Мы всего лишь осколки: Разбиваясь вдребезги

В воздухе я чувствовала себя как раз тем, чего мне так не хватало – контролем. Каждый хват, каждый разворот подчинён моей воле. Здесь я всегда была хозяйкой момента. Здесь не место эмоциям и импульсивности, и я наслаждаюсь этим, отпуская свой внутренний страх.

Заматываю ноги и разъезжаюсь в шпагат. В самом конце решаюсь отпустить и руки. Улыбаюсь сама себе – здесь я владею телом на все сто, в отличие от того, что происходит на земле. А Никита снизу кричит:

– Ты скажи, если тебя страховать надо, а то что-то мне страшно.

– Не бойся, я еще кое-что помню, – отвечаю я, пытаясь сообразить, как из шпагата собрать себя обратно и не перевернуться.

Наверное, мои движения неуклюжи, но сейчас, кроме Никиты, никто и не смотрит… Хотя нет. Смотрит. По крайней мере, один человек сейчас смотрит точно на меня – Костя. Он зачем-то пришел на тренировку и стоит там, на вершине трибун, скрестив руки на груди и неотрывно глядит на меня. Я стараюсь не замечать его взгляд и делаю все новые и новые элементы, а сама каждый раз проверяю – смотрит ли он. И он по-прежнему не отрывает взгляд от меня.

Но вот в зале появляется новый человек, и меня охватывает злость. Та девушка с пышным хвостом. Я замечаю, как она подходит к Косте и что-то говорит ему, а он больше не смотрит на меня, отворачивается к ней. Она улыбается и кокетничает, но отвечает ей Костя тем же или нет мне не видно. Вот она протягивает руку и касается его, будто хочет стряхнуть что-то. Но мне-то ясно, она хотела именно прикоснуться.

Теперь мне просто необходимо, чтобы он по-прежнему стоял и смотрел только на меня. Хочу почувствовать, что я ему не безразлична. И я решаюсь вернуть его внимание себе и знаю, как это сделать.

Конечно, на отрывные я сейчас не решусь, но я знаю и не менее эффектные элементы. Я быстро обматываюсь, сама восхищаясь своим телом. Мои руки и ноги все еще помнят, как это делается! Когда-то мама называла этот элемент «разрыв сердца» и теперь я надеюсь, оно действительно разорвется. Не у меня, у Кости.

Я на самом верху. Смотрю на Костю. Долго жду, когда он переведет взгляд с девушки на меня, а затем отпускаю руки. Ощущение свободного полета волшебно, хоть и длится короткий миг. Я останавливаюсь всего в метре от искусственной травы. Смотрю по сторонам и вижу, что мой трюк имел успех. Все в зале замерли и смотрят на меня. И Костя тоже. Он стоит, отвернувшись от девушки, вцепившись в спинку кресла перед ним и вся его поза говорит о том, что он готов был бежать ко мне.

Златка матерится и громко произносит:

– Ты, блин, хоть предупреждай! Мы думали, ты шмякнешься.

– И не надейся, – дерзко отвечаю я. Хотя, надо признать, мое сердце колотится как бешеное.

Костя делает неуверенный шаг в мою сторону, но останавливается, словно не решаясь. В его глазах – смесь испуга и восхищения. Именно этого я и добивалась. А затем смотрит на свой планшет и совсем не замечает нахалку с хвостом. Печатает сообщение, и оно мигом приходит мне и остальным: «Всем идти на стрельбище».

И я мысленно улыбаюсь. Разрыв сердца я ему обеспечила! Но я быстро опоминаюсь: он все же не подошел, остался стоять там, на вершине трибун с нахалкой с хвостом и это гасит мою улыбку.

Глава 6

Вечером я пишу длинное письмо домой. Конечно, я ничего не рассказываю о своей группе «эпсилон». По сути, я и раньше лгала, приукрашая настоящее и теперь пишу, почти не думая, строчка за строчкой, как по шаблону. Но в одном я честна: сегодня я вновь забиралась на полотна. Интересно, помнят ли мои домашние, что значил для меня спорт? Улыбаюсь сама, описывая свой восторг.

Позже иду отправлять письмо, а возвращаясь, обнаруживаю, что Златка снова развалилась на моей кровати в ногах. Я опускаюсь там, где подушка, не давая ей захватить и ее. У меня все еще стоит ком в горле из-за того, как я разукрасила ее лицо и сейчас я жду, что она опять начнет цепляться, доводить меня придирками и подколками, но она пока молчит. Таня сидит на стуле у стола и стучит маленьким мячом по нему. Отпускает его, ловит и снова отпускает. Лучше бы болтала как Майя, которая сейчас раскладывает на кровати свою коллекцию лаков для ногтей.

– Мне хочется сделать что-нибудь необычное. Может неоновый или этот карамельный с блестками сделать? – спрашивает она, ни к кому не обращаясь.

– Вот интересно, насколько маникюр с покрытием соответствует уставу базы? – осведомляется Оля. Она подходит к Майе и садится на ее кровать, рассматривает пузырьки. Знаю, они яркие и блестящие манят ее слишком сильно. Они и меня манят.

– Конечно, не соответствует, – отвечает Майя и принимается раскладывать миниатюрные наклейки, – но, по сути, всем плевать. Нет, конечно, если кто-то сверху приедет, я все стираю, ну и во время операций. А так маникюр никому не мешает.

– А мне вот не плевать, – начинает Златка, – сейчас пойду и нажалуюсь, что ты не по уставу выглядишь.

– А ты не завидуй! Я тебе помнится как-то с черепушками делала! – парирует Майя.

– Ага, помню. И шеф смотрел на меня как на придурошную – смеется Златка, а мое дыхание сбивается. Мне все равно больно и любое его упоминание будто режет по живому. И Злата продолжает, – Кстати о нем. С чего он в депрессии, никто не знает?

Она обводит взглядом всех в комнате, а я смотрю на свои руки. У него депрессия. Он мне безразличен. По крайней мере, я отчаянно пытаюсь в это верить. Плевать я хотела на его депрессию! Но Злата останавливает взгляд на мне и произносит:

– Настюха, ты не знаешь, из-за чего у него депрессия?

– Нет. – отвечаю я слишком быстро.

– А мне кажется, что знаешь, – встревает Таня. Лучше бы и дальше молчала.

– Понятия не имею, – отрезаю я.

– Врешь, блин. Говори почему, – Златка склоняется ко мне, и я вижу искры в ее глазах: – выбирай, либо сама скажешь, либо мы пытать будем. – А затем добавляет с каким-то даже удовольствием, – Поверь, мы это умеем.

Я верю. За свое разукрашенное лицо, она способна пытками довести меня до слез. Хотя и понимаю, сейчас это всего лишь шутка.

А еще я вижу, как у них у обоих загораются глаза. Им интересно. Любопытно. Проводя столько времени на закрытой базе очень не хватает каких-то развлечений и сегодня они намерены развеять скуку.

Оля встает с кровати Барби и пересаживается ко мне, как бы защищая:

– Что вы примотались. Не лезьте не в свое дело!

Я сжимаю руку Оле, я ей благодарна за защиту и поддержку. Но Злате плевать на Олю:

– Так из-за чего его так накрыло?

– Я же сказала – не знаю! – вырывается у меня. В висках звенит. Ещё слово – и я взорвусь.

– А кто знает? – грубовато интересуется Злата и Таня подходит к ней, а я краем глаза замечаю, что Майя откладывает свои сокровища и поворачивается всем телом к нам, готовясь вскочить в любую секунду.

Я делаю вдох, но воздуха не хватает, будто грудь стянули ремнем.

– Спрашивай лучше у той с пышным хвостом, – цежу я, чувствуя, как сжимается мое горло, – она-то знает!

– У Лерки? – удивляются Златка, Таня и Майя в один голос.

Я не знаю ее имени. Говорю себе, что мне плевать. Но глаза все равно жжет.

– Нет, не может быть! – восклицает Таня.

– Почему это?

– Ну, она на него всегда вешается. Они с ней даже встречались какое-то время, но как-то расстались и дальше он ее просто игнорит, хотя она всегда не против.

– Да, но вот когда я только сюда приехала, она забыла кофту у него в комнате, – говорю я. – Интересно при каких обстоятельствах можно забыть кофту ночью.

Они втроем переглядываются, а затем, Майя взрывается заливистым смехом, Злата довольно щурится, Таня только моргает. И в этот момент я отчетливо понимаю – им весело. А мне нет. Оля смотрит на них, а потом на меня, непонимающе сводя брови.

– И что смешного? – интересуется она. Ей, как и мне не до смеха.

Майя отвечает, все еще посмеиваясь:

– Уж точно не при тех, которые ты подумала. – Она переводит взгляд на Злату, – блин, я, кажется, поняла в чем его депрессия.

– Да он же ни хрена не помнит! – подхватывает Златка. Ее лицо озаряется, так будто она узнала величайшую тайну, а я по-прежнему ничего не понимаю. – То, что было тем вечером он не помнит, а утром нашел у себя ее кофту и теперь думает…

– Что переспал с Леркой! – подхватывает Майя.

– Точняк! Он думает, что снова переспал с этой стервой! А ты узнала об этом и теперь у него депрессия!

Я смотрю на них и никак не могу понять, почему это приводит их в такой восторг.

– И что же наш шеф не помнит? – интересуется Оля.

И Майя закатывает глаза, выдает еще один смешок и, наконец, принимается рассказывать:

– Мы там выпили маленько. Ну, некоторые напились. И не помню, с чего уже, но шефу и су-шефу приспичило выяснять отношения. Слово за слово, старые обиды, в общем началась драка.

– Не прям драка, так жалкое зрелище, – вставляет Златка. – Оба пьяные, на ногах еле держатся, ну мы их быстро растащили.

– Шеф все кричал, что прибьет его и кулаками размахивал. – добавляет Майя.

– Тогда мы с Ромкой ему руки связали кофтой Лерки, она в гостиной отиралась со своими.

– После мы их по комнатам развели, – усмехается Таня. – Руки-то шефу развязали, но он снова куда-то собрался и кофту я просто на пол бросила, а Ромка его прилечь уговорил.

– Мы всю ночь втроем просидели в его кабинете, в картишки резались и караулили, вдруг опять выяснять отношения приспичит. А нам этого сейчас совсем не надо.

Я смотрю на них и не верю своим ушам. Они врут или нет? Зачем им такое придумывать?

– Может ты с ним помиришься, и депрессия пройдет? – предлагает Таня.

– Еще чего! – возмущается Златка, – он вчера впервые к су-шефу разговаривать сам пришел. Кирюха в отпуске, а ему свои страдания обсудить надо с кем-то, так пусть с ним и обсуждает.

И дальше они рассуждают насколько Костя и Сергей могут помириться, пока Костя в таком состоянии. Обсуждают так, будто меня нет вообще. Будто меня не раздирает на куски, каждый раз, когда я вижу его. Будто меня тоже должны интересовать их выяснения отношений, а не то, что я чувствую к Косте.

Я встаю, не говоря ни слова. Чувствую, еще чуть-чуть и я сорвусь. Иду в душ и долго-долго стою под холодными струями, обдумывая все произошедшее. Мне нужно побыть одной. Решить, что делать дальше. В голове звучат слова Кости на собрании, о правиле номер шесть: «Романтические отношения между участниками группы запрещены.» Но он же сам хотел забыть это правило там в коридоре. И что мне делать теперь? Мне до дрожи хочется прижаться к нему, спрятаться в его объятиях и позволить себе хотя бы минуту не быть сильной.

Я выключаю душ. Я приняла решение. Я сделаю то, от чего уже не получится отвернуться.

Глава 7

Я стучу в дверь с номером 573, и мое сердце трепещет в груди. Неужели сейчас мы наконец помиримся? Мне этого отчаянно хочется.

Но мне никто не открывает, и не раздается раздраженное «Входи».

Стучу еще раз и понимаю – его просто нет в кабинете. Я разворачиваюсь и хочу пройти вниз, в нашу гостиную – вдруг он там. Но не успеваю сделать и шага. В коридоре появляется та девушка с пышным хвостом – Лера.

– Ты к Косте? – спрашивает она меня совершенно спокойно. – Его там нет.

Я скрещиваю руки на груди и задаю вопрос:

– И где же он?

– О, ты не знаешь? Его вызвал Александр Викторович. Там приехал председатель по развитию военных проектов Стручков, еще и генерал какой-то. – Она говорит это приветливо, будто не считает меня соперницей.

– Ясно, – произношу я сухо. – Зайду попозже.

Я делаю всего пару шагов по коридору, когда мне в спину доносится:

– Подумай, стоит ли?

Я останавливаюсь и медленно разворачиваюсь к ней. А она мне сладко улыбается.

– Тут и генерал, и Стручков… А у Кости есть в группе правило, – она прищуривается, будто задумываясь, – номер шесть, кажется. Оно во всех боевых группах есть, и придумал его вовсе не Костя. – она делает паузу. – Как думаешь, что будет, если пойти к генералу и сообщить о том, что Костя взял к себе девушку, с которой встречался?

Я не верю своим ушам. Она мне что, угрожает? Да тут, по-моему, всем плевать на дурацкие правила! Но эта нахалка добавляет:

– Всего полгода прошло с его прошлого идиотского поступка, когда он чуть все не потерял. Слишком мало. Тут-то все смотрят сквозь пальцы… Но вот выше… Там все не так просто.

Чувствую, как волоски на моих руках встают дыбом, но все же произношу ровно:

– Какая изощренная угроза.

И эта чертова Лера смеется:

– Что ты, какая угроза? Я лишь говорю, чем ты рискуешь, – она подходит ближе, – Костя легко делает глупости, а потом страдает.

Я не нахожу, что ей ответить. Не понимаю, насколько опасна ее угроза. Хочу казаться такой же уверенной в себе и дерзкой и произношу, копируя ее интонацию:

– А ты так заботливо пытаешься меня предупредить?

– Конечно, – улыбается она, и ее улыбка похожа на оскал, – ну, мне пора. Пока-пока! – припевает она мне напоследок и идет дальше. Подходит к одной из дверей и скрывается за ней. А я так и остаюсь стоять одна в пустом коридоре.

Мне было бы проще, если бы она затеяла драку, начала бы грубо угрожать, но нет. Она мила, приветлива и полна яда. И точно знала, что мне сказать.

Я медленно иду к лестнице. Она попала в цель, и теперь меня гложут сомнения – играют ли правила хоть какую-то роль. Но когда на браслет приходит сообщение: «Завтра построение в большом зале в 7:30. Все должно быть на высшем уровне!!! Здесь Золоторев» – понимаю, насколько это серьезно. Таких сообщений мне еще не приходило. А следующее убивает мою решимость переговорить с Костей окончательно.

«Кто будет вести себя не по уставу – следующий месяц спит в карцере».

Всю ночь я ворочаюсь, мне никак не удается провалиться в сон, и с утра я чувствую себя уставшей и разбитой. Плетусь на завтрак, и девочки рядом со мной тоже молчат. Рассаживаемся за столом в столовой, вяло здороваясь с остальными, и за нашим столом на редкость тихо и спокойно. Даже балагуры молчат, не позволяя себе лишних фраз.

В столовой появляются новички и идут строгой шеренгой к своим столам. Смотрю на них и поражаюсь, не помню, чтобы мы когда-то так ходили. Перевожу взгляд на стол главных и вижу нашего Александра Викторовича, который сегодня так же необычайно строг и подтянут. А рядом с ним двое: вероятно, один – генерал Золоторев, а другой – я забыла его должность, что-то там по развитию – Стручков. Костя сидит с ними за одним столом. Вид у него такой, будто он отдал бы все на свете, лишь бы пересесть к нам.

С утра у нас короткое построение, когда двое приехавших невесть за чем нас тщательно осматривают, но, по крайней мере внешне, не задерживают взгляд ни на ком. Даже на Майе, которая по случаю их приезда смыла весь лак, спрятала косметику и зачесала волосы в тугой пучок на затылке. У меня стойкое чувство, что этим двоим абсолютно все равно, как мы выглядим. И что чувствуем, тоже.

А дальше они оба усаживаются на трибуны и принимаются наблюдать. Мы тренируемся, усердно, но, в принципе, так же, как и всегда.

Сергей не выдерживает и тихо говорит Косте:

– Может, они уже свалят?

– Поди предложи им, – так же тихо отвечает Костя.

И мы продолжаем тренировку под бдительным оком наблюдателей. Сегодня никто не пренебрегает расписанием, оно четкое и выверенное по минутам. К вечеру все мы уставшие и подавленные. И наша усталость вовсе не физическая, а эмоциональная. Мы слишком тщательно изображали серьезных людей, и теперь нам просто не хочется ничего.

К нашему ужасу, эти двое присутствуют всю следующую неделю на всех наших занятиях. Даже заявляются в бассейн, в который, как я предполагаю, нас послал Сергей в надежде чуть отдохнуть от бдительного ока. Но не тут-то было. Всего пару минут веселья, и тут короткое сообщение: «Шухер» – и вот мы уже серьезно проплываем стометровку, а два надзирателя с Костей заходят в помещение.

А в один из дней, когда мы с Олей возвращаемся с занятия по изучению языка вдвоем, нам удается подслушать один интересный разговор. Мы не собирались подслушивать, это вышло случайно, но этот разговор после не давал мне покоя.

В коридоре на минус пятом этаже стояли трое: Костя, Сергей и Кирилл. Последнего я увидела впервые со дня моего приезда. Все трое стояли, облокотившись на перила, и смотрели в атриум нижнего этажа. А мы с Олей в весьма удрученном состоянии встали этажом выше. Она первая увидела их и сделала знак мне, чтобы я молчала. Я вовсе не была против послушать, что они говорят.

– Не психуй ты, – произнес Кирилл, и его голос, пусть и приглушенно, но донесся до нас, – еще пару дней потерпи, и они уедут, и все.

– Нет, не все, – рычит Костя в ответ, и я понимаю, ему хочется кричать, – они хотят сделать несколько групп!

– Ну, этого и следовало ожидать, – спокойно говорит Кирилл, – группа результативна, и если таких будет с десяток, мы победим…

Костя перебивает:

– Не неси чушь!

– Ладно. Но ты опять психуешь и не думаешь наперед. Заткнись и послушай, – жестко говорит Кирилл, видя, что Костя снова хочет возразить. – Ты всего лишь шестеренка в большой машине. Ты можешь двигать только такие же шестеренки, как и ты. Но сам механизм тебе не подвластен.

– Он никогда не будет подвластен мне! – Костя повышает голос.

– Тише, – напоминает ему Сергей, – не кричи. В чем-то Кирюха прав.

Костя молчит. Я вижу, как он в напряжении сжимает кулаки. Наконец он произносит:

– Я не стану штамповать группы. Подгонять всех под стандарты. Тут вся фишка в том, что никто не может предугадать наши действия.

Кирилл отворачивается от атриума и теперь смотрит в глубь коридора, а мы с Олей чуть отходим от перил, боясь, что он посмотрит вверх.

– Я не об этом. Пока тебя знают как безбашенного головореза, способного на что угодно. А также как человека, пренебрегающего всеми правилами и законами. Покажи им другую часть себя. Тебе надо влезть в правительство, занять нужное место, и тогда ты сможешь руководить не только своей небольшой группой…

– Ты путаешь себя и меня, – обрывает Костя. – Я все решаю силой, а не хитростью.

Я пытаюсь осознать то, что говорил Кирилл, и он продолжает свою мысль:

– Сила, конечно, оружие, но далеко не главное. Ты же сам бесишься от того, что тебе позволяют не все. Даже эти двое бесят тебя тем, что пытаются подогнать все под стандарты. Быть может, пора сменить тактику? Не идти против системы? Покажи всем, как ты вырос. Ты больше не безбашенный головорез, а способен держать язык за зубами, когда нужно. Задействуй связи, которые у тебя есть.

Костя ничего не ответил, видно, обдумывал его слова. Интересно, о каких связях говорит Кирилл?

Тут в разговор вклинивается Сергей:

– А что до штамповки групп – не руби с плеча, – произносит он медленно, – мол, надо думать, и у нас много новичков, надо все обкатать. Рубанешь – решат все без тебя. Так что тяни время, – он делает паузу, а затем говорит громче: – И не надо на меня так глазеть! Ты самый изворотливый человек, которого я знаю.

Мы с Олей переглянулись. В воздухе повисло напряжение, казалось, его можно потрогать руками. Я чувствую, как Костя борется с собой – с желанием тут же отвергнуть все услышанное.

Вдруг до нас донеслось ругательство Кости, а затем слова:

– Пошли в переговорку, эти чертовы церберы ждут нас там.

Внизу послышались шаги. Мы с Олей осторожно глянули через перила. Они шли в разные стороны коридора: Сергей с Костей влево, в сторону лестницы, а Кирилл направо.

– Ну, этого и следовало ожидать, – проговорила Оля. – Но Костя прав, – медленно произношу я. – Как вообще можно сделать несколько разных групп, если вся фишка в том, что действия группы «Эпсилон» невозможно предугадать? – Я согласна с Сережей, – она, забывшись, назвала его так, как звала раньше. – Если Костя просто отметет идею, все решат без него.

Да, она права. Костю загнали в угол.

Глава 8

После услышанного разговора я начала по-другому смотреть на этих двоих, ходящих за нами по пятам. Стала замечать, что они не просто смотрят, но еще и записывают, засекают время, а иногда говорят Косте, что мы должны сделать. Костя передает указания нам, сжимая челюсти до скрипа зубов.

Стандарт. Холодный, выверенный, бездушный. Интересно, каким образом они хотят сделать несколько групп? Глядя на нас, ясно: все мы очень разные, ни я, ни Оля никогда не будем делать того, что делает Пашка на своем планшете. А он, хоть и довольно сильный, никогда не будет лазить по трубам и турникам, как мы.

Может, они, конечно, высчитают, сколько человек должны быть умниками с планшетами, сколько – легких девушек и сколько – сильных парней. Но как быть с Костей? Он не просто сильный – он уже командует, даже когда молчит. И он всего один.

Стоп! Хватит думать, решаю я, когда Оля срывается с рукохода на полосе препятствий. Она, похоже, занята теми же размышлениями и уже начала ошибаться. Смотрю на Стручкова: со строгим лицом он что-то помечает, вероятно, записывает ее ошибку.

Костя оставляет этих двоих на трибунах и идет к нам, подзывает Пашку, что-то говорит ему, и тот кидается за своим планшетом, который благоразумно оставлен на углу поля.

Я становлюсь на исходную и готовлюсь бежать. Пульс бьётся где-то в горле – я хочу показать этим двоим всё, на что способна, и что найти такую же им будет непросто. Мучительно долго жду, когда же Сергей подаст знак, чтобы начать движение, но свет неожиданно гаснет, и я замираю. Все внутри меня сжимается, пальцы немеют, дыхание сбивается – я жду нападения. Я вижу лишь светящийся экран вдалеке и не более. Никаких указаний.

Электричества нет меньше минуты – резервное освещение не успевает включиться.

Смотрю на Костю. Он стоит рядом с Пашкой, который расположился прямо на искусственном газоне и что-то нажимает на своем планшете.

– Неплохо, – говорит Костя без всяких эмоций. Тишина после слова не дает забыться – сейчас это вовсе не похвала.

– А можно в следующий раз ты нас хоть предупреждать будешь? – ворчит Сергей.

Но Костя на него даже не смотрит, командует Пашке:

– Теперь камеры.

И Пашка принимается строчить что-то на миниатюрной выдвижной клавиатуре. А мы все стоим и смотрим на него, пользуясь этой маленькой передышкой и в тайне надеясь, что Пашка будет выключать камеры вечность. А он печатает с такой скоростью, что я поражаюсь, как он вообще успевает думать, что нажимать. Между бровей у него залегла складка, а на лбу выступил пот.

– Да нас уже всех убили, – вздыхает Сергей, – слишком долго.

И Костя кивает. А Пашка торопится сделать быстрее, стучит по своей микроклавиатуре и наконец нажимает последнюю кнопку и закрывает лицо руками.

– Семь минут, двадцать одна секунда, – произносит Костя, будто вынося приговор. – Это очень-очень долго.

– А сколько надо? – задает вопрос Пашка.

– Минута максимум, – отрезает Костя.

– На камеры? – поражается Пашка.

Но Костя смотрит на него так, будто он сморозил какую-то глупость, и говорит жестко:

– Минута на камеры и свет. – А затем находит взглядом Влада и бросает ему: – через две недели должна быть минута.

– Окей, – кивает тот без энтузиазма.

А я внутренне сжимаюсь. Что будет через две недели? Неужели через две недели мы будем уже участвовать в сложной операции? Вспоминаю подсчеты моей мамы: между операциями проходит месяц-два и, зная, что последняя была во время моего отпуска, несложно догадаться, что следующая будет всего через две недели.

Но мы же еще не готовы. Может, Пашка чему-то и научится за такой короткий срок, но я нет. Я до сих пор считаю шаги, когда должна действовать автоматически.

Вечером, когда молодежь собирается в нашей комнате, потому что сейчас мы избегаем общей гостиной, Майя подтверждает мои догадки.

– Две недели – да мы и так что-то засиделись.

– А это не слишком рано? – решаю я высказать свои опасения.

Майя потягивается и отвечает:

– Нет. По-моему, всегда так. Но это будет что-то простенькое. Ну там проникнем на какую-нибудь заставу или типа того.

Ванька смеется:

– Ага, простенькое. Да я в первый раз чуть в штаны не наложил… Но об этом, конечно, рассказывать нельзя.

– Да, хреново, конечно, что рассказывать нельзя, но там такие приколы были, – подхватывает Егор.

– Так, мальчики, давайте не будем, – урезонивает их Майя, – и потише. Не хватало чтобы к нам еще кто-нибудь приперся. – она тянется к тумбе и достает колоду, – Может, в картишки?

Мы киваем, соглашаясь, рассаживаемся по кроватям, и Майя раздает карты. А я боюсь показать, как сильно меня трясет изнутри. Смотрю на Олю, а она смотрит на меня, и у нее в глазах я вижу отражение своего страха, но такие же, как и мы, новички Амир и Степка не выказывают никаких опасений, говорят о том, как хотят порвать всех. Странно. В том отсеке вентиляции были я и Оля. Мы видели кровь и смерть. Мы убивали. Но нам по-прежнему страшно, а им нет.