Род Верицких #2. Корпус наследников

Стук у них однообразный, с паузами на перенос, и привыкаешь к нему за минуту. Тишина после него слышнее всякого крика.

Илья перелистнул страницу назад.

Потом ещё раз назад. Потом провёл пальцем по столбцу сверху вниз, дошёл до середины и остановился на строке. Палец с неё не сдвинулся.

— Не сходится, — сказал записывавший.

Сказал он это громко.

Громче, чем нужно человеку, сидящему за тем же столом. В кладовой оставалось семеро, и услышали все семеро, и это было устроено именно так.

— На сколько?

— На три аршина по третьей графе.

Три аршина — малость.

Сукна в кладовой на сотни аршин, и три из них не стоят разговора. Списывают такое на усушку, на обмер, на кривой стол. Из-за трёх аршин книгу не приносят из угловой двери.

Но недостача есть, пока её не объяснили.

Илья положил обе руки на стол ладонями вниз.

Тем самым движением, каким клал их в коридоре, когда ставил условие. Тогда я не понял, зачем оно ему. Теперь понял: на весу они дрожат, на столе нет, и видно это всякому.

— Третья графа не моя, — сказал он.

Голос у него не дрогнул.

— Графа ваша. Вы её считали.

— Я её считал. Заполняли её до меня.

— Кто?

Ловушка была тут.

Сказать «кто» Илья не мог. Заполнял графу до него тот, кто носит эту книгу постоянно, а книгу сегодня принёс другой, и предыдущая запись сделана чужой рукой. Доказать это можно одним: показать почерк в графе и почерк Ильи рядом. Обе страницы были у него под руками.

Он этого не сделал.

От стены, в шести шагах, разворот было видно сбоку. Разница в почерках была видна и мне: одна строка с наклоном, остальные прямые. Илья на неё даже не посмотрел.

А потом я увидел, почему.

В дверях стояли двое.

Наружную створку открыли не для света. Их я узнал обоих: оба из первого набора, оба из круга, что собирался вокруг Ланского позавчера. Один был тот, невысокий, в новом кафтане.

Вошли они не полностью и не встали в очередь.

Стояли в дверях, плечом к косяку, как останавливаются на минуту по дороге. Никакого дела у них тут быть не могло: казённое платье наследникам не выдают, у них своё.

Смотрели они не на Илью.

Дошло это до меня секунд через пять. Голова у обоих была повёрнута вполоборота, и вполоборота из дверей виден не стол.

Из дверей вполоборота видна стена, у которой я стою.

Свет падал на меня.

Место у стены под второй лампой — самое освещённое тут после стола. Встал я туда сам, отступив с прохода, когда у стола заговорили громко, и отступил, чтобы не мешать.

Теперь выйти оттуда было нельзя.

Всякое движение отсюда читается: шаг вперёд — вмешательство, шаг назад — уход. Стоять неподвижно тоже читается, но читается медленнее, а я хотел выиграть время.

Стук счётов не возобновился.

За столом говорили ещё, и слова шли поверх слов: записывавший объяснял служителю с ножницами, служитель что-то отвечал, Илья молчал. Ладони его лежали на столе, и ни один палец не двинулся.

Свет лампы падал на бумагу и на его руки.

Чернила в третьей графе были темнее прочих. Их клали позже, поверх подсохшего, и на просвет это разошлось бы в две секунды.

Те, в дверях, ждали.

Ждали они не объяснения по графе.

Сказать надо было одно предложение.

«Посмотрите чернила в третьей графе на просвет». Восемь слов. За восемь слов недостача превращается из небрежения в чужую запись, и дело кончается ничем.

Я знал это предложение целиком.

Руки я держал за спиной, сцепив, и стоял ровно. Пульс шёл в уши. Шёл он быстрее, чем полагается тому, кто ничего не делает.

Холод стены доходил через рубаху под лопатки.

Стена тут наружная. Я прижался к ней спиной сильнее, чем нужно, и заметил это по лопаткам. Тело просилось вперёд и упиралось в стену назад.

Восемь слов стоили бы дороже трёх аршин.

Это и есть весь расчёт, и расчёт я сделал не сейчас. Сделал я его три дня назад, за низкой дверью без таблички, когда повторил условие вслух и назвал последний пункт своими словами.

При людях — значит и здесь.

Тут семеро, и двое из них в дверях, и стоят они там нарочно. Скажи я хоть слово в защиту Ильи, назавтра в Корпусе будет известно: приписанный Руднев — человек Верицкого. Не приятель и не знакомый, а тот, за кого заступаются.

За такого не заступаются дважды.

Его отставят от книг, переведут в другую службу, а потом найдут третью графу в другой книге, и тогда рядом уже не будет никого. Помощь тут дороже вреда, и цену платит не тот, кто помог.

Кроме того, цена уже уплачена.

Я купил у него порядок Корпуса и заплатил вперёд, и товар получил в тот же день. Нарушить уговор один раз — значит объявить, что всё купленное я брал даром.

Всё это я знал и стоял.

Знание не помогает, когда в шести шагах человек кладёт ладони на стол, чтобы не было видно, как они дрожат.

Время в такие минуты идёт неровно.

Я считал его по лампе. Фитиль у ближней был длинен и коптил, и копоть садилась на стекло изнутри тонким серым языком. Язык этот рос, и за то, что у стола говорили, он вырос на ноготь. Потом служитель снял стекло тряпкой, обжёгся и выругался вполголоса.

Пахло в кладовой горелым фитилём и мокрой шерстью от чужих плеч.

— Небрежение в счёте, — сказал записывавший.

Я не двинулся.

— Запишем так.

И опять ничего.

Кашлянул кто-то из очереди, у самых полок. Кашель прозвучал громко, и от него все обернулись, и я вместе со всеми, потому что не обернуться было бы заметнее.

Обернувшись, я вернул голову назад и опять встал прямо.

Те, у косяка, простояли всю сверку.

Они не сказали ни слова и ни разу не вошли. Один переступил с ноги на ногу, второй за это время не сделал ничего. Ждать они умели.

Потом заскрипело перо.

Взыскание пишут в самой книге, на левом поле, поперёк строки. С моего места я этого не видел, но скрип шёл поперечный, мелкими ходами, и звук у него другой.

Скрипело секунд двадцать.

За эти двадцать секунд я сосчитал до двадцати и ни разу не сбился, и это единственное, чем я могу похвалиться за весь тот день.

Перо положили.

Оба отлепились от косяка и ушли, не дождавшись конца. Идти им было недалеко: с кем говорить, они знали.

До самого конца сверки я не сказал ничего.

Илья не поднял головы ни разу.

Взыскание присыпали песком и стряхнули на пол.

Написано оно было за небрежение в счёте. Не за недостачу. Недостачу таким порядком не докажешь: нужен обмер и двое свидетелей. А небрежение видно по книге, и книга лежит на столе.

Формулировка эта дешевле и вернее.

За недостачу отвечают деньгами и по разбору. За небрежение — отставкой от книг, и разбора тут не положено. Оспорить отставку можно, но оспаривает её тот, у кого есть кому подать. У Ильи подавать некому: дом от него отрёкся под запись, и бумага эта лежит в Палате не первый год.

— На неделю от книг, — сказал записывавший.

Илья кивнул.

Ни слова. Кивок вышел деловой, в одно движение. Ни обиды, ни согласия, ни просьбы. Он просто принял к сведению, как принимают погоду.

Потом очередь возобновили с того места, где прервали.

То есть с меня.

Служитель размотал штуку, отмерил по рейке, отрезал и свернул вчетверо. Свёрток перетянул бечёвкой крест-накрест и затянул узел зубами. Сукно колючее даже через рубаху. Пахнет складом: пылью, мышами, немного дёгтем.

— Распишитесь.

Книгу расписок придвинули ко мне.

Не ту, толстую, в тёмном переплёте. Другую, тонкую, в которой расписываются за полученное: имя, число, что выдано, подпись. Строк на развороте двадцать с небольшим.

Моя строка была последней.

Перо мне подали чужое, с разбитым кончиком, и я расписался им медленнее, чем расписался бы своим. Медленнее — это лишние секунды, и лишние секунды я потратил на то, ради чего и оставался последним.

Я читал имена выше своего.

Сверху вниз читать нельзя: сверху вниз читают долго. Я читал по графе «что выдано». Графа узкая, глаз идёт по ней быстро, а имя стоит слева и попадает боковым зрением.

Двадцать одна строка, и чернила в семи последних ещё блестели.

Из них шестнадцать — приписанные и служители, все с одинаковойзаписью: «платье казённое, комплект». Четыре — кухонные, с бельём. И одна не такая.

Одна стояла девятой сверху.

В графе «что выдано» у неё было написано другое. Не комплект и не бельё: два слова, которых я в этой книге больше нигде не видел. А в графе имени стояла фамилия, которой здесь быть не должно.

Читать её дважды я не стал.

Перо отдал, свёрток взял под мышку и пошёл к двери. От стола до двери одиннадцать шагов, и все одиннадцать я думал об одном: не обернуться.

Илья головы так и не поднял.

Он сидел, придвинув к себе счёты, и перебирал костяшки, хотя считать ему было уже нечего. Книгу из-под его рук забрали и унесли в угловую дверь тот же служащий, который её принёс.

В дверях я задержался на полсекунды и вышел.

Во дворе было холодно и светло.

Я стоял со свёртком под мышкой и повторял про себя две вещи: фамилию и то, что стояло в графе. Записать их было негде и нечем. Забыть фамилию из книги легче, чем кажется: она стоит среди двадцати других и к вечеру путается с ними.

Повторил я её раз десять, пока шёл до комнаты.

Стоила она Илье недели без книг.

Я не знаю, была ли эта строка причиной сверки или просто попалась мне под руку заодно. Проверить это можно только одним способом, и способ этот займёт не один день.

Но она была там, и я её унёс.

После отбоя я вышел во второй раз за неделю.

Первый был к Ляпину, за сундуком: столяровской очереди до июня он не отменял и отменять не стал, а выписал из цейхгауза казённый, с битым углом и замком, который садится, только если придержать крышку коленом. Зато в тот же вечер и в ногах койки, как положено. Второй — сюда, и ходить так часто нельзя: человека, которого дважды видели ночью в коридоре, начинают видеть ночью и тогда, когда его там нет.

Канцелярский коридор ночью пуст совершенно.

Свечи снимают все, кроме одной у лестницы, и она горит в жестяном колпаке, и свет от неё идёт вверх. Внизу, где идёшь, почти темно, и эхо от шагов возвращается от дальней стены с задержкой.

Я пришёл сюда не за книгой.

Вопрос у меня был другой, и он мучил со вчерашнего вечера. Сверку назначили на час, когда мне тут быть не положено. Двое встали в дверях, когда недостача только объявлялась. Смотрели они на меня, а били Илью.

Значит, о нашем разговоре знали.

Разговор был один, за низкой дверью без таблички, после полудня третьего дня. Больше мы не говорили ни разу.

Я пошёл тем же путём, каким шёл тогда.

От второго стола двадцать шагов вглубь коридора, мимо третьего, к низкой двери без таблички. Дверь та же, притворена так же: замка на ней нет.

Внутри я не стал зажигать огарка.

Встал там, где стоял тогда, у стены, лицом к двери. Сказал вполголоса, тем же голосом, каким говорил три дня назад:

— Раз, два, три, четыре.

И пошёл слушать.

Первое место — коридор.

Через щель под дверью слышно всё. Я убедился в этом на второй попытке, когда посчитал в кладовой, а потом вышел и попросил бы кого-нибудь посчитать за меня, но просить было некого. Пришлось иначе: я говорил в кладовой, а слушал, приоткрыв дверь на палец и стоя в коридоре.

Слышно было каждое слово.

Щель под дверью в два пальца, и порога нет. Такую дверь ставят на кладовую, где нечего красть, и правильно ставят: там и правда нечего.

Второе место — стена.

За левой стеной кладовой комната со стопками. Я обошёл коридором, вошёл туда и встал у стены. Стена там в полкирпича, и вдоль неё стоят стопки, и стопки эти глушат мало.

Говорить самому и слушать себя из соседней комнаты нельзя.

Но я стукнул по стене ладонью из комнаты со стопками и услышал этот стук, вернувшись в кладовую. Стучал не сильно. Звук прошёл глухо, но прошёл.

Из кладовой слышно в две стороны.

Теперь — кто и когда.

Тут считать было нечего: я это слышал сам. В тот день, пока Илья называл условия, за с