Дебет с магическим кредитом

Это был удар ниже пояса. Он не просто оскорбил меня, он попытался обесценить мой профессионализм, свести все к банальной проституции, чтобы выбить меня из колеи, унизить, показать мое место. Показать, что я здесь никто – просто баба в странных тряпках. И знаете что? У него почти получилось. На секунду мне захотелось разреветься от бессилия и обиды. Но потом я вспомнила квартальные отчеты, бессонные ночи и начальников-самодуров похуже этого экземпляра. Меня таким не сломать.

Я медленно выдохнула, выпуская пар. Посмотрела на этого дремучего самца в военной форме, на его полное нежелание понимать что-либо за пределами его мира мечей и интриг. Спорить с ним – все равно что читать лекцию по термодинамике камню. Бесполезно и энергозатратно.

Я демонстративно поправила юбку и сложила руки на груди. Взгляд – холодный. Голос – ровный, как бухгалтерская отчетность.

– Да чтоб Вы понимали… – устало вздохнула я, возвращаясь к официальному «вы», которое теперь звучало холоднее арктического льда. –Давайте вернемся к нашим баранам, капитан. Итак: ужин, вино и нормальная одежда для меня.

– Я бы с радостью помог, пришлая, но с этого дня казна закрыта.

От этого «пришлая», брошенного с холодным пренебрежением, и от этой ухмылки у меня по спине пробежал не просто холодок – там пронесся ледяной шторм. В этот самый миг я с абсолютной, ужасающей ясностью поняла, о чем он думает. Я прямо видела по его глазам, что так. Что он уже подобрал дальний и тихий уголок сада под старой плакучей ивой и теперь прикидывает в своем практичном, капитанском уме, как меня сподручнее будет закопать. Без лишнего шума и бумажной волокиты. Лишняя переменная в его безупречном уравнении порядка, инородное тело, которое проще устранить, чем изучать. И в его глазах я не стоила даже той еды, о которой просила.

Страх был липким и тошнотворным, но поверх него, как спасательный круг, всплыла моя врожденная наглость. Если я покажу ему этот страх, он меня сожрет и не подавится.

– Пфф… – вырвалось у меня почти само собой, эдакий легкомысленный звук, совершенно неуместный в данной ситуации. Я увидела, как его бровь дернулась от удивления. Отлично, сбой в программе. – А если я найду? – я склонила голову набок, глядя на него с самым невинным видом. – Поверьте, капитан, мне же хватит и наглости, и желания найти и кухню, и поесть. А я дама увлекающаяся. Так что я могу мимоходом провести там ревизию на предмет соответствия санитарным нормам и, знаете ли, закрыть еще и ее до окончания служебной проверки. Устроим Вам маленький бюрократический апокалипсис. Вы же не хотите, чтобы Ваши бравые гвардейцы остались без еды из-за какой-то формальности?

На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на ступор. Он, начальник королевской стражи, привыкший к приказам, сражениям и беспрекословному подчинению, явно не был готов к угрозе аудиторской проверки от непонятной женщины в юбке до колена. Он ожидал слез, мольбы, чего угодно, но не этого. Я победила. Маленькая, локальная победа, но она была слаще любого вина.

– Жди, – бросил он раздраженно, уже не глядя на меня. Развернулся так резко, будто отмахивался от назойливой мухи, и зашагал прочь, чеканя шаг по каменным плитам.

А я осталась стоять посреди коридора, чувствуя, как мелко дрожат руки. Победа победой, но мысль о тихом уголке сада все еще не отпускала. Ладно, Аня, сначала вино. А разбираться с тем, как не стать удобрением для королевских роз, будем потом.

Пока Кейден где-то там изображал гостеприимство, я решила устроить более тщательный круг почета по моим «роскошным апартаментам». Ну а что, надо же знать территорию своей тюрьмы. Вдруг тут есть потайная кнопка, открывающая проход в Нарнию? Или хотя бы в винный погреб. Но нет, чуда не случилось. Стены по-прежнему оставались просто стенами, мебель – унылым набором необходимого минимума, а надежда на то, что тут материализуется приветственная корзина с фруктами и шампанским, испарилась, так и не родившись.

Мой взгляд упал на камин. Величественный, с почерневшим от сажи камнем, он мог бы стать центром уюта в этой промозглой камере. Мог бы, если бы не одно «но». В дровнице было так же пусто, как в душе моего нелюбезного «опекуна». Ни единого полена. Гостеприимство восьмидесятого уровня. Мне не просто не рады, мне это демонстрируют всеми доступными способами. Холодно? Ну так это твои проблемы, пришлая.

Я уже почти смирилась с перспективой превратиться в ледышку, когда мой взгляд зацепился за едва заметный стык в на стене напротив камина. Дверь! Сердце на миг подпрыгнуло в какой-то идиотской, совершенно неоправданной надежде. Может, это выход? Потайной ход для любовниц короля, чтобы сбегать от ревнивой королевы? Я толкнула ее с замиранием сердца.

За дверью оказался… санузел. Впрочем, даже это было открытием. Скромное помещение, облицованное серым камнем, на удивление напоминало ванные комнаты из старых земных пансионатов где-нибудь на побережье. Медный кран странной изогнутой формы, раковина, похожая на большую чашу, и то, что, видимо, служило ванной – глубокая каменная ниша. Я повернула вентиль, и из крана полилась вода. Ледяная. Ну разумеется. И все же, я испытала укол почти детской радости. Спасибо и на этом. По крайней мере, не деревянная лохань, в которую нужно таскать воду ведрами из колодца во дворе. Прогресс налицо.

Вернувшись в комнату, я почувствовала, как холод камня пробирается сквозь подошвы туфель. Хотелось закутаться во что-то, но единственное одеяло на кровати выглядело не слишком вдохновляюще. Я подошла к огромному стрельчатому окну и, облокотившись на широкий подоконник, выглянула наружу.

Время здесь, похоже, не страдало креативностью и текло с той же унылой скоростью, что и на Земле. За окном предсказуемо сгустилась тьма, превратив райский сад в чернильное пятно с неясными силуэтами. Холод каменных стен стал ощутимее, и я уже всерьез подумывала, не разобрать ли на дрова несчастный стул.

В отместку за его «гостеприимство» я мысленно окрестила капитана «аборигеном». Просто, емко и с легким налетом превосходства, которого у меня, разумеется, не было ни на грош. Пока его не было, я даже успела набросать в уме новый, улучшенный райдер для пленницы. Первый пункт: горячая вода. Второй: что-нибудь съедобное, что не пыталось меня убить до того, как попало в котел. Третий: вино. Много вина. Четвертый, самый наглый: книга. Хоть какая-нибудь. Даже устав караульной службы подошел бы, просто чтобы было чем занять мозг.

Дверь распахнулась без малейшего намека на стук, с той бесцеремонностью, с какой открывают дверь в чулан. Словно это не комната, а проходной двор в его личном замке. Хотя, по сути, так и было. На пороге стоял он, мой личный тюремщик, «абориген» во плоти. И с пустыми руками.

Я уже приготовилась выдать едкую тираду о нарушении личных границ и пустых обещаниях, но не успела. Из-за его спины выскользнули две девушки, тихие, как мышки, в простых серых платьях. Две тени в одинаковых передниках, они пронесли мимо меня подносы, от которых исходил божественный аромат. Аромат жареного мяса, свежего хлеба и чего-то пряного ударил в нос, заставив желудок исполнить жалобную арию. С беззвучной эффективностью роботов-пылесосов они расставили все на столе и так же бесшумно испарились, прикрыв за собой дверь.

А Кейден остался.

Он просто стоял, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал. Скрещенные на груди руки, непроницаемое лицо, взгляд, который, казалось, сверлил во мне дыру. Я проигнорировала его, сосредоточившись на добыче. Мой взгляд скользнул по столу.       Графин с рубиновым вином. Еще один с водой. Тарелка с дымящимся мясом, овощами, хлеб…

И еще одна тарелка. Напротив моей. И приборы на две персоны.

Сердце сделало кульбит. Так, стоп. Я замерла, переводя взгляд со второй тарелки на неподвижную фигуру капитана. И что это значит? Последний ужин с палачом? Он решил лично проконтролировать, чтобы я не отравилась, и в случае чего, добить собственноручно? Или это какой-то новый вид изощренного допроса: «ешь, а я посмотрю»? Все мои остроты и сарказм моментально улетучились, оставив после себя звенящую пустоту, наполненную недоумением.

Вечер определенно переставал быть томным. И мой новый райдер, кажется, только что пополнился еще одним пунктом: выяснить, какого черта происходит в голове у этого саркастичного «аборигена».

– Присаживайтесь.

Голос прозвучал так, будто мне милостиво даровали право взойти на эшафот с удобствами. Я окинула взглядом стол, сервированный на две персоны, и фигуру капитана, застывшую у двери.

– В ванную комнату я буду ходить тоже с сопровождением? – не удержалась я от шпильки, изгибая бровь с самым невинным видом, на какой была способна.

– Если понадобится, – без тени улыбки, с уверенностью человека, который никогда не блефует, кивнул он.

Кажется, границы моей новообретенной «свободы» были очерчены с предельной ясностью. Мой сарказм отскочил от него, как горох от каменной стены.

Он не стал садиться напротив. Вместо этого он молча развернулся и вошел в смежную дверь, которая, вела в его покои. На секунду я даже понадеялась, что он передумал и решил оставить меня в покое с моим ужином. Но нет, он вернулся. С еще одним стулом. Для себя. Он принес стул из своей комнаты. Этот простой жест почему-то поразил меня больше, чем вся предыдущая демонстрация власти. Это не был спонтанный ужин. Это было заявление. «Я здесь надолго. Привыкай».

Я молча наблюдала за этим театром одного зрителя и одного непостижимого актера. В моей голове не было ни одной здравой мысли, только калейдоскоп издевательских предположений. Пытаться понять логику этого «аборигена» было все равно что пытаться разгадать кроссворд на неизвестном языке. Бессмысленно и утомительно. Проще подождать, пока он сам соизволит объяснить правила игры.

Наконец, мы сели. Он – скала, источающая молчаливую угрозу. Я – актриса, притворяющаяся, что мне абсолютно все равно. Расстелив салфетку на коленях, словно я была на приеме у короля, а не под надзором его цепного пса, я собрала в кулак все свое ехидство и с лучезарной улыбкой пожелала:

– Приятного аппетита, не подавитесь.

Его взгляд, который он оторвал от своей тарелки, был ответом. Холодный, острый, как скальпель. Он не просто посмотрел, он меня препарировал, разложил на атомы, сжег и собрал обратно, оставив на ментальном пепелище недвусмысленное послание: если кто здесь сегодня и подавится, то это буду точно не я.

Пришлось заткнуться и сосредоточиться на еде. И, боже, еда была божественной. Мясо, нежное, сочное, буквально таяло во рту. На какое-то время я забыла, где нахожусь, упиваясь простыми радостями жизни. Утолив голод физический, я ощутила, как просыпается другой голод – информационный. Тишина за столом становилась невыносимой.

– Капитан, – обратилась я к нему, стараясь придать голосу максимум дружелюбия, которое удалось наскрести на самом дне души, где оно пряталось от жизненных невзгод. – Сервис в этом замке, конечно, выше всяких похвал. Но не раскроете ли Вы, как главный по тарелочкам, пару маленьких бытовых тайн? Например, как сделать в этой очаровательной криокамере потеплее, и, может быть, существует какой-то секретный ритуал для получения горячей воды в ванной? Жертвоприношение девственницы или танец с бубном вокруг водопровода?

Он медленно, с демонстративной тщательностью прожевал кусок. Отложил вилку и нож, выстраивая их на тарелке с математической точностью. Промакнул губы салфеткой. И только потом соизволил поднять на меня свои невыносимо проницательные глаза.

– Разве Вас, пришлая, не учили в Вашем мире хорошим манерам? За едой положено есть, а не вести светские беседы.

Ах, вот как мы заговорили. Что ж, ты сам напросился, солдафон.

– Вы удивитесь, мой милый абориген, – на этом слове его бровь медленно, но неотвратимо поползла вверх, подтверждая мою догадку о незнакомом термине, – чему меня только не учили. Но мы же с Вами не на званом королевском ужине, правда? У нас тут так, скромный междусобойчик. В тесном, удушающе тесном кругу, так сказать.

– Абориген? – в его голосе прозвенела сталь. Он ухватился за слово, как голодная пиранья за палец.

– Ну да, – с энтузиазмом подхватила я, входя в роль лектора для особо одаренных. – Коренной житель экзотического, порой даже дикого племени, которое с большим научным интересом изучает заезжий антрополог. Ну, то есть, такой специальный человек, который изучает всякие диковинные племена и их странные, не всегда логичные нравы. – Я сделала многозначительную паузу, наслаждаясь выражением его лица, на котором смесь недоумения и плохо скрываемого раздражения боролась за первенство. Это была маленькая, жалкая, но от этого не менее сладкая победа. Я уколола его, и он это почувствовал. Счет 1:1 в мою пользу.

Я, конечно, понимаю, что самозабвенно танцую джигу на краю действующего вулкана. Но отказать себе в этом маленьком, но таком остром удовольствии, нет никакой физической возможности. Адреналин от словесной дуэли с начальником королевской стражи – это почти так же хорошо, как горячий шоколад в промозглый вечер. Почти. Горячий шоколад согревает и дарит уют, а это – обжигает, как глоток чистого спирта, бьет по нервам и заставляет кровь бежать быстрее. Пусть даже не мечтает, что может смотреть на меня сверху вниз, как на диковинную лабораторную зверушку, которую можно препарировать одним только взглядом. Нет уж, милый. Как корабль назовешь, так он тебе и помашет ручкой с мостика тонущего «Титаника». Я свой корабль назову «Непотопляемая Стерва Анна».

На его лице застыла безупречная маска аристократа-вояки, но я-то видела, как под идеально выбритой кожей заходили желваки. Он молчал, и тишина в комнате стала такой плотной, что казалось, она вот-вот треснет, как перекаленное стекло. Я играла с огнем, и этот огонь, к моему стыду, был чертовски притягательным. Что поделать, тяга к саморазрушению, видимо, вшита в мою базовую комплектацию.

Вместо ответа он неспешно, с грацией хищника, выходящего на охоту, взял графин. Движение было плавным, отточенным, как у фехтовальщика, достающего клинок. Он наполнил два бокала тяжелым, рубиновым вином, одним этим жестом создавая в этом ледяном склепе абсурдную иллюзию уюта. Протянул бокал мне.

– Кажется, Вы хотели вина… – его голос был ровным, бархатным, но с лезвием под бархатом. Он сделал театральную паузу, глядя мне прямо в душу своими невозможными глазами, и его губы тронула едва заметная, но оттого еще более ядовитая усмешка. – Пришлая.

Браво, Кейден. Туше. Он вернул мне мой удар. Красиво, точно, без суеты и лишних эмоций. Я мысленно поаплодировала. Этот солдафон оказался куда более достойным противником, чем можно было предположить.

Я плотоядно улыбнулась в ответ, принимая бокал. Наши пальцы на миг соприкоснулись. Всего лишь доля секунды, но по руке словно прошел разряд статического электричества, неприятный и бодрящий одновременно. Контраст его теплой кожи и ледяного стекла заставил вздрогнуть.

– Вы, аборигены, так трогательно милы в своей прямолинейности. Но если серьезно, – я сделала демонстративно большой глоток, чувствуя, как терпкое тепло обжигает горло и разливается по телу, – в этих ваших королевских покоях такой дубак, что я рискую к утру превратиться в симпатичный экспонат для музея ледникового периода. А помыться я, конечно, могу и в ледяной воде, мне не привыкать. Вы ведь не жили в моем мире, где коммунальные службы – это капризные, мстительные божества, требующие ежегодных жертв в виде твоих нервных клеток. Стабильно раз в год, обычно в самый неподходящий момент, ты гарантированно переносишься на пару веков назад и начинаешь священный ритуал «помойся из тазика», предварительно нагрев воду в кастрюльке на плите. – Я поделилась с ним тяготами цивилизации с видом мученицы, в одиночку пережившей зомби-апокалипсис. – Так что холодная вода меня не пугает. А вот перспектива подхватить воспаление легких в чужом мире, где из медицинского страхования у меня только подорожник и надежда на лучшее… как-то не прельщает.

Он пялился на меня. Нет, не так, как мужчина смотрит на женщину. Он смотрел на меня, как на системный сбой. Как на пиксельную кляксу на безупречной картине мира, которую ему поручили охранять. Его взгляд был не просто изучающим, это был полноценный сеанс отладки: он будто пытался прожечь мою черепную коробку и найти там строчку кода с ошибкой, чтобы понять, как меня, черт возьми, деинсталлировать из его реальности. В его глазах читалась отчаянная попытка найти хоть какую-то инструкцию по эксплуатации «попаданки, версия 1.0, нестабильная», желательно с главой «Быстрое и бесшумное устранение».

Наконец, он издал глубокий, страдальческий вздох. Это был не просто выдох усталости. О нет. Это был звук, который издает человек, всю жизнь собиравший пазлы, которому вдруг подсунули кусок от мозаики из другого набора, да еще и из параллельной вселенной. Это был звук капитуляции логики перед лицом абсурда, который нельзя ни проткнуть мечом, ни классифицировать по уставу. Звук крушения его идеально упорядоченного мира.

– Если быть до конца откровенным, – его вдруг прорвало, и в голосе прорезалась такая смертная усталость, что он стал похож на человека, а не на ожившую статую воина, – я до последнего не верил, что ритуал старика Фаэлана сработает. А если и сработает, то не придется сразу… избавляться от последствий.

Ах, вот оно что. «Избавляться от последствий». Какой изящный, какой поэтичный местный эвфемизм для банальной утилизации. Для процесса «проткнуть надоедливую аномалию мечом и прикопать за конюшней, чтобы не воняла». Очаровательно. Я лениво покрутила бокал, наблюдая, как рубиновое вино бьется о хрустальные стенки. Маленькая, карманная вселенная, подчиняющаяся законам физики, а не капризам бородатых магов. Единственный островок порядка в этом хаосе. Хоть что-то, что я могу контролировать.

– Какая трогательная прямота, капитан. – Мой голос сочился медом, под которым скрывался чистый яд сарказма. – Предлагаю зарыть Ваш гипотетический топор войны. Желательно не в моей спине. Вы, может, не заметили, но мы с Вами по уши в одной и той же субстанции. Я для Вас – ходячее нарушение всех мыслимых параграфов и главный кандидат на головную боль года. А вы для меня… скажем так, не самый гостеприимный портье в этом пятизвездочном аду.

Я подняла на него глаза, вложив в них все свое актерское мастерство, чтобы изобразить готовность к конструктивному диалогу, а не паническую атаку в шаге от истерики.

– И больше всего на свете, – я сделала паузу, и слова вырвались с сиплым выдохом, будто я выхаркнула кусок стекла, – я хочу вернуться домой.

Вместе с этими словами наружу прорвалась и правда. Та самая, которую я гнала от себя с момента появления здесь. Признание не ему – себе. Это несбыточная, идиотская мечта. И от этой мысли внутри мгновенно воцарился арктический холод. Даже если местные гении потратят на обратный ритуал пару лет моей драгоценной жизни – а торопиться они точно не станут, я для них экспонат, а не клиент, – где гарантия, что портал не выплюнет меня прямиком в пасть тираннозавру? Или, что еще веселее, не размажет тонким слоем по изнанке мироздания? Мысль о том, что мои атомы станут космической пылью, была до противного будничной и оттого еще более жуткой.

Но ему всего этого знать было не обязательно. Я натянула на лицо дежурную улыбку номер три: «Все под контролем, граждане, расходимся, здесь не на что смотреть». Маска адекватности и здравого смысла. Пусть смотрит на нее и думает, что я всего лишь неприятная, но вполне решаемая бюрократическая задача. А тот звенящий, липкий ужас, ту холодную, как могильная плита, обреченность, что поселилась в душе, я оставлю себе. В конце концов, в этом дивном новом мире это единственный мой неотчуждаемый актив. То, что по-настоящему принадлежит только мне.

Он просто кивнул. На мою пламенную, почти исповедальную тираду о зарывании топора войны и отчаянном желании вернуться домой он ответил… кивком. Просто коротким, деловитым кивком человека, который только что выслушал рапорт подчиненного. В его глазах я не увидела ни капли сочувствия, лишь холодный расчет и тень все того же застарелого недоверия. Яснее ясного прочитала в этом жесте: «Мир-миром, ведьма, но досье на тебя уже заведено, и папочка лежит у меня на столе сверху».

Для него я так и осталась пришлой аномалией, ходячей проблемой с неизвестными переменными. И наше хрупкое «перемирие» – не более чем временная инструкция по эксплуатации. Я не сомневалась ни на секунду, что он пустит меня в расход, как только мои действия отклонятся от предписанного им курса хотя бы на миллиметр. Не со зла, нет. Просто из соображений эффективности и государственной безопасности. Я для него не человек, а потенциальная угроза, которую нужно либо контролировать, либо ликвидировать. И эта мысль холодила похлеще любого северного ветра.

Кейден осушил свой бокал одним глотком, будто смывая послевкусие от нашего неприятного, но необходимого разговора. Затем он молча указал на инкрустированную каменьями пластину на стене. Артефакт вызова служанки. Местный аналог кнопки «вызов персонала», только с магией и, вероятно, без профсоюза. Стоило ему коснуться камня, как дверь почти бесшумно отворилась, и на пороге возникла девушка в форме. Она явилась так быстро, будто все это время стояла за дверью, затаив дыхание. Получив краткий приказ убрать со стола и разжечь камин, она безмолвно приступила к работе, а я почувствовала себя экспонатом в музее.

А потом была демонстрация главного чуда техники этого мира, заставившая иронию внутри меня заплясать джигу. Кейден провел меня в ванную комнату – и ткнул пальцем в сложный механизм из медных труб.

– Вот тут греется вода. Повернете этот вентиль – пойдет горячая. Осторожнее, можно ошпариться.

И в этот момент до меня дошла вся глубина его цинизма, которая могла бы поспорить с моим собственным. Я едва сдержала смешок. В этом жесте не было ни грамма заботы о моем комфорте. Это была чистая, незамутненная практичность начальника стражи. Не заболеешь от переохлаждения, не ошпаришься до волдырей, не устроишь потоп – меньше бумажной волокиты для его ведомства. Меньше проблем для него лично. Он не проявлял гостеприимство. Он просто инструктировал ценный, но нестабильный актив перед помещением на временное хранение. И эта горячая вода, это потрескивание дров в камине – все это было не для меня, Анны. Это было для «объекта», который должен оставаться в целости и сохранности до дальнейших распоряжений. И от этой холодной, деловитой «заботы» на душе стало еще более тоскливо и одиноко.

Дверь в смежную комнату закрылась с тихим щелчком, который прозвучал в моих ушах как выстрел стартового пистолета. Наконец-то. Тишина. Хотя какая к черту тишина? Это было затишье перед бурей, которую мне самой предстояло устроить. Я была не одна. Там, за этой стеной, толщиной с мою ипотеку в прошлой жизни, замер ОН. Ходячий устав караульной службы, воплощение порядка, который споткнулся о хаос моего появления. Я почти физически ощущала, как он прислушивается, анализируя каждый шорох и, я уверена, мысленно составляя протокол моих потенциальных диверсий, от попытки поджечь гобелен до взлома казны с помощью скрепки и нецензурной лексики. В этой звенящей пустоте я вдруг поняла, что же пугает меня больше: финансовая дыра размером с Марианскую впадину, в которую неслось это королевство, или холодная, стальная уверенность в глазах человека за стеной, для которого я была не более чем багом в системе. Досадной ошибкой, подлежащей скорейшей утилизации.

Мой взгляд зацепился за край кровати. Там, идеально ровной стопкой, лежали белоснежные полотенца, пушистый халат и… о, святые балансовые отчеты. Ночное НЕЧТО. Не сорочка даже, а какой-то гибрид рясы и мешка для картошки, скроенный по лекалам самой ханжеской инквизиции. Целомудренный балахон до самых пят, фасона «прощай, самоуважение», из такой плотной ткани, что мог бы, наверное, остановить не только арбалетный болт, но и любое желание жить. Какая прелестная, ядовитая ирония. Очень в духе Кейдена. Он не просто меня охранял. Он пытался заархивировать меня в самый целомудренный, асексуальный и безликий zip-файл, лишив любой индивидуальности.

Я снова наполнила тяжелый бокал терпким, почти черным вином, которое он оставил, и рухнула на мягкие перины, поджав под себя ноги. Первая волна отчаяния, которую я так мастерски держала в узде при нем, подкатила к горлу соленой горечью. Захотелось швырнуть этот бокал в стену, чтобы рубиновые брызги расцвели на стенах, как кровавый тест Роршаха моего душевного состояния. Захотелось завыть так, чтобы в замке вылетели все стекла. Разнести эту комнату к чертям собачьим, а потом свернуться на дорогих коврах и биться в истерике до полного обезвоживания. Ледяная змея паники начала затягивать удавку на моей диафрагме, и самым страшным было абсолютное, космическое одиночество. Пожаловаться? Кому? Собственному испуганному отражению в темном стекле, за которым маячил враждебный мир, где даже у белок, наверное, есть профсоюз и медицинская страховка?