лежало шесть листов, и один был не наш. Я вынул его и положил отдельно. Шесть недель на жалобу Ланских истекают числом, которого никто не может передвинуть.

— Этот сюда, — сказал я и подвинул лист в ближний ряд.

Варвара положила перо.

— В ближнем то, что мы делаем. Мы этого не делаем.

— Верно. Мы к этому готовимся.

— К этому нельзя приготовиться. Это чужая бумага. Её напишут без нас и подадут без нас.

Голос у неё не поднялся ни на слово. Я знал, что она права по своему порядку, и всё-таки лист не убрал.

— Какое число?

— Четвёртого числа следующего месяца.

— Считала?

— Дважды.

— Запиши его на отдельный лист. Крупно.

Тут она оторвалась от бумаг.

— У меня всё записано.

— У тебя записано в ряду. Мне нужно, чтобы оно не лежало в ряду.

— Лишний лист в стопке — это лишний лист.

— Один такой у нас уже есть.

Про тот лист я мог не напоминать. Она сама писала его в Палате, при всех, и писала дважды по моему слову. Срок Корпуса лежал у неё в бумагах отдельно с того дня.

Варвара взяла чистый лист. Обмакнула перо и написала одно число, поперёк листа, в четверть его высоты.

— Так?

— Так.

— А вы понимаете, что это ничего не меняет?

— Понимаю.

— Мы не можем ни ускорить, ни отложить. Мы можем только ждать, когда придёт.

— Можем ещё считать, сколько осталось.

— Тридцать один день, — сказала она сразу.

Она возражала мне четверть часа и всё это время держала счёт в голове. Согласилась она давно и не хотела говорить об этом первой.

Кожину на работу нужно меньше недели. Значит из тридцати одного дня наши только первые двадцать четыре. Дальше идут его. Я сказал ей это.

— Тогда почему лист? — спросила она.

— Потому что через двадцать четыре дня мы про него забудем. А он не забудет.

Варвара положила лист поверх стопки и придавила чернильницей. Число вышло крупное, чёрное и одно на всём листе. Мимо такого не пройдёшь. Она посмотрела на него, потом на меня, и в лице у неё что-то сдвинулось.

— Уголь всё равно горит сегодня, — сказала она.

И села писать ответ Сомовым.

Глеб ждал у сарая и мерки уже разложил. Лежали они на лавке в один ряд, от малой к большой. Малая с кулак. Большая с голову. Между ними ещё четыре.

— Рубаху снимать?

— Оставьте. Берите первую.

Я взял. Подержал на вытянутой. Он молчал и считал про себя, я видел по губам.

— Опустите. Вторую.

Вторая пошла хуже. Правая не сгибается до конца после каждого заверения. Болью это не назовёшь. Доводишь до трёх четвертей, и там стенка. Утром я заверял опись. Значит, стенка сегодня ближе обычного.

Я довёл мерку до груди и там её удержал.

— Опустите.

— Я держу.

— Вижу. Опустите.

Он забрал мерку и положил её на место, в свой ряд, малой стороной к малым.

— Третью?

— Третью не будем.

— Я подниму третью.

— Поднимете, барин, — сказал Глеб. — И завтра левая станет за правую работать. А послезавтра вы этого уже не заметите.

Он дал мне первую обратно.

Мерка вернулась ко мне, и я посмотрел на него. С той ночи у архива он глядел на меня иначе: как на чужую лошадь, которую велено принять по счёту.

— Держите. Глаза закройте.

Я закрыл. С закрытыми глазами стоять оказалось тяжелее всего. Двор пошёл вбок. Пошёл слегка, и правое плечо потянулось следом. Я поймал себя и выправился.

— Ещё раз.

Второй раз вышел лучше. Третий хуже второго.

Вес железной мерки в ладони, дрожь в предплечье. Больше он ничего и не считал.

— Довольно.

Он сел на лавку и достал бумажку с огрызком карандаша. Писал он долго для двух строк.

— Что пишете?

— Что видел.

— А я что сказал?

— Вы ничего не говорили. — Он не поднял головы. — Вы сказали «я держу». Я и записал, что вы держали.

Тут я понял, зачем всё это. Глеб проверяет не силу, а управляемость. Сила у меня та же, что была: тело досталось тяжёлое и работать умеет. Управляемость — это другое. Это когда ты знаешь свой предел и стоишь перед ним, а не за ним.

— Глеб Никитич. Сколько до порядка?

— Кисти? Месяца три. Может, полгода.

— А если заверять каждую неделю?

Он подумал.

— Тогда никогда.

Сказал он это так же ровно, как называл мерки, и убрал бумажку в карман.

Я стоял и считал, что из этого следует.

Заверять я буду. Отказаться нельзя: опись, доверенность, всякая бумага дома идёт через печать, и всякая идёт в книгу. Значит, рука останется такой, какая есть. В Корпус я приеду с рукой, которая не разгибается до конца.

— Родион Андреевич, — сказал Глеб.

— Да.

— Там на вас посмотрят прежде, чем прочтут ваши бумаги.

— Кто посмотрит?

— Все. — Он собрал мерки в мешок, начиная с большой. — Бумагу читают в канцелярии, за дверью. А стоите вы во дворе, и во дворе вас видно сразу.

— И что видно?

— Что правую вы бережёте. Что стоите на левой ноге дольше, чем на правой. Что после заверения у вас с лицом делается.

— Это заметно?

— Мне заметно. Я вас четвёртую неделю смотрю.

Он завязал мешок.

— Там на вас дадут один день. Зато глядеть будут все разом.

Мешок он унёс в сарай, а лавку вытер рукавом от снега.

Я остался один и подержал правую перед собой.

До трёх четвертей она шла. Дальше стенка. Вчера стенка стояла на том же месте, и позавчера тоже. Это была мерка, и только. Мерку сняли, число получили, и число это ехало со мной.

Предписание пришло на третий день после Палаты и до сегодняшнего вечера лежало непрочитанным. Читать его надо было один раз и внимательно, а таких часов за десять дней не выпало ни одного.

К свечам я подсел с ним один. Казённая бумага плотнее домашней, оттиск сухой. Углы заломлены чужими руками, и заломы старые. Бумага эта ехала не ко мне первому.

Читал я построчно и вёл карандашом по краю. Первый лист говорил о существе дела. Явиться надо до осеннего набора. Дальше стояло, что порядок установлен «для всех», и слово это было набрано разрядкой.

Разрядка тут не для красоты: набранное ею потом цитируют. Своё «для всех» я знал наизусть с прошлой работы: доступ у каждого свой, и никто этого не проверяет, пока не понадобится.

Второй лист был про порядок явки.

Тут я стал читать медленнее.

Сказано было о сроке подачи имени. О месте, куда его подают. О числе, к которому список закрывают. О том, как список объявляют и с какого дня он действует.

Всё это относилось к набору.

Я вернулся к началу и прочёл второй лист заново. Потом взял чистый лист и выписал три места. Имя подаётся до закрытия списка. Место назначают по объявленному списку. Старшинство считают со дня объявления.

Три опоры, и все три висят на списке.

А списка для меня нет.

Я проверил себя ещё раз и пошёл по второму листу с конца. С конца читается хуже, зато не по привычке.

Ничего не переменилось. Все четыре строки второго листа начинались с набора.

Я откинулся и посмотрел на свечу. Она стояла криво и наплывала на подсвечник с одной стороны. Про приезжающего не в срок в предписании не было ни слова. Ни разрешения, ни запрета, ни отсылки. Пустое место, каких в казённой бумаге не бывает по недосмотру.

— Варвара Тихоновна.

Она пришла с пером в руке.

— У меня списки не закончены.

— Вижу. Выпиши три места.

— Сейчас?

— Сейчас.

Она глянула на предписание. Потом на свои списки за дверью. И села. Села молча, но перо взяла своё.

Я диктовал по карандашным отметкам, она писала.

— А если списка нет? — Она дописала второе.

— Тогда решают на месте.

— Кто?

— В бумаге не сказано.

Она подняла глаза.

— Ни имени, ни должности?

— Ни имени, ни должности. Написано «установленным порядком».

Варвара дописала третье и присыпала.

— У нас так пишут, когда не хотят брать на себя.

— У вас — это где?

— В городе. В управе. — Она собрала песок. — Когда написано «установленным порядком», значит порядка два и оба чьи-нибудь.

Выписку я перечёл дважды.

Она была права по своей части, и я её правоту не оспаривал. Только выходило из этого хуже. Порядка тут было не два. Его не было вовсе.

Для набора порядок был написан весь, до дня и до места. Для меня не было написано ничего. И то и другое стояло в одной бумаге, под одним оттиском, и обе части были одинаково законны.

Пустое место в бумаге — не свобода. Это чужое право решить за тебя. И решить в ту минуту, какая будет им удобна.

— Ещё что-нибудь выписать?

— Нет. Иди к спискам.

Она ушла. Я слышал, как за стеной она сдвинула стул и почти сразу начала писать. Перо у неё идёт без остановок. Я сложил предписание по старым заломам.

Оно легло залом в залом, и от этого стало неприятно вдвойне. Бумагу эту складывали до меня. Складывал тот, кто уже знал, чего в ней нет.

Я положил выписку на стол и придвинул к ней лист Варвары.

Два листа легли рядом. На одном три опоры, которых у меня нет. На другом одно число, до которого тридцать один день. Вот тогда я и сосчитал.

Место, которого нет в списке, займут без меня. Займут не к осени, а в первую свою надобность. Пока я сижу дома, про меня пишут другие.

Ехать надо не осенью.

Матвей пришёл за распоряжениями на завтра во втором часу ночи, последним из всех, когда в доме уже потушили. Свеча у меня горела одна и стояла криво с вечера.

— Садитесь.

Он не сел.

Матвей стоит и не садится, хотя ему сказали сесть. За месяц я привык: сядет он, только если речь о деньгах.

— Завтра, — сказал я. — Уголь примешь сам. Варваре скажешь, чтобы ответ Сомовым ушёл с утренней почтой. И возок готовь: выедем послезавтра, до света.

— Куда?

— В Корпус.

Он переставил свечу ближе ко мне.

— До осеннего набора семь месяцев, Родион Андреевич.

— Знаю.

— Дорога расквасилась. Санного пути нет, колёсный ещё не встал. По такой грязи вы поедете трое суток вместо полутора.

— Тоже знаю.

— Тогда я не понимаю.

Сказал он это без обиды. Он просто перестал делать вид, что понял.

Я подвинул к нему лист, который днём написала Варвара. Число стояло на нём одно. Крупное, поперёк всего листа.

— Четвёртого числа следующего месяца Ланские подадут жалобу. Подадут непременно. Срок им дан, и неиспользованный срок в их деле читается как согласие.

— Это я понимаю.

— Теперь считай со мной. В жалобе будет одно: что держать печать я не способен и без надзора не обхожусь. Доказывать это будут не словами. Доказывать будут бумагами.

— Какими?

— Любыми, какие к тому числу про меня напишут.

Матвей смотрел на лист.

— Пока я здесь, — сказал я, — про меня пишут только две вещи. Что я заверил опись на сорок один рубль. И что дом под наблюдением сидит и ждёт. Обе строки в их пользу.

— А если вы там?

— Если я там, к четвёртому числу про меня будет написано третье. Что глава дома Верицких явился по пятому условию и проходит порядок.

Матвей потёр ладонь о ладонь и стал считать.

— Одна строка против двух, — сказал он.

— Одна, но не их.

Тут я сказал ему главное. Сказал прямо, чтобы после не переспрашивал.

Уехать значит начать исполнять пятое условие раньше, чем написана жалоба.

— Могут и не допустить, — сказал Матвей. — Вы сами прочли: порядка для приехавшего не в срок там не написано.

— Не написано. И отказать мне не будет стоить им ничего.

— Тогда зачем ехать?

— Затем, что отказ они запишут своей рукой. Мне нужна их бумага, а не моё сидение здесь.

— Ждать осени нельзя, — прибавил я. — Осенью я приеду в срок и по правилам. И приеду человеком, который полгода просидел дома. Всё это время про него писали. К тому времени всё уже будет решено без меня.

Он смотрел на свечу, а не на меня.

— Дом остаётся без хозяина в те самые шесть недель, — сказал он.

Вот это и был весь его довод. Он держал его до конца и выложил один.

Дом действительно оставался, и сказать против было нечего. Печать уезжала со мной. Стены, архив, люди и долг оставались на нём и на Варваре.

— Остаётся, — сказал я. — Кто им хозяин эти шесть недель, ты знаешь.

— Знаю его. — Он поправил фитиль. — Дела я принимал у Степана Ильича и принимал при хозяине. Хозяина в отъезде я тут не помню ни разу.

— Значит, будет в первый раз.

— В первый.

Он поправил свечу и вытер палец о полу.

— Родион Андреевич. Я вам скажу то же, что уже говорил.

— Скажи.

— Ваш дед туда ездил, и барин ваш ездил, и оба вернулись другими. Первый к лучшему, второй нет.

Я это уже слышал. Слышал неделю назад. В этой самой комнате, у этой двери.

Матвей никогда ничего не повторяет. Он скажет один раз. Кто не взял, тот сам виноват. Ни разу он не повторил мне ни распоряжения, ни счёта.

А это повторил.

— Матвей Савельевич. Ты говоришь мне это второй раз.

— Второй.

— Зачем?

— Затем, что в тот раз вы отвечали на другое. В тот раз вы отвечали, поедете или нет. — Он взялся за дверную скобу. — А теперь вы едете.

Глава 2. Дом без хозяина

Доверенность я начал писать в седьмом часу и переписывал дважды.

Первый раз вышло коротко и красиво. Читать такую бумагу приятно. Работать по ней нельзя. В ней сказано, что Варвара ведёт переписку дома. Всё. Кто угодно спросит, что значит «ведёт». И всякий ответит по-своему.

Второй раз я написал длинно и споткнулся на середине. Длинную она станет перечитывать всякий раз, а времени у неё не будет.

Третью я писал уже зло и потому вышло то, что нужно.

Варвара пришла, когда я присыпал последнюю строку.

— Читай вслух.

Она прочла. По голосу её ничего не разберёшь на любом тексте.

— Тут сказано, что я подписываю за дом.

— Сказано.

— И что ошибка моя будет ошибкой дома.

— Этого не сказано. Это и так верно.

Она положила лист и посмотрела на меня. За месяц я научился отличать её молчание от несогласия. Это было несогласие.

— Я пишу по описи, Родион Андреевич. Опись мне даёт кто-нибудь другой.

— Больше некому.

— Знаю. Я не спорю. Я говорю, что раньше между моей ошибкой и домом стояли вы.

— Тогда запомни три случая, — сказал я. — В них ты молчишь и складываешь бумагу в отдельную стопку. Без отписок, без обещаний и без «мы рассмотрим».

— Называйте.

— Первое. Всё, где есть слово «печать». В любом падеже и в любой связи.

— Второе.

— Всё, что придёт от Ланских или от Кожина. Хоть поздравление с именинами.

Она чуть усмехнулась. Первый раз за утро.

— Третье.

— Всё, где от дома хотят слова про долг. Признать, отвергнуть, отсрочить — всё равно. Долг у нас один, и он не про деньги.

Варвара повторила три случая наизусть, не глядя в лист. Сразу, без паузы, в том же порядке.

— Ещё раз, — сказал я.

Она повторила снова, слово в слово. Это меня не успокоило. Кто берёт список с одного раза, тот и дыры в нём заметит сразу.

— Проверим, — сказал я. — Что пришло за утро?

Она вынула три листа и разложила на столе слева направо.

— Первое. Сомовы спрашивают, будем ли мы продлевать опись по совместному хранению.

— Это куда?

— Никуда из трёх. Отвечаю сама, коротко: будем, срок прежний.

— Верно. Второе.

— Второе от поверенного. Другого, не Кожина. Спрашивает, кто теперь ведёт бумаги дома.

Я взял лист и прочёл его дважды. Ни печати, ни Ланских, ни долга. Обычный вопрос, какой задают перед тем, как послать что-нибудь тяжёлое.

— В стопку, — сказал я.

— Он не попадает.

— Попадает во второе. Поверенный один, контора другая. Проверь по адресу, чья контора, и если ланская — молчи.

Варвара пометила лист ногтем с угла. Помеченное она проверяет до ответа.

— Третье, — сказала она. — Кузнец. Просит отдать за ось до конца недели.

— За ось отдай.

— Денег нет.

— Отдай половину и напиши, когда вторая. Назови число, а не «после Покрова».

Она записала. Три листа легли в три разные стороны: ответ, стопка, счёт.

Вот это и работало. Бумага с моей подписью лежала тут же и пока не значила ничего. Значили три разложенных листа.

Я взял печать.

Утром я уже заверял расписку зеленщику. Двадцать два рубля с копейками, которых он не спрашивал. Мелочь, а руке всё равно. Тяжесть в кисти после второго заверения за сутки идёт раньше холода и держится дольше. Я прижал левой поверх правой и досчитал до трёх.

Заверение снова идёт в мою книгу. Матвей записал, не дожидаясь указания. Число, предмет, основание, лицо, при ком совершено. Шестая графа осталась пустой, как вчера.

— Теперь скажите четвёртое, — сказала Варвара.

— Четвёртого нет.

— Есть. — Лист она держала у груди, как держат опись перед спором. — Сегодня придёт бумага из Палаты о проверяющем. Ланские к ней отношения не имеют, слова «печать» в ней не будет, и про долг там сказать нечего.

Я молчал.

— В три случая она не попадает, — сказала Варвара. — Отвечать надо в срок. И отвечает дом, а дома нет.

Я посмотрел на доверенность, которую переписывал трижды и всё-таки не дописал.

— Отвечай, — сказал я.

— Как?

— По существу и коротко. И в тот же день пришли мне список того, на что ответила.

— Список дойдёт через трое суток. Ответ уйдёт сегодня.

— Дойдёт.

Она кивнула и не двинулась.

— Родион Андреевич. Я не боюсь подписывать. Я боюсь подписать то, о чём вы бы подумали дольше.

— Я тоже, — сказал я.

Это было единственное, что я мог ей дать честного.

Ключ на шнурке у Матвея. Шнурок продет в петлю пояса и завязан узлом, который развязывают двумя руками.

Он отпер и придержал дверь. Вниз идёт восемь ступеней. На четвёртой холод перестаёт быть сквозняком. Дальше он уже погода.

Запах сухой пыли и старого клея. За месяц я перестал его замечать. Сегодня заметил снова. С этого запаха всё и началось.

— Он придёт сюда, — сказал я.

— Придёт.

— Сядет там, где я сейчас стою.

Матвей поставил свечу в железный держатель у стены. Пламя встало и больше не шевелилось.

— Поручение проверяющего — бумаги за три года, — сказал я. — Давай считать, что это значит на полках.

Считали мы долго. Три года — это две нижние полки целиком и половина третьей. Расходные книги. Счета и купчие на мелочь. Переписка с управой. Два дела по межевой канаве. Опись имущества, заведённая при покойном и правленная дважды.

— Это он вправе, — сказал Матвей.

— Это он вправе. А дальше?

Дальше начиналось то, что я и хотел услышать. Дальше стояли короба без годов на корешках: родовое, печатное, заверения дома за полвека. Футляр, из-за которого всё случилось, лежит теперь в Палате. Полка под него осталась. Пустое место на ней видно от двери.

— Дальше он не вправе, — сказал Матвей. — Но спросить может.

— Вот. Спросить может.

Я прошёл вдоль полок и остановился у пустого места.

— Матвей Савельевич. Заводи отдельный список.

— Чего?

— Всего, что он затребует. Каждую бумагу, каждый вопрос, каждое «а покажите». Число, час, что именно. И раз в неделю посылай мне с оказией.

Он молчал, и молчание это затянулось.

— Не хочу, — сказал он наконец.

Такого ответа я от него ещё не слышал.

— Почему?

— Потому что список этот сам будет бумагой. Он его увидит. Или после кто-нибудь увидит. И по нему станет ясно, чего этот дом боится.

Я остановился.

Прав он был по самой сути ремесла. Человека ловят редко на спрятанном. Ловят на пересчитанном. Журнал доступов рассказывает о хозяине больше, чем хозяин о себе.

— Тогда пиши без имён, — сказал я. — Вместо «спрашивал про заверения деда» ставь «спрашивал про короб номер шесть». Номера знаем мы двое.