Мы всего лишь осколки: Разбиваясь вдребезги

Не помню как, но разговор доходит до позывных, и Оля спрашивает, разглядывая свои карты:

– И как придумывают позывной?

– Шеф сам придумывает, – говорит недовольно Майя.

– Но можно подойти и попросить нормальный, – вставляет Ваня и поясняет: – у него с фантазией туго обычно.

– Ага, он даже над смыслом не задумывается, – подтверждает Егор.

– А ведь позывной – это второе имя, – произносит Ванька. Он ненадолго замолкает, и за него продолжает Егор:

– Нужен звучный, и чтобы отражал тебя.

– Это поэтому ты Клоун? – спрашиваю я его, – потому что с фантазией туго?

– Не-а. Это я сам попросил.

– И я тоже, – сразу же добавляет Ванька. – А что? Меня в школе все Иванушкой-дурачком постоянно дразнили, поэтому я такой и выбрал. Это же как привет из детства! Да и дразнилка обломалась.

Мы с Олей переглядываемся. Он это серьезно?

– Прикинь, как в Сантавии все обсираются, подслушивая наши разговоры. «Дурачок и Клоун на позиции» – передразнивает он, – не какой-то там ястреб или ворон, к ним проникли Дурачок и Клоун. – он смотрит на Майю и добавляет: – А, ну, и кукла Барби за компанию.

И Майя закатывает глаза:

– Обхохочешься!

– Да чем тебе твой позывной не нравится? – возмущается Егор.

– Я хотела быть кошечкой, ну или зайкой, а он только усмехнулся и сказал, что я – Барби, и другое не подходит.

Я слушаю их вполуха. Слова проходят мимо, а страх остаётся.

– Барби, не обижайся, зато тебя всегда все запоминают в первые пять минут, – говорит Ванька и притягивает ее к себе и гладит по голове, точно ребенка, но Майя вырывается:

– Дурак! Отстань!

И Ванька смеется:

– Вот видите, она всего лишь меня по позывному назвала. А так у нас полный зверинец: Ласка, Волк, Медведь, … Никакого разнообразия.

И он прав. Получая список со всеми позывными, я долго запоминаю, кто есть кто. Выделяются лишь они трое, еще и Доктор – Рома (мне рассказали, что когда-то он учился на врача) и Никита – Гимнаст. Костя – Волк (и я гадаю, почему он выбрал себе такое второе имя), а Сергей – Барс, есть и другие животные, но все они как-то плохо соотносятся в моей голове с людьми. Оле достается Лиса. Хоть на этом спасибо, ассоциация с рыжим хвостом налицо. Пашка становится Енотом, и он долго смотрит на экран, когда впервые видит свой позывной. Отрывается от него, смотрит на Костю, но так и не решается ничего сказать.

Ну а мне достается Синица. Почему-то я была готова увидеть любое животное на экране напротив своего имени (белка бы вполне отражала мою сущность), но почему из всей группы я – птица? Ладно, хорошо не утка, хоть на этом спасибо.

Синица. Маленькая, быстрая, незаметная. Наверное, в этом и был его смысл.

Глава 9

Наконец генерал уезжает вместе со своим сопровождающим, и мы выдыхаем. Всё, что мы сдерживали целую неделю, рвётся наружу. Поэтому, когда Костя с Сергеем появляются в зале, их предложение нас совсем не удивляет.

– Сегодня давайте развлечемся, выпустим пар, так сказать, – предлагает Костя, и мы все довольно гудим. Он дожидается тишины и предлагает: – Идея такая: делимся на две команды… Как будем? – поворачивается он к Сергею и тот предлагает:

– Давай молодёжь против старичков?

– Ок. В общем, молодёжь сюда, старички сюда, – показывает он нам разные стороны от себя. И мы становимся. Я сразу вижу неравенство сил, ведь молодежи всего десять. Нет – еще Пашка, и он в замешательстве, с нами он никогда не общается. Он считает себя умником, но компания умников – у старичков, а ему всего восемнадцать. Костя усмехается, показывает ему, в какую сторону идти.

– Нас же не ровно, – говорит Пашка, по-прежнему стоя на месте.

– И? – Костя прищуривается. – Тебя что-то не устраивает? – спрашивает он таким тоном, что единственный правильный ответ: «Меня все устраивает», и именно его и произносит Пашка и идет к нам, но становится на расстоянии, пытаясь всем своим видом показать, что ему, такому умному, не место с нами. И Оля шепчет мне на ухо: «Бедняжка».

А Костя тем временем продолжает:

– Мы со старичками расположимся в той стороне зала. Там у нас будет база, а вам нужно будет украсть наше знамя. – Он показывает нам красный флажок, вроде тех, что использовали при нашем обучении в начале.

– А оружие? – спрашивает Ванька.

– Оружие? – удивляется Костя. – Без него обойдемся. Устроим драку. Давайте проявите креативность, удивите меня. Вы это умеете, – показывает он на Майю, которая по случаю отъезда наблюдателей сделала себе самую не армейскую прическу: два пучка, похожих на рожки, хотя, как она сама их назвала, «ушки кошки», и подвела глаза, нарисовав длинные стрелки.

– Что сразу я? – спрашивает Мая.

– Не, ничего, – отвечает Костя.

А Ваня наклоняется к Егору и говорит громко:

– Слышь, друг, мы его больше не удивляем.

Оля толкает меня в бок, и я перевожу взгляд на Пашку и вижу, как он закатывает глаза, и не удерживаюсь от смешка.

– Та-ак, – тянет Костя, – давайте посерьезнее. Или будем как прошлую неделю.

– Мы все внимание, – тут же говорит Никита, – но все же нас сильно меньше.

Вмешивается Сергей:

– Мы не будем трогать камеры, свет и прочую технику. Дадим вам поиграться.

– У-у, Паханчик, на тебя надежда, – произносит Егор и по-братски закидывает Пашке руку на плечо, но тот сразу ее скидывает.

Дальше мы разбираем повязки на руки, чтобы отличать своих от чужих, и потеря повязки будет означать, что ты убит. И «убитым» Костя обещает наказание, но не говорит какое. А еще добавляет:

– Мы играем. Развлекаемся, так что не усердствуйте слишком сильно.

Надеюсь, он говорит это не мне. Не намекает на тот случай, когда я размозжила Златке нос.

Мы отходим под трибуны на совещание, и на разработку плана у нас есть пять минут.

Никита сразу берет инициативу на себя:

– Пашка, тебе надо выключить свет.

– Я понял, выключу, – отвечает Пашка со вздохом, – за минуту справлюсь.

– И камеры, – добавляет Никитка.

– С камерами сложнее, я быстро не смогу.

– Тогда выключи сначала камеры, так чтобы они их не включили, а потом свет на минуту. Сможешь?

– Да, – неохотно произносит Пашка, – но это долго будет. Минут семь не меньше.

– Мы не торопимся, – отвечает ему Никита и принимается рассказывать свой план.

План мне нравится, я и сама придумала бы нечто похожее, и сразу его поддерживаю. Остальные тоже согласны. Мы быстро распределяем роли. Я чувствую, как адреналин поднимается. Я понимаю, что мы устроим самое настоящее развлечение, игру, как и говорил Костя. Ничего сложного не будет, но азарт меня захватывает.

Я с Никитой иду на нужную точку и стою в ожидании команды. Браслет вибрирует, читаю сообщение: «Начали», и вот я уже вся собрана и готова к действию. Мне не терпится начать, но ожидание тянется мучительно долго – Пашка всё ещё борется с камерами.

Наконец, в тишине зала, где все так же, как и я, ждут начала, раздается сигнал: оглушительное «бам» от удара трубы о трубу основания трибун. Сигнал выбирал Ванька, я усмехаюсь, но тут же одергиваю себя и становлюсь в стойку. Считаю секунды под оглушительные удары. На сороковой свет гаснет, я разбегаюсь и прыгаю, запрыгивая на подставленные Никитой ладони, кручусь в воздухе и приземляюсь на ноги все так же в полной темноте. Мое приземление удачно, не зря же я столько времени проводила с Никитой в зале, и теперь наш тандем работает на ура.

Я бегу дальше и успеваю добраться до дальней стены и там ныряю в маленькую щель между стеной и матами и ползу в сторону их знамени. «Сколько времени прошло?» – мне кажется, маленькая вечность. Неужели наш план не получился? Но тогда бы уже включилось резервное красное освещение. А вокруг всё ещё темно.

Не успеваю подумать об этом, как электричество включается. Я останавливаюсь на месте, боясь пошевелиться, а оглушительные «Бам» прекращаются. Хочется выглянуть, осмотреться, но я не поддаюсь искушению. Лежу и стараюсь не дышать слишком громко, а затем чуть дергаюсь, слыша голос Кости совсем рядом:

– И что они делают?

– Черт их знает! – отвечает Сергей.

Ого, оба совсем рядом, и мне явно не поздоровится, обнаружь они меня здесь.

– Влад, где они?

Я представляю, как Влад смотрит в свой планшет, и между бровей у него появляется складка от напряжения.

– Пока не знаю.

– А когда будешь?

– Я пытаюсь, – рычит Влад. В его голосе слышно раздражение.

– Пытайся лучше.

– Не получается. Он не дает мне включить камеры – зациклил перезагрузку.

Они недолго молчат, я не рискую ползти вперед, боясь, что меня услышат. Но вот Влад вскрикивает:

– Получилось.

Слышится движение, а мое сердце падает вниз. Неужели умник Пашка не справился? Одно радует, сейчас со всех камер меня не видно, но, слыша разговор дальше, я улыбаюсь. Пашка, хоть и зазнайка, но все же умный.

– Вот же сукин сын! – восклицает Влад. – Он смог подключить запись сегодняшнего утра!

– Владик, мы тебя выгоним, тебя шкет делает, – замечает Костя.

– Да подожди ты, я все исправлю.

– Быстрее уже, – бурчит Сергей. – Пятнадцать минут и ничего. Вот и развлечение, я сейчас усну.

Я чуть продвигаюсь вперед и теперь вижу их троих сквозь щель между матами, а также знамя. Оно совсем рядом с ними, на узкой трубе, просто висит на крюке, поддерживающим ее в вертикальном положении.

Костя не выдерживает, встает во весь рост и осматривается. Он смотрит вверх, на трубы воздуходувки, по сторонам, но, к счастью, не вниз.

Сергей присоединяется к нему и задирает голову.

– Должны же полезть верхом. Барби же шла наверх трибун, да и Настя тоже. Где, черт, они?

– На нервах играют.

– Или просто сидят на месте и ржут.

Но тут раздается такой неприятный звук, будто кто-то ведет стеклом о стекло, и Костя с Сергеем дергаются и затыкают уши. Мне тоже хочется заткнуть уши, но я не смею пошевелиться. Это тоже звуковой сигнал. Я вся собираюсь, готовлюсь выскочить в любую секунду и схватить знамя.

Звук просто ужасен, он нарастает. Уж не знаю, что там делают Ванька с Егором, но это отвратительно, кажется, что режет тебя. И когда звук зависает на самой верхней пронзительной ноте, свет гаснет, и я выскакиваю из-за матов. К удивлению, быстро нахожу флаг и хватаю его, но не успеваю отбежать, как электричество включается. Я каменею.

– Да будет свет! – говорит Влад, который по-прежнему смотрит в свой планшет.

А Сергей стоит ко мне спиной и смотрит вверх на трубы, ожидая нападения оттуда.

Но не Костя.

Костя смотрит прямо на меня. Он всего в двух шагах от меня и смотрит мне прямо в глаза, я вижу азарт охотника в его взгляде. Адреналин вскипает до предела, и Костя бросается на меня, хочет схватить, но я ловко уворачиваюсь, отклоняюсь от него, и он хватает лишь воздух. Запрыгиваю прямо на стопки матов и бегу по ним что есть мочи, чувствуя, как маты прогибаются под весом Кости. Еще чуть-чуть, и он меня настигнет, схватит.

Но что-то небольшое и жёлтое проносится мимо меня – слишком быстро, чтобы разглядеть. И Костя вскрикивает от боли. Я не даю себе права даже обернуться и посмотреть, что это было, краем глаза замечая, что ко мне несутся еще трое. Спрыгиваю с матов на искусственный газон. И слышу:

– Настюха, сюда!

Несусь к Никите, и он уже подставляет ладони. С разбега запрыгиваю на них, и он меня подбрасывает вверх, закидывая на трибуны. Я приземляюсь, в этот раз больно ударившись, завалившись на бок в самом конце, перекатываюсь и вскакиваю, снова бегу, но понимаю, им меня не догнать. Я на трибуне, я быстрее любого из старичков.

Добегаю до того места, где должен сидеть Пашка, и плюхаюсь между сиденьями, закатываюсь под них и проваливаюсь под трибуны, задержавшись на трубах, держащих их. Опускаюсь рядом с Пашкой и пытаюсь отдышаться.

– А ты молодец, – говорю я с трудом, – они так и не смогли включить камеры.

И он впервые улыбается мне.

– Ты тоже молодец, – говорит снисходительно, заставляя меня усмехнуться.

И тут на браслет приходит: «Стоп». Я смотрю на часы – семнадцать минут. Мы справились за такое короткое время и, по сути, никакого махача не было.

Мы с Пашкой поднимаемся, а затем выходим из-под трибун.

Все собираются в центре поля. Я осматриваю их. С удивлением вижу у Кости кровь над бровью. А Ваня крутит в руках металлическую биту. Никита потирает бок, но в остальном все целы и довольны, повязок никто не потерял.

– И какой идиот решил сыграть в лапту? – грозно спрашивает Костя.

Ванька отбрасывает биту в сторону и быстро говорит:

– Не знаю, не видел.

– Вот, если я говорю, что не усердствуем, значит – без травм, – произносит Костя, стирая кровь рукавом.

– Я просто не ожидал, что попаду, – оправдывается Ваня, но со смешком добавляет: – было эпично.

На это Костя только лишь прикрывает глаза. А я понимаю: он вовсе не зол за идею с битой и мячами, и даже за то, что мы так ловко утащили знамя. Он злится лишь на то, что не смог схватить меня.

– А ты, – поворачивается Костя ко мне. – Почему ты убегала, тебя же можно было легко схватить.

– Можно было, – говорю я смело, – если бы ты закричал, но ты просто побежал за мной. И пока остальные сообразили, я смогла убежать.

Я упрямо смотрю ему в глаза, указывая на его ошибку. Сейчас я совершенно не помню о том, что он мой командир, и он, похоже, тоже. Он усмехается, прищуривается и только лишь пытается быть серьезным. Я знаю этот блеск в глазах – с таким он гонялся за мной по моему саду дома.

– Не думай, что будешь так легко убегать всегда, – наконец произносит Костя.

Я лишь пожимаю плечами, стараясь скрыть довольную улыбку. Победа, даже такая маленькая, подняла мне настроение. Ощущение адреналина все еще пульсирует в венах, заставляя чувствовать себя живой и полной энергии.

– Посмотрим, – отвечаю я, не отводя взгляда. И мы оба имеем в виду вовсе не тренировочные схватки.

Костя отводит глаза от меня и произносит, обращаясь ко всем разом:

– Ладно, два часа свободная тренировка. Делайте что хотите.

И разворачивается, чтобы уйти, заложив руки в карманы, а мы шумим и кричим, предвкушая веселье.

Глава 10

Уже на следующий день нас всех собирают в переговорной номер два и рассказывают план предстоящей операции. Я стою, слушаю, чувствуя, как мои ладони потеют. Неужели это все реально? И сама одергиваю себя: а что ты ожидала? Что будешь вечно воровать флажки в тренировочном зале?

Я пытаюсь запомнить, что нужно сделать, и здесь все необычайно серьезны, даже Ванька с Егором. Краешком сознания понимаю – Майя права, все будет не так сложно и масштабно, как бывает у «эпсилона». Эта операция больше направлена на то, чтобы подготовить новичков.

Мы должны скачать данные с компьютеров, установить взрывчатку и уничтожить небольшой пункт на границе – звучит почти буднично. Я пытаюсь включиться, заглушить свой страх, и мне это почти удается.

Позже мы идем с Ромой снова на экскурсию. На этот раз нас ведут к технике и показывают гордость армии Креславии – «Сумеречную птицу».

Такого чудного летательного аппарата я еще не видела, хотя слышала по радио и читала в газетах неоднократно. «Сумеречная птица» напоминает касатку – такая же черная с белой полоской на краю, небольшими плавниками-крыльями и толстеньким корпусом.

Два пилота, Тигран и Дмитрий, показывают нам машину, а Ромка в своей ленивой манере рассказывает о ее преимуществах.

– Для радаров она не видна полностью. Практически бесшумна, так что самая большая опасность – что кто-то просто нас увидит.

– Это поэтому большинство операций ночью? – спрашивает Оля.

– И поэтому тоже. Но и днем ее увидеть не просто. Цвет меняется. В общем, технология практически уникальна.

Нам открывают небольшой люк в задней части, и мы заходим внутрь. Внутри пахнет холодным металлом и чем-то машинным – запахом, который не обещает возвращения. Тут все компактно – небольшие кресла с ремнями безопасности и узкий проход. Небольшой экран впереди и все. Ясное дело, в полете должно быть безопасно, а уж о комфорте конструкторы явно не думали.

– И главное, – заключает Ромка, – у нас два лучших пилота. Эти парни могут подобраться куда угодно совершенно незамеченными.

Те лишь улыбаются.

Эта «сумрачная птица» меня чуть успокаивает. Насколько я поняла, она быстрая и незаметная, и, главное – я ни разу не слышала, чтобы кому-то удалось её подбить.

Но вечером, когда мы получаем форму для работы в группе, мои страхи вновь наваливаются на меня.

Мы в нашей комнате с Олей примеряем комбинезоны, и, натягивая свой, я отмечаю, какой он узкий, словно вторая кожа.

А Оля смеется:

– Вы уверены, что это для военной операции, а не для какого-нибудь кино с сомнительным сюжетом?

Я смотрю на нее, и у меня вырывается истерический смешок. Я хоть и не смотрела ни одного подобного фильма, но понимаю, что она имеет в виду. Оля не застегнула молнию спереди, и в глубоком вырезе виднеется соблазнительная складка груди.

– Ой, скажешь тоже, – усмехается Майя, – с броником не так секси будет, хотя тоже ничего.

Оля застегивает молнию, а я уже беру бронежилет и надеваю его на себя. Он черный и тонкий, в точности повторяет изгибы моего тела.

– И он правда защитит? – вырывается у меня.

– Конечно, – подтверждает Майя, а затем продолжает: – В Ваньку в грудь с двух шагов как-то попали на одной операции, а он все живой бегает.

Она хочет нас поддержать, приободрить, но лучше бы молчала.

Встречаюсь взглядом в зеркале, что прячется в нашем шкафу, с Олей и вижу в ее глазах отражение своего страха. Майя еще что-то нам говорит, но мы ее уже не слышим.

– Балаклаву не забудь, – выводит нас из немого диалога Майя, протягивая мне ее, – она тоже защищает будь здоров. И главное, в этой экипировке нас не видят тепловизоры и датчики движения.

Майя берет свои вещи и отправляется в душ, а я натягиваю балаклаву на лицо, и меня охватывает паника. В отражении зеркала я больше не вижу себя, а вижу ту девушку из Сантавии, пробравшуюся к нам на базу. Что, если и на меня найдется такая вот отчаянная Настя Талинова?

– Тебе страшно? – тихо спрашивает Оля, не давая мне дальше закопаться в свои мысли.

– Да, а тебе? – еле слышно произношу я.

В ответ она кивает:

– Но мы же друг друга прикроем, как тогда?

– Конечно, – говорю я и обнимаю Олю, еще не зная, что прикрыть ее я не смогу.

Все последующие дни мы тренируемся в полной экипировке и с оружием, а еще, используя «ухо», через которое можем слышать команды, и маленькие передатчики, с помощью которых можем передавать сообщения друг другу.

Наверное, с каждым днем я должна становиться увереннее, но я только накручиваю себя все сильнее, и вот мне уже кажется, что эта операция будет первой и последней в моей жизни.

Я пишу длинное письмо домой, прощаясь с моими домашними. Наказываю сестренкам-бусинам учиться хорошо и не унывать, Сашку заклинаю, чтобы ни случилось, не бросать школу и продолжать учебу, а еще подробно описываю, что необходимо сделать по весне, чтобы урожай был хороший.

Снежане пишу длинное письмо, хочу ее обнять. Я больше не сержусь и не злюсь на нее. Хочу, чтобы и она была счастлива. И пусть малыш родится здоровым и будет радовать мамочку и всех домашних. Я даже представляю, как бы я носила его на руках и кормила бы из бутылочки.

Мамочка… это будет новый удар для нее. Перенесет ли она его? Не знаю. А если нет?

Нет. Все будет хорошо. Я должна вернуться. Все должно получиться ради них.

Складываю листы в конверт и прячу его в тумбочку. Я не буду отправлять это письмо. Не хочу, чтобы мои родные знали, как мне страшно. Я сильная и ничего не боюсь.

Стираю рукавом слезы. Майя отрывается от книги:

– Домой писала?

Я киваю, а затем зачем-то добавляю:

– Сестрам, брату и маме.

– Здорово, – говорит Майя, – тебе повезло. Я всегда мечтала иметь сестренку, ну или хотя бы брата.

Я высмаркиваюсь в салфетку, не глядя на нее.

– Ты в семье одна? – задаю я вопрос, понимая, что о Майиной семье не знаю ничего.

– Да. Все детство просила у родителей сестричку или братика, – усмехается она. – Но они мне подарили собаку. Шпица. Я ей прически делала.

Она улыбается, видно, вспоминая беззаботное детство.

– Дейзи, так ее звали. Мы с мамой, помню, ей целый гардероб собрали и наряжали каждый день. У меня папа вахтой на полярной станции работает, и мы с мамой дома всегда почти одни были, и у нас был свой девочковый мир. У меня мама маникюршей была, поэтому ногти я всегда красила, и даже собаке мы с ней научились делать маникюр. И ходили с такой красивой леди – в платьишке и с розовыми ногтями.

Она рассказывает и так же улыбается, но я отмечаю главное слово «была», и по коже бегут мурашки в ожидании продолжения. И Майя рассказывает дальше:

– Мама меня в салон, где работала, частенько брала, чтобы я дома не скучала. Я всех ее клиенток знала. Обожала это место: розовый бархат, пузырьки и такая беззаботность, ведь там все болтают обычно о пустяках.

Она смотрит на фотографию на своей тумбочке и вздыхает:

– Вот бы вернуться туда.

– Ну, когда у тебя закончится контракт, ты могла бы вернуться, устроиться в салон красоты, – замечаю я.

– Наверное, – говорит Майя. – Странно, я поначалу мечтала избавиться от военной службы, еще там, в академии, в которой училась последние четыре года. Я там не вписывалась. Совершенно не вписывалась, хотя на занятиях была одной из лучших.

У меня что-то не вяжется: военная академия и ее воспоминания о салоне красоты. Я задаю вопрос:

– Как же ты в нее попала?

– Мама устроила. К ней ходила женщина на маникюр, и ее муж заведовал «черной» академией. Это одна из лучших в стране. И, не знаю уж как, но мама уговорила их взять меня к себе – в школе я отличницей была.

Я смотрю на нее и не верю своим ушам. Я слышала про «черную» академию и вполне могу представить, что ее выпускники могли попасть в группу специального назначения, но вот представить маму Майи мне как-то сложно. Ногти и наряды шпица как-то больше вяжутся с Майей, чем военная академия.

– И ты на нее не сердилась? – не удерживаюсь я от вопроса.

– Нет, – отрезает Майя, – там же выбор был невелик. Мама делала все, что могла. У нее был рак, и она умирала и очень переживала, что я останусь одна. Папа же по одиннадцать месяцев в году был на станции и взять меня к себе не мог.

Я обнимаю ее и думаю о том, что я совсем забыла, что смерть может быть разной. От пули смерть быстрая. А есть та, где месяцами ждут конца.

Глава 11

Мы тренируемся так долго, что я на автомате говорю: «На позиции», занимая свое место в большом зале тренировок. Но и зал тренировок, и тренажёрный начинают казаться тесными, и нас переводят в гостиную. Костя бесцеремонно выгоняет всех из гостиной и этого крыла на этаже базы.

– Пошли вон, – говорит он иначе, но в голове я перевожу коротко, грубо, но цензурно.

В гостиной в конце дня было многолюдно, но все без возражений встают и направляются к выходу. «Мы не слишком дружелюбны», – вспоминаю фразу Ромы, и сейчас я понимаю, что здесь все помнят об этом и поэтому предпочитают подчиниться.

Лера тоже здесь, и, выходя, она дотрагивается до Костиной руки, задерживая свою ладонь на его чуть дольше, чем это могло бы сойти за случайное касание. Он не убирает её. Смотрит. Улыбается.

Потом ищет глазами меня – и находит. Я понимаю: он доволен. А я готова броситься на него, и только то, что Сергей принимается командовать и вся наша группа приходит в движение, отделяет меня от броска.

Я двигаюсь и действую, делаю в точности то, что мне говорят, не задумываясь о действиях. Все мои мысли занимает ее рука на его руке.

Постоянное движение не дает думать, переварить увиденное. Я ползу по вентиляции, вылезаю и спускаюсь на диван, переваливаюсь за него. А сама мысленно накручиваю себя сильнее.

Мне он так никогда не улыбался.

Этот этаж быстро надоедает Косте. Мы снова идем в большой зал. И Пашка выключает свет и камеры. Он больше не копается и уже научился это делать быстро. Рассредоточиваемся по позициям, которые диктует нам Костя. И сейчас мне больше всего хочется взбрыкнуть, накричать на него, а не выполнять его приказы. Но он приказывает мне – и я подчиняюсь.

В моем ухе раздается голос Кости:

«Синица, на верхний ряд трибун, иди к северному выходу», – и его голос доволен. Он не собранный тиран, каким был все эти дни, а довольный ласковый кот. Всего одно прикосновение к руке, взгляд – и он доволен!

Я уже перелезаю по трубам все выше и выше. Осталось чуть-чуть, и я вылезу. Но это же ошибка! Наверху я буду открыта. Слишком открыта.

Проще пролезть по балкам под трибуной. Я колеблюсь пару долгих секунд, но все еще злюсь так, что не замечаю очевидного. Я хочу показать ему – Косте – как он не прав, и потому перелезаю по балкам под трибуной. Я понимаю, что нарушаю приказ. И всё равно лезу дальше.