Дебет с магическим кредитом

Я осушила бокал одним глотком, заставив винное тепло вступить в неравный бой с внутренним ледником. Дохлебав остатки, я налила снова. Но этот бокал был уже другим. Это был уже не бокал жалости к себе. Это был боевой кубок. Мой личный Грааль. Хватит. Сопли? Оставим на потом. Для пышных поминок по моей загубленной молодости и остаткам нервных клеток. Сейчас – время работать. Работа – моя единственная доступная магия, мой персональный эквивалент файербола, единственное, что всегда приводило мысли в порядок и давало пьянящую иллюзию контроля над хаосом.

Я хлопнула рукой по артефакту вызова служанки.

– Бумагу, – приказала я появившейся девушке, стараясь, чтобы голос звучал как сталь, а не как дребезжащая консервная банка. – Очень. Много. Бумаги. И еще вина.

Когда передо мной легла внушительная стопка чистого, дорогого пергамента, я почувствовала, как внутри просыпается старый добрый профессиональный азарт. Так, Анна, соберись. Копаться в этих древних, покрытых вековой пылью фолиантах – все равно что пытаться поставить клизму мумии. Бессмысленно, негигиенично и результат предсказуем. Я и без них знала, что там не «упс, ошибочка вышла», там полноценный финансовый Чернобыль в пергаментном переплете. Так что собираем всю эту макулатуру и торжественно сжигаем во дворе. Исключительно для поднятия боевого духа населения в моем лице.

План родился мгновенно, четкий и безжалостный, как лезвие гильотины.

Пункт первый: Тотальная инвентаризация. Начать с абсолютного нуля. Пересчитать каждую проклятую золотую монету, каждый драгоценный камень и каждую серебряную ложку, которую еще не успели утащить предприимчивые слуги.

Пункт второй: Жесткое бюджетирование. Никаких больше «общих котлов», из которых хлебают все, кому не лень. Армия – отдельной строкой. Хочу знать до последнего медяка, во сколько казне обходится каждый начищенный сапог его, Кейдена, гвардейцев и каждое перышко на их идиотских шлемах. Двор, замок, кухня, конюшни – все по разным счетам. Дебет, кредит, баланс. Пусть учат новые слова. Это будет полезнее, чем вышивание крестиком.

Пункт третий: Беспощадная оптимизация. Пройтись по списку придворных должностей хирургическим скальпелем. Уверена, половину этих «советников» и «хранителей королевских пуговиц» можно без малейшего ущерба для государства отправить удобрять навозом королевские розы.

И пункт четвертый. Вишенка на этом прокисшем торте. Самое опасное и самое сладкое. Залезть в долговые и налоговые книги местного дворянства. Проверить их «пожертвования» короне и сопоставить с их реальными доходами. И, что самое веселое, постараться после этого не закончить свои дни с милым стилетом между ребер или обнаружить в утреннем чае редкий паралитический яд.

Да, выжить после такого аудита будет задачей со звездочкой. Но внезапно я поняла, что ледяная змея обреченности ослабила хватку. Она не исчезла. Она просто сменила специализацию. Из удавки она превратилась в холодный, сосредоточенный азарт хищника, учуявшего след крупной, жирной добычи.

Что ж, Кейден, ты хотел, чтобы ведьма занялась делом? Будь осторожен со своими желаниями. Эта ведьма открывает сезон охоты. И счет будет выставлен каждому.

Позже в кабинете Его Величества Элариона.

Тяжелая дубовая дверь в королевский кабинет скрипнула ближе к полуночи, неохотно пропуская внутрь тень. Кейден, капитан королевской гвардии, вошел бесшумно, как и подобает человеку, чья жизнь состояла из выслеживания и устранения угроз. Воздух в кабинете был спертый, пахнущий старым пергаментом, остывшим вином и затаенной тревогой.

Его Величество Эларион сидел за столом, заваленным свитками и отчетами, подперев голову рукой. Единственная масляная лампа отбрасывала на его лицо дрожащие тени, превращая морщины у глаз в глубокие борозды. Весь его вид был не просто усталым – он был опустошенным. Взгляд, которым он встретил своего капитана, безмолвно кричал: «Ну что еще? Какая новая напасть свалилась на мою бедовую голову?»

– Докладывай, – голос короля был сух, как прошлогодняя листва. – Как там наша иномирная спасительница? Нашла уже золотую жилу в пустой казне?

Кейден замер у стола, монументальный и непроницаемый в своей черной форме. Он позволил себе пожать плечами – жест, который он не позволил бы себе ни перед кем другим.

– Трудно сказать, Ваше Величество. Взывает к своему странному пантеону, состоящему, кажется, из сплошных дедлайнов и аудитов. Выражает крайнее недовольство сквозняками, качеством чернил и общей организацией труда в отдельно взятом королевстве.

Эларион потер переносицу.

– Кейден. Не испытывай мое терпение. Суть. Меня не интересуют ее теологические изыскания. Что она делала по делу?

– А по делу… – капитан позволил себе кривую усмешку. – Сложно оценить. Заперлась в кабинете старого казначея, будто там медом намазано. Потом спустилась в хранилище. Часа три копалась в долговых расписках, шуршала бумагами, как мышь в зернохранилище. В процессе выдвинула несколько гениальных экономических теорий. – Кейден хмыкнул, явно смакуя момент. – Например, считает, что сжигание ведьм – нерентабельно. Прямые убытки для короны.

Эларион медленно поднял бровь. На его изможденном лице это выглядело почти комично.

– Мы не сжигаем ведьм уже лет сто, Кейден. Это дурной тон. И да, это действительно нерентабельно.

– Ну-у-у, – протянул капитан, не скрывая своего ехидства. – Я счел необходимым проверить ее реакцию на потенциальные статьи расходов. Прощупать, так сказать, моральные ориентиры.

Король откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло под весом короны и ответственности.

– Чего ты ее кошмаришь?

– Не кошмарю, Ваше Величество, а провожу необходимую воспитательную работу, – с безупречной вежливостью поправил Кейден. Он был единственным человеком в королевстве, который мог так дерзко поправлять монарха.

– Ты ее кошмаришь, – с нажимом, отчеканивая каждое слово, повторил Эларион. – Она наша последняя надежда, Кейден. Последний брошенный в колодец камень в надежде услышать всплеск воды, а не глухой стук. У меня даже воображения не хватает представить, что мы будем делать, если она не справится.

Вот тут маска невозмутимости на лице капитана треснула.

– Я уже высказывался по этому поводу! Ваш придворный фокусник Фаэлан притащил непонятно кого, выдернув ее из мира, где, судя по ее рассказам, люди поклоняются светящимся прямоугольникам! Где гарантии, что она не очередной шарлатан? Что ей помешает продолжить славное дело предыдущих казначеев, набивая собственные карманы? А вдруг она снюхается с нашей доблестной оппозицией? Это ведь так просто – нашептать пару дельных советов лорду Итану. А потом он на вороном коне въедет в столицу и вежливо попросит Вашу венценосную задницу освободить трон, потому что в казне не осталось денег даже на зарплату страже у ворот!

Эларион горько вздохнул и поднялся. Он подошел к высокому стрельчатому окну и посмотрел на спящий город внизу.

– Я все это понимаю, Кейден. Лучше, чем ты думаешь. Но и ты не забывай: загнанный в угол зверь не будет сотрудничать. Он будет грызть, кусаться и искать способ сбежать. Нам это надо? Нет, не надо, – сам себе ответил король, барабаня пальцами по холодному стеклу. – Нам нужен партнер, пусть и временный. Поставь себя на ее место. Ее вырвали из привычной жизни, из ее мира, бросили в нашу дыру и приказали разгребать чужое дерьмо. Удивительно, что она еще не попыталась сжечь дворец.

– Ну давайте тогда бал в ее честь устроим, – цинично хмыкнул Кейден. – Прикажете усыпать ее путь лепестками роз и петь дифирамбы? Может, личного менестреля выделить для поднятия боевого духа?

В глазах Элариона на мгновение вспыхнул холодный монарший гнев.

– Прекрати паясничать. Я просто прошу тебя не перегибать палку. Дави, но не ломай. Она нам нужна целой и работоспособной.

Кейден выпрямился и почтительно склонил голову, и в этом поклоне было больше формальности, чем покорности.

– Как будет угодно Вашему Величеству. Мы придем к Вам утром. Полагаю, за ночь пришлая дама родит какие-нибудь умозаключения, которыми ей стоит поделиться с нами в первую очередь.

Король устало махнул рукой, отпуская его. Согласие. Безысходность. Он остался один у окна, глядя на свое тонущее в долгах королевство и молясь всем богам, старым и новым, чтобы чужестранка с ее дедлайнами и аудитами оказалась не просто последней надеждой, а настоящим чудом.

Глава 6: Трудовой договор и бюджетирование.

Сон – единственное, что у меня осталось от прошлой жизни. Вязкое, теплое болото блаженного небытия, где не существовало нищих королевств, пустой казны и надменных капитанов стражи с глазами цвета крепкого эспрессо без сахара. В моем сне были дедлайны, налоговые отчеты и ипотека – проблемы родные, понятные, решаемые. Сон был моим последним бастионом здравомыслия, и сейчас из этого бастиона меня выселяли с бесцеремонностью судебного пристава. Мягкая, но настойчивая тряска за плечо была сродни удару тараном по воротам моей личной крепости.

– Леди Анна, время пробуждаться, – пробился сквозь гул в голове незнакомый женский голос, тонкий и тревожный.

Леди? В какой момент я успела проапгрейдиться до этого сомнительного статуса? Не припомню, чтобы я удачно вышла замуж за обанкротившегося графа или, рискуя маникюром, вытащила из пасти грифона любимую болонку королевы. Мой мозг, привыкший к логике и таблицам Excel, отчаянно пытался найти файл с соответствующим событием, но выдавал только ошибку 404. Реальность ускользала, как зарплата в первую неделю после получки.

– Леди Анна, прошу Вас, проснитесь. Лорд Кейден велел передать, что зайдет через час. И заберет Вас в том виде, в каком застанет.

Кейден. Это имя сработало лучше любого дефибриллятора. Оно ударило под дых, вышибая остатки сна и возвращая меня в кошмарную явь. Память, услужливая сволочь, тут же развернула передо мной всю картину: попадание в мир, застрявший где-то между поздним Средневековьем и ранним идиотизмом; экономическая дыра размером с Большой каньон, куда со свистом улетало это королевство; и он. Капитан королевской гвардии. Ходячий комплекс превосходства. В ушах тут же зазвенело его холодное, чеканное: «Пришлая». Он не просто говорил это слово, он клеймил им, выжигал на лбу невидимый, но от этого не менее унизительный знак.

С усилием, будто раздвигая сваренные суперклеем веки, я приоткрыла глаза. Мир немедленно взорвался болью. В моей черепной коробке развернулся полноценный металлургический комбинат, где бригада гномов-стахановцев с энтузиазмом била молотами по наковальне, празднуя начало нового трудового дня. Здравствуй, похмелье. Мой верный, старый друг. Даже в другой вселенной ты нашло меня. Верность, достойная восхищения.

– Тише… ты чего так орешь… – прохрипела я. Собственный голос напоминал скрежет гравия в бетономешалке. – Который… час?

– Шесть утра, леди Анна.

Я издала стон, полный вселенской скорби, и рухнула лицом в подушку, пахнущую лавандой и безысходностью. Шесть утра. Он не просто садист, он садист с фантазией. Этому человеку вообще знакомы понятия «биологические часы», «циркадные ритмы», «не будите спящего аудитора, и не будете посланы»? Или его каждое утро заводят специальным ключиком в спине, как механическую куклу?

Надо мной, заламывая руки, стояла молоденькая служанка. Судя по ее панике, я не просто просыпалась, а готовилась эффектно отдать богу душу прямо на белоснежных простынях.

– Имя? – мой хрип стал чуть более требовательным.

– Мари, леди.

– Мари, – я сделала глубокий, мучительный вдох, который отозвался серией болезненных толчков в висках. – Глубоко дыши. Я не помираю. Пока. Просто у меня тяжелый случай аллергии на утро. Принеси мне что-нибудь… от головы. И воды. Ведро воды. И ведро кофе. Акклиматизация, знаешь ли, – ляпнула я, пытаясь сохранить остатки репутации.

Мари метнула красноречивый взгляд на пустой графин из-под вина на прикроватном столике. В ее глазах блеснуло понимание, напрочь лишенное сочувствия. Маленькая гадюка.

– Не могу судить об ак-кли-ма-ти-за-ции, леди, – отчетливо, по слогам, произнесла она, – но ахеронское красное весьма коварно для непривычного организма.

Ах ты ж язва малолетняя. Мне не оставили даже иллюзии приличия. Раздражение, холодное и злое, придало сил лучше любого кофе.

– Ты все еще здесь, а не в аптекарских подвалах? – в моем голосе зазвенела сталь. – Я, как видишь, уже почти вертикальна.

Собрав в кулак волю и остатки самоуважения, я села на кровати. Мир совершил пьяный пируэт и замер. Убедившись, что «объект» не только подает признаки жизни, но и способен самостоятельно сидеть, Мари выскользнула из комнаты.

Надеюсь, за обезболивающим зельем, а не за палачом. Хотя, если подумать, топор – это тоже весьма радикальное, но стопроцентно эффективное средство от головной боли. И от Кейдена. И от шести утра. Сплошные плюсы. Надо будет внести в список возможных решений.

Пока Мари, мой личный воробушек Апокалипсиса, порхала за подмогой, я совершала паломничество к единственному святому месту, способному даровать мне отпущение грехов, – ванной. Каждый шаг отдавался в голове гулким набатом, словно внутри черепа маршировал полк оловянных солдатиков, обутых в свинцовые сапоги. Доковыляв до цели, я припала лбом к прохладной стене. Последнее прибежище павшего воина, раненного в неравной схватке с вином, – контрастный душ.

Ледяные струи впились в кожу тысячей иголок, выдирая сознание из уютного, липкого кокона похмельного небытия. Я взвыла, но выстояла. Затем кран повернулся в другую сторону, и кипяток обрушился на меня, словно ласковое объятие самой Преисподней, возвращая обратно в блаженное марево головной боли. Кнут и пряник. Да уж, Анна, ты докатилась. Старость – не радость, а скорее приговор. Подумать только, быть нокаутированной жалкой порцией вина. Были времена, когда я могла осушить погреб средней руки, соблазнить бухгалтера и к утру надиктовать такой финансовый отчет, от которого у всей налоговой сводило скулы. А что теперь? Теперь я стою под душем, обхватив себя руками, и веду напряженные переговоры с собственным вестибулярным аппаратом, убеждая его не объявлять мне импичмент.

Приведя себя в состояние, которое с большой натяжкой можно было бы окрестить «вертикальное и относительно чистое», я, закутавшись пушистый халат, выплыла обратно в покои. Мой персональный демон-искуситель, Мари, уже не порхала – она священнодействовала, сервируя стол к завтраку. И в этот момент я вознесла молитвы всем богам, святым и даже завалящим домовым, о которых когда-либо слышала. Я была готова принести в жертву девственницу. Или, что более реалистично, бюджет какой-нибудь захудалой провинции. Лишь бы стол был накрыт на одну, одну-единственную, измученную алкоголем и бытием душу. Мне хватило вчерашнего общества капитана Кейдена. Завтрак с ним в моем текущем состоянии был бы равносилен пытке испанским сапогом, только для мозга.

И – о, чудо! – мироздание услышало мой безмолвный вопль. Это была победа. Маленький, жалкий триумф, но в тот момент он ощущался слаще завоевания целого королевства.

Заметив мое нетвердое явление народу, Мари прекратила свое служение и с видом верховной жрицы, несущей спасение, протянула мне небольшой флакончик. Внутри лениво перекатывалась мутная, бурая и подозрительно вязкая субстанция.

– Лекарство от вчерашнего вечера, – с каменным лицом доложила она.

– Моя поджелудочная не подаст в отставку после такого? – с глубочайшим скепсисом протянула я, рассматривая флакон на свет. Выглядело это как концентрат уныния, пропущенный через ржавую канализационную трубу. Я с опаской откупорила пробку. В нос ударил запах ржавых гвоздей, вымоченных в уксусе и отчаянии. Меня аж передернуло.

Мари посмотрела на меня как на слабоумную, что, впрочем, было довольно точной оценкой моего ментального состояния.

– Что Вы, леди. Это от самого Королевского лекаря, а он бормотухи не варит.

– Ну раз от Самого, – сарказм сочился из меня, как яд из прокушенной змеи, – у него, поди, и диплом в рамочке на стене висит. Будем считать это королевской печатью качества. – Впрочем, внутри затеплилась крохотная, трусливая надежда, что местная фармакология развита лучше, чем система сбора налогов.

Собравшись с духом, я зажмурилась и одним героическим глотком опрокинула содержимое флакона в себя.

И тут же пожалела, что вообще родилась на этот свет.

Это было не просто отвратительно. Это было преступление против человечества. Горькая, маслянистая, едкая дрянь продрала глотку огненной полосой и немедленно организовала государственный переворот в моем желудке, требуя немедленного извержения обратно. Я согнулась пополам, заходясь в беззвучном кашле. Из глаз брызнули слезы, а мир окрасился в тот самый тошнотворно-бурый цвет, что был в проклятом флаконе.

Мари тут же засуетилась, причитая и всплескивая руками.

– Леди, леди, не выплевывайте! Потерпите! Еще пара мгновений, и будете как огурчик!

– Такая же зеленая… и в пупырышках? – прохрипела я, отчаянно хватая ртом воздух и пытаясь не обесчестить хозяйский ковер.

Служанка на секунду замерла, недоуменно моргая. Тонкий юмор, очевидно, не входил в перечень ее талантов.

«Святые покровители печени, молю, держитесь», – мысленно взвыла я, чувствуя, как адское варево устраивает внутри настоящую гражданскую войну. Уверенная, что не переживу этого аттракциона, я схватила чашку с ромашковым чаем и залпом осушила ее, пытаясь смыть с языка послевкусие смерти и тлена.

Когда первая волна тошноты схлынула, я слабым жестом велела Мари оставить меня в покое и не послушными руками принялась одеваться, после чего рухнула на стул перед своим одиноким, благословенным завтраком. Что ж, если я выжила после этого, то ревизия дворянских счетов мне точно по плечу. Наверное.

Но Вселенная, видимо, решила, что на сегодня с меня хватит подарков судьбы. Оазис спокойствия и мирного поглощения пищи оказался миражом. Потому что тихий завтрак – это для хороших девочек. А я, судя по всему, вчера вечером в эту категорию явно не вписалась. Мироздание не позволило мне даже донести вилку до рта.

Смежная дверь, ведущая, в адский филиал местного околотка, распахнулась с такой силой, будто ее вышибли тараном и только что не с петель сорвали. На пороге материализовалось ходячее воплощение всех моих проблем, облаченное в идеально подогнанную форму начальника королевской стражи. Мой личный Цербер. Моя персональная язва. Кейден, собственной персоной.

Он не вошел – он заполнил собой пространство, вытеснив из комнаты остатки уюта, весь кислород и мою хрупкую надежду на мирное утро. Его препарирующий взгляд, от которого хотелось сжаться до размеров горошины, скользнул по комнате, лениво зацепился за несчастный графин – немого свидетеля моего вчерашнего падения, – и на его губах заиграла усмешка. Такая, от которой немедленно хотелось проверить заточку столового серебра и прикинуть траекторию полета до его наглого лица.

– Я смотрю, Вы любите поспать… – его голос, похожий на скрежет гравия по металлу, выдержал почти мхатовскую паузу, чтобы следующий удар пришелся точнее и больнее. – …и выпить, пришлая, – гаденько закончил он, вкладывая в последнее слово столько яда, что им можно было бы травить крыс в порту размером с теленка.

Где-то глубоко под левым веком у меня начался локальный тектонический сдвиг. Но лицо я сохранила. С холодным, почти хирургическим спокойствием, я взяла нож. Мой нежный, воздушный омлет в одночасье превратился в личное поле боя, в тренировочный манекен с отвратительно самодовольным лицом Кейдена. Каждый надрез был точным, выверенным, мстительным ударом в самые уязвимые места этого солдафона в лакированных сапогах.

– У вас, аборигенов, такие причудливые представления о манерах, – произнесла я с чопорностью английской королевы, аккуратно отсекая воображаемую ухмылку вместе с кусочком гриба. – Еще вчера Вы пеняли мне за разговоры за столом, а сегодня врываетесь без стука в покои к женщине. А вдруг я тут в неглиже прогуливаюсь? Вдруг я морально травмирую Вашу нежную солдатскую психику?

– И что нового я мог бы там увидеть? – хмыкнул этот мужлан, оглядывая меня так, будто я была новым рекрутом, с позором провалившим утреннюю полосу препятствий. – Или в Вашем мире строение женского тела имеет какие-то принципиальные отличия, достойные детального изучения в служебное время?

Нож с отвратительным визгом процарапал глазурь на дорогой фарфоровой тарелке. Мое терпение треснуло вместе с ней.

– Ну точно абориген, – прошипела я, скорее для себя, чем для него. – Ни такта, ни вежливости, ни зачатков воображения. Чай, не со своими гвардейцами в казарме беседуете, где все аргументы сводятся к размеру кулака и громкости мата.

– Действительно, жаль, – без тени иронии, абсолютно серьезно согласился он. – С ними куда проще. Упал – отжался. Никаких сложных душевных терзаний и витиеватых оскорблений. Собирайтесь. Его Величество Эларион ждет Вас с докладом. Немедленно.

– Господи, – выдохнула я, с сожалением откладывая нож и чувствуя, как бессилие смешивается с клокочущей яростью в гремучий коктейль. – У Вас вообще существует такое понятие, как «рабочий график»? Или я по ошибке подписала контракт на пожизненное рабство с круглосуточными сменами? Хотя постойте, я же на добровольных началах, контракт я так и не подписала. Так что технически, Вы можете идти лесом.

– К сожалению, для Вас, не рабство. В государственной казне нет статьи расходов на покупку излишне болтливых рабов, – буднично, словно сводку погоды зачитывал, сообщил он. – Зато у нас есть простое и емкое слово «надо». Особенно когда это «надо» исходит от короля.

– Послушайте, – я предприняла последнюю, совершенно отчаянную попытку воззвать к остаткам человеческого в этом куске гранита. – У меня был тяжелый день, поганейший вечер и преступно короткая ночь. Я уверена, Его Величество не обратится в камень, не покроется плесенью и не объявит траур, если я успею дожевать свой многострадальный завтрак.

Но я обращалась к скале. Этот солдафон сделал два шага, сгреб мои столовые приборы с той же брезгливой аккуратностью, с какой убирают с дороги дохлую ворону, отодвинул тарелку с моим недобитым аватаром мести и вздернул меня за локоть так, словно я была набитым соломой мешком. Его хватка была стальной, безэмоциональной и абсолютно неоспоримой.

– Завтрак окончен, – безапелляционно объявил он.

– Да что же это за манеры такие у вас, у аборигенов?! – взвилась я, пытаясь картинно всплеснуть руками, но смогла лишь беспомощно дернуться в его захвате. Тогда, как бы совершенно случайно, я со всей тяжестью моего отчаяния и острого каблука опустила ногу ему на сверкающий сапог.

– Пришлая, – прошипел он сквозь зубы, даже не моргнув и не ослабив хватки.

– Солдафон, – не осталась в долгу я, вкладывая в слово всю свою ненависть.

И вот так, конвоируемая личным Цербером, который тащил меня за локоть по королевским коридорам, словно арестантку, я отправилась на прием к Его Величеству. Успокаивало лишь одно. Кажется, я открыла новое чудодейственное лекарство. Головная боль и тошнота отступили без следа. Их место заняло чистое, незамутненное, всепоглощающее, звенящее в ушах бешенство. И этот целительный эффект был целиком и полностью заслугой Кейдена. За что ему, конечно, отдельное спасибо. Когда-нибудь я его отблагодарю. Возможно, тем самым ножом для омлета.

Наш путь до святая святых местного монарха напоминал перебранку двух базарных торговок, не поделивших прилавок. С той лишь разницей, что коридоры были мраморными, потолки высоченными, а эхо разносило наши «любезности» с гулкостью, достойной оперного театра. Я шипела про служебное рвение, граничащее с идиотизмом, Кейден ронял что-то о невоспитанных выскочках и моем длинном языке. У дверей кабинета, словно две восковые фигуры из музея пыток, застыла пара гвардейцев. При нашем приближении у одного из них едва заметно дернулся уголок губ. Еще бы, бесплатный цирк с утра пораньше.

Кейден распахнул дверь без стука, втаскивая меня внутрь, как мешок с контрабандой. И я поняла, что уныние – это фамильная черта этого королевства. Кабинет был точной копией казны, только вместо пустых сундуков здесь были горы бумаг. Пыльные свитки, растрепанные фолианты, какие-то карты, громоздящиеся на столе, стульях и даже на полу. Все это выглядело так, будто кто-то пытался построить из макулатуры баррикаду против наступающей нищеты. За этой баррикадой, подперев тяжелую голову кулаком, сидел и сам Эларион. Вид у него был такой, словно мы с ним вчера соревновались, кто быстрее опустошит винный погреб, и он проиграл.

– Доброе утро, Ваше Величество! – чеканя слова, поклонился Кейден, не разжимая стальной хватки на моем локте. Его пальцы впивались в руку, как напоминание о моем статусе пленницы.

– А вот и мы, – оскалилась я, растягивая губы в самой ядовитой из своих улыбок. Кланяться? Еще чего. В моем мире кланяются только перед неизбежностью, а этот парень с головной болью на неизбежность явно не тянул. Книксены и прочие средневековые телодвижения – увольте. Я из цивилизованного мира, где уважение зарабатывают, а не требуют по праву рождения.