Трон трех сестер. Яд, сталь и море

Никто не обнажил мечи. Никто не пытался её отбить. Отец и крестьяне остались стоять столбами в грязи, уменьшаясь и исчезая в тумане за спиной.

Лошадь Бьорна рванула вперед, и Элиф больно ударилась подбородком о колено похитителя. Она зажмурилась, чувствуя, как белый шелк наматывается на стремена, как грязь летит в лицо.

Её прежняя жизнь закончилась под хохот чудовищ.

Глава 32: Насилие над жрецом

Свет кружился перед глазами Элиф, перемешиваясь с пятнами грязи и мельканием лошадиных ног. Бьорн не щадил её – он пустил коня рысью, и каждый толчок отдавался в её животе болью.

Но отъехали они недалеко.

Волхв, Жрец Гнили, внезапно очнулся от своего транса. Ужас перед варварами на секунду уступил место ужасу перед чем-то более страшным для его фанатичного разума.

– Нет!!!

Старик, путаясь в своих лохмотьях, бросился наперерез коню Бьорна. Это было самоубийство, но страх перед нарушенным обрядом гнал его вперед. Он вцепился скрюченными, грязными пальцами в поводья пегого жеребца, повисая на них всем весом.

Конь Бьорна, не привыкший к такому обращению, испуганно всхрапнул и заплясал на месте, едва не сбросив Элиф в грязь. Бьорн выругался, натягивая удила.

– Нельзя! – визжал Жрец, и слюна летела изо рта. – Стой! Вы не замкнули круг! Боги проклянут вас! Кровь прольется зря! Верните её в центр!

Он не спасал девушку. Он спасал свой ритуал. Он требовал соблюдения правил магии в мире, где правили только мечи.

Бьорн посмотрел на старика сверху вниз. В его глазах не было ни уважения к сединам, ни страха перед проклятием. Только брезгливость, с которой человек смотрит на репейник, прицепившийся к сапогу.

– Отцепись, гниль, – прорычал он.

Волхв не отпускал, бормоча заклинания и пытаясь удержать мощное животное своими тощими руками.

Тогда Бьорн ухмыльнулся. Он не стал тянуться за оружием. Он просто высвободил ногу из тяжелого железного стремени.

Размах был коротким и жестоким.

Подошва подкованного сапога, облепленная комьями земли, врезалась жрецу прямо в лицо. С хрустом, напоминающим звук, когда ломают сухую ветку.

– Нна!

Голова старика дернулась назад с неестественной силой. Волхв даже не вскрикнул. Он просто отлетел, как тряпичная кукла, и рухнул навзничь в жижу, раскинув руки.

Костяное ожерелье на его груди лопнуло, и белые костяшки рассыпались по грязи, перемешиваясь с чем-то красным и белым.

Жрец попытался приподняться на локтях, кашляя. Он сплюнул на траву густой сгусток крови. В красной лужице белели выбитые передние зубы. Его "голос богов" был выбит вместе с челюстью.

Элиф, висевшая поперек седла, видела это перевернутым зрением. Она видела, как священная фигура, которую боялись крестьяне, превратилась в скулящую кучу тряпья.

Увидев кровь, Отец, стоявший у кареты, дернулся. Возможно, в нем сыграла гордость за своего подданного, или остатки княжеской чести взбунтовались против такого беспредела на его земле.

Он сделал робкий, неуверенный шаг вперед, поднимая руку.

– Постойте… – крикнул он. – Так нельзя… Это же служитель…

Голос его был слабым, дрожащим, тонущим в шуме ветра и лошадиного дыхания.

Торстен, ехавший чуть позади Бьорна, услышал его.

Лидер северян медленно потянул поводья своего огромного вороного коня. Зверь послушно развернулся на месте, взрывая дерн копытами.

Торстен направил коня прямо на Князя.

Он ничего не сказал. Не поднял оружие. Он просто позволил своему боевому коню сделать два шага вперед. Тень гигантского всадника накрыла Отца.

Конь опустил голову и глухо, угрожающе зарычал – звук, который издают боевые лошади перед атакой. Горячий пар из ноздрей ударил Князю в лицо. Торстен смотрел на него сверху вниз своими ледяными, скучающими глазами. Его рука покоилась на рукояти тяжелой секиры.

В этом молчании был вопрос: «Ты действительно хочешь умереть из-за беззубого старика, Князь? Золото уже у тебя. Живи».

Вся "смелость" Отца испарилась в мгновение ока.

Он побледнел, став цвета своего накрахмаленного воротника. Нога его дрогнула, и он попятился. Шаг назад. Еще шаг. Спина ударилась о борт кареты.

Он в ужасе замотал головой, прижимая руки к груди в защитном жесте.

– Нет… ничего… простите… – пробормотал он, опуская глаза.

Торстен хмыкнул – короткий, презрительный звук. Он потерял к Князю всякий интерес.

– Вперед! – рявкнул он своим людям.

Бьорн захохотал, пришпорил коня, и мир вокруг Элиф снова превратился в смазанное пятно из деревьев и неба.

Последнее, что она увидела – это сгорбленную фигуру Отца, вжавшуюся в грязь кареты, и жреца, ползающего на коленях в поисках своих зубов. Её защита была уничтожена. Её прошлая жизнь – растоптана. Теперь существовала только дорога на Север.

Глава 33: Мешок с костями

Езда с Бьорном длилась всего минуту, но Элиф показалось, что из неё вытрясли душу. Он правил небрежно, заставляя лошадь гарцевать, и каждое движение отдавало резкой болью в её сломанных ребрах корсета.

Внезапно сбоку возникла огромная черная тень. Вороной жеребец поравнялся с пегим конем Бьорна, и две горы мышц сошлись бок о бок.

– Gi henne hit, – прогудел голос, от которого завибрировал воздух. – «Дай её сюда».

Бьорн оскалился, но спорить не стал. Для него "невеста" уже стала скучной ношей, мешающей управлять конем.

– Vær så god, – фыркнул он и грубо подтолкнул Элиф вверх.

Сильные руки перехватили её в воздухе.

Это было не касание человека – это был захват портового крана. Торстен выдернул её из седла брата и одним движением, без видимых усилий, перебросил к себе.

Мир снова перевернулся.

Элиф рухнула животом на переднюю луку его седла. Это седло не предназначалось для людей; оно было создано для войны. Жесткая кожа, оковки из стали, высокий выступ, который врезался ей в диафрагму, вышибая остатки воздуха.

Она повисла поперек холки огромного зверя, как куль с мукой. Руки и голова свисали с одной стороны, ноги – с другой. Кровь прилила к лицу, в ушах зашумело.

В сантиметре от её щеки оказался холодный, мокрый металл.

Набедренный щиток Торстена. Латная "юбка".

Она почувствовала холод стали, пропитавший тонкую ткань её платья. От металла пахло оружейным маслом, дождем и запекшейся грязью. Это была самая холодная подушка, на которой ей когда-либо приходилось лежать.

Торстен положил руку ей на поясницу. Не чтобы обнять, а чтобы зафиксировать груз. Его ладонь была тяжелой, как могильная плита.

– Держись, – произнес он на общем наречии.

Голос звучал прямо над ней, гулко отдаваясь в его грудной клетке, к которой она была прижата боком.

– Держись, если хочешь жить.

И это был не совет. Это была констатация факта. Никто не стал связывать ей руки. Веревки были не нужны.

– Вперед! – скомандовал Торстен.

Он ударил коня шпорами. Мощное животное под ним взорвалось энергией. Это был не галоп прогулочной лошадки, это был аллюр боевой машины весом в тонну.

Земля смазалась в серую полосу. Брызги грязи полетели в лицо Элиф, залепляя глаза, набиваясь в рот. Её трясло и подбрасывало на жестком седле. Каждый удар копыт о землю отзывался глухим ударом в её животе.

«Если я разожму руки – я упаду, – пронеслось в голове с леденящей ясностью. – Если я упаду, сотни копыт, идущих сзади, превратят меня в фарш».

Инстинкт выживания оказался сильнее гордости. Элиф вцепилась пальцами в ремни сбруи, в жесткую гриву коня, в край седла. Она вжалась в холодный доспех своего похитителя, цепляясь за жизнь.

Сквозь болтающуюся, изорванную вуаль, перевернутая вверх ногами, она видела уходящий назад мир.

Там, далеко, у кромки леса, остались стоять Тотемы. И крошечные фигурки.

Одна – сгорбленная, закутанная в меха. Отец. И крестьне.

Они уменьшались с каждым скачком лошади. Превращались в пятна. В точки. В ничто.

По её щекам текла вода – это был дождь, а не слезы. Слезы кончились. Внутри неё образовалась черная дыра, которая поглотила любовь, надежду и детскую веру в справедливость.

Она смотрела на отца, пока туман окончательно не скрыл его.

«Смотри, Князь, – думала она, чувствуя вкус грязи и железа на губах. – Смотри, как твой товар увозят в лес. Ты думаешь, ты избавился от проблемы. Но ты всего лишь посеял зубы дракона».

Отряд скрылся в чаще. Цивилизация осталась позади. Теперь она была всего лишь мешком с костями на седле у Варвара. Но в этом мешке билось сердце, полное холодной, расчетливой ненависти. Она запоминала. Каждую яму, каждый поворот, каждый удар сердца. Она запоминала путь, чтобы однажды вернуться по нему – но уже не жертвой.

Глава 34: Первый галоп

Это было не путешествие. Это была пытка, растянутая во времени и пространстве.

Мир сузился до пятна грязи, которое с бешеной скоростью неслось перед глазами. Элиф висела головой вниз, и каждый удар копыт о размокшую землю отдавался в ее черепе пушечным залпом.

Кровь прилила к голове, наполняя лицо свинцовой тяжестью. В ушах звенело, перекрывая даже грохот сотни всадников. Желудок, пустой со вчерашнего вечера, скрутило болезненным спазмом. Тошнота подкатывала к горлу волнами, синхронно с ритмом скачки этого проклятого коня.

Она попыталась закрыть глаза, но тогда вертиго становилось невыносимым. Приходилось смотреть.

Мелькание.

Трава, камни, лужи – всё слилось в одну серо-бурую полосу. В брызгах грязи мелькали черные, мохнатые ноги коня, огромные, как стволы деревьев. Удар – и из-под копыта вылетает ком земли, ударяя ее в плечо.

Треск.

Подол ее белого платья, когда-то стоившего целое состояние, запутался в сложной системе ремней и стремян. Элиф дернулась от очередного толчка, и ткань с визгом лопнула. Длинный лоскут шелка остался болтаться на шпоре Торстена, как белый флаг капитуляции, который тут же почернел от грязи.

Ветер был безжалостен. Он хлестал по лицу мокрым полотенцем, забивал нос, не давал вдохнуть. Длинная коса, которую так старательно заплетали швеи, расплелась, и теперь волосы бились о лицо Элиф, залепляя рот.

Ребра… Господи, ее ребра.

Жесткая передняя лука седла впивалась в диафрагму. Сломанная косточка корсета, превратившаяся в маленькую пилу, с каждым шагом коня вонзалась глубже в бок. Боль была острой и горячей, единственным, что удерживало Элиф в сознании.

Лес вокруг превратился в безумную карусель. Серые стволы деревьев слились в сплошную стену, несущуюся назад. Небо, земля, деревья – всё смешалось в тошнотворный водоворот.

В какой-то момент Элиф показалось, что она задыхается. Кровь в голове пульсировала так сильно, что перед глазами поплыли черные круги. Ей нужно было сменить позу. Хоть на секунду.

Она собрала остатки сил. Уперлась ладонями в мокрое, скользкое крыло седла и попыталась приподняться. Выгнуть спину. Поднять голову выше уровня сердца, чтобы сделать глоток чистого воздуха.

Она оторвалась от седла на дюйм.

И тут же почувствовала тяжесть.

Ладонь Торстена, закованная в железо и кожу, опустилась ей на лопатки. Он даже не посмотрел на нее. Он просто надавил. Спокойно, методично, непреодолимо. Как человек прижимает крышку чемодана, который не хочет закрываться.

Сила давления впечатала её обратно в жесткую кожу седла. Грудь снова ударилась о луку, выбив жалкий хрип вместо вдоха.

– Rolig, – пророкотал его голос где-то сверху, вибрируя через его бедро, к которому она была прижата. – «Тихо».

Он не хотел ее убить. Он просто фиксировал груз. Если груз ерзает – это нарушает баланс лошади.

Элиф обмякла. Сопротивление было бесполезно. Физика была против неё. Гравитация была против неё. Эти люди были против неё.

Она свесилась вниз, позволяя телу болтаться в такт адскому ритму. Единственное, что она могла делать – это дышать через раз и смотреть, как мир вокруг погружается в серый, грязный туман, ожидая, когда это кончится. Либо привалом, либо ее смертью.

Глава 35: Темнота

Сначала исчезло время.

Элиф перестала понимать, сколько они скачут – минуту, час или вечность. У времени исчез ритм. Оно превратилось в одну бесконечную, тягучую секунду боли.

Потом начало отказывать зрение.

Серая лента дороги, на которую она смотрела не мигая, вдруг рассыпалась. Вместо грязи и камней перед глазами поплыли яркие, кислотные пятна. Фиолетовые круги, зеленые вспышки, черные провалы. Они пульсировали в такт ударам сердца, которые отдавались в висках кузнечным молотом.

– …dritvær…

Голос прозвучал рядом, но словно из-под толщи воды. Грубые, лающие звуки речи викингов растянулись, превратившись в гулкое, низкое гудение. Звон сбруи, стук копыт, свист ветра – всё это слилось в монотонный, давящий шум, похожий на шум крови в ушах.

Она попыталась вдохнуть, но легкие отказались повиноваться. Сдавленная диафрагма заблокировала воздух. Темнота начала подступать с краев зрения, сужая мир до крошечного, мутного тоннеля.

Пальцы Элиф, судорожно сжимавшие ремень седла, разжались сами собой. Они онемели. Она больше не чувствовала ни холода стали, ни жесткой кожи. Тело перестало принадлежать ей. Оно стало чужим, тяжелым, набитым свинцом мешком.

Внезапно ритм изменился.

Землетрясение под животом прекратилось. Грохот стих. Огромное животное замедлило ход, переходя на шаг, а затем остановилось. Жесткая инерция толкнула Элиф вперед, и она едва не соскользнула под копыта.

– Привал! – донеслось откуда-то с небес, гулко, как в пустой бочке.

Чьи-то руки схватили её.

Это не было заботливым прикосновением. Грубая хватка за талию и за шиворот платья. Рывок.

Её сдернули с седла так же, как закинули туда – без предупреждения. Мир крутанулся в последний раз. Земля, пахнущая мокрой травой и прелью, стремительно бросилась ей в лицо.

Удара она почти не почувствовала. Может, её кто-то поймал, а может, она рухнула в мох – чувства притупились настолько, что разницы не было.

Последней мыслью, мелькнувшей в угасающем сознании, была мысль не о доме и не о ноже.

«Тишина… Наконец-то тишина».

Цветные пятна перед глазами погасли, словно кто-то задул свечу. Черный бархат накрыл её с головой, утягивая в глубокий, спасительный колодец беспамятства.

Глава 36: Лагерь

Запах ворвался в сознание первым.

Он был густым, жирным и невероятно аппетитным, что казалось кощунством в её положении. Пахло дымом смолистой сосны и мясом, которое жарится на открытом огне. Сладковатый аромат горящего жира, капающего на угли, заставил желудок Элиф болезненно сжаться, вытягивая её из спасительной черноты беспамятства.

Она не открыла глаза. Инстинкт, обострившийся за последние сутки, скомандовал: «Замри».

Тело отозвалось на пробуждение хором ноющих болей. Спину кололо сотнями мелких игл. Она лежала на чем-то жестком и колючем – куче елового лапника, наспех брошенного прямо на сырую землю. Сверху на неё накинули попону. От грубой шерсти несло лошадиным потом, мокрой псиной и старым табаком, но это тяжелое, вонючее одеяло дарило единственное, что сейчас имело значение, – тепло.

Элиф попробовала пошевелить руками.

Не вышло.

Запястья были стянуты. Не слишком туго, чтобы перекрыть кровоток, но достаточно крепко, чтобы лишить свободы. Веревка была грубой, ворсистой пенькой. Кожа под ней саднила – видимо, её связали, пока она была без сознания, и сделали это без особой деликатности. Руки были связаны спереди, что давало хоть какую-то свободу движений, но о побеге не могло быть и речи.

Она медленно, контролируя дыхание, чтобы оно оставалось ровным и глубоким, приоткрыла глаза. Оставила лишь крошечные щелочки, сквозь ресницы.

Мир больше не вертелся. Он остановился и окрасился в цвета огня и ночи.

Она лежала на краю небольшой поляны, окруженной стеной черных елей. В центре ревели три больших костра. Пламя вздымалось высоко, разбрасывая снопы искр, которые улетали в чернильное небо.

Вокруг костров сидели Они.

Варвары.

Их было много. Тени плясали на их лицах, делая грубые черты еще более зловещими. Они сняли шлемы, расстегнули теплые плащи. Кто-то сидел на бревнах, кто-то прямо на земле, подстелив шкуры.

Для Элиф этот лес был чужим, враждебным миром, полным ужаса. Для них это была гостиная.

Они чувствовали себя здесь абсолютными хозяевами. Никто не озирался в поисках врагов. Они были на вершине пищевой цепи, и они это знали.

Слышался громкий, гортанный смех. Звон ножей о тарелки (или просто о дерево). Глухой стук кружек с элем.

Элиф скосила глаза, стараясь не поворачивать головы.

Один из воинов, огромный рыжий детина, сидел к ней боком и чистил меч. Он делал это с какой-то извращенной любовью: полировал лезвие тряпкой, проверял остроту пальцем, что-то мурлыча себе под нос. Блики огня играли на стали.

Другие раздирали руками куски жареного мяса. Жир тек по бородам, они вытирали руки об одежду или волосы.

Это был пир хищников после удачной охоты. Они делили еду, шутили на своем лающем языке, толкали друг друга. От этой картины веяло такой грубой, первобытной силой, такой уверенностью в своем праве на насилие, что у Элиф пересохло во рту.

Она была здесь чужой. Инородным телом. Белым пятном в мире грязи и огня.

Но она была жива. И пока они пили и ржали, считая её сломленной куклой в обмороке, она могла делать то, чему училась годами в замке отца.

Наблюдать. Слушать. Искать слабые места.

Она затаила дыхание и превратилась в слух.

Глава 37: Осмотр

Притворство не спасло. Её выдало дыхание или просто звериное чутье охотника, который знает, когда жертва перестает спать и начинает бояться.

Тяжелые шаги затихли у самого изгоголовья её лежанки из лапника.

Свет костра перекрыла громадная тень. Элиф почувствовала, как волна жара – но не от огня, а от разгоряченного хмелем мужского тела – накрыла её. От пришедшего разило кислым элем, застарелым потом и сырым мясом.

– Спит принцесса… – проворчал грубый, тягучий голос. – Или притворяется?

Элиф не успела даже вздрогнуть.

Грубая, широкая ладонь схватила её за плечо. Пальцы впились в плоть сквозь ткань платья, причиняя боль. Рывок был резким и безжалостным.

Её перевернули на спину, как мешок с зерном.

Попона слетела. Элиф инстинктивно втянула голову в плечи, прижимая связанные руки к груди, пытаясь закрыться. Но закрываться было нечем. Её разорванное, грязное платье, лишенное корсета, сбилось, оголяя ключицы и шею.

Над ней навис Бьорн.

Он сидел на корточках, покачиваясь. В свете огня его лицо казалось красной, лоснящейся от жира маской. Борода в крошках, глаза мутные, остекленевшие от алкоголя, но в глубине зрачков тлел тот самый нездоровый огонек, который она видела ещё у тотемов.

– Очнулась, красавица? – прохрипел он, улыбаясь так, что стали видны желтые зубы.

Он не ждал ответа. Ему не нужен был разговор.

Его взгляд начал медленное, липкое путешествие по её телу. Он скользил по спутанным черным волосам, по бледном лбу, по губам, спускался ниже, к пульсирующей жилке на шее, к вырезу платья, где под тонкой тканью прерывисто вздымалась грудь.

Элиф чувствовала этот взгляд физически. Как будто по коже полз слизень.

– Тонкая… – пробормотал Бьорн, склоняя голову набок.

Он протянул руку. Его палец, черный от грязи, с обломанным ногтем, под которым запеклась чья-то кровь, коснулся её подбородка.

Кожа Элиф горела от холода, и прикосновение его горячего, влажного пальца показалось ожогом.

Бьорн медленно повел пальцем вниз. По линии челюсти. По шее. Он нажимал сильно, вдавливая плоть, оставляя грязный серый след на её неестественно белой коже.

– Белая, – хмыкнул он, облизывая губы. – Как сметана. Как самые сливки. На юге все бабы такие? Мягкие?

Его палец достиг яремной впадины и скользнул ниже, под край порванного ворота. Он зацепил ткань и потянул её вниз, обнажая верх груди.

Элиф дернулась, сжимаясь в комок, пытаясь отползти, вжимаясь спиной в колючий лапник. Но отползать было некуда – её ноги упирались в поваленное дерево.

– Куда? – хохотнул Бьорн, легко удерживая её на месте, просто положив тяжелую ладонь ей на живот. Он навалился на неё своим весом, вдавливая в землю.

Он наклонился к самому её уху. Его дыхание было горячим и зловонным.

– Ты такая белая снаружи… Интересно, – прошептал он, и его другая рука скользнула по её бедру, сминая юбки, нащупывая ногу под слоями ткани. – Какая ты внутри? Розовая? Красная?

Он говорил о ней так, словно собирался выпотрошить кролика. Или… сделать что-то хуже.

Страх в груди Элиф превратился в лед. Но это был не тот парализующий страх жертвы. Это был холод абсолютного, кристального отвращения.

Она перестала сжиматься. Она замерла. И широко открыла глаза.

Взгляд, которым она встретила Бьорна, должен был испепелить его на месте. В этих темно-серых глазах не было мольбы о пощаде. Не было слез. Там плескалась такая концентрированная, черная ненависть, такая ярость оскорбленной гордости, что любой нормальный человек отшатнулся бы.

Она смотрела на него как на кусок падали.

Бьорн увидел этот взгляд.

Он замер на секунду.

Но вместо того, чтобы разозлиться или отступить, его зрачки расширились еще больше. Дыхание стало прерывистым.

Улыбка на его лице стала шире, превращаясь в хищный оскал.

– О-о-о… – протянул он, и его рука на её бедре сжалась сильнее, до синяка. – У кобылки есть зубы? Ты смотришь на меня, как будто хочешь перегрызть мне глотку.

Он наклонился еще ближе, почти касаясь носом её носа.

– Мне это нравится. Я люблю, когда вы брыкаетесь. Мертвая рыба в постели – это скучно. А ты… ты будешь гореть.

Насилие, которого она боялась, повисло в воздухе, готовое обрушиться в любую секунду. Бьорн был готов взять своё прямо здесь, у костра, на глазах у своего брата и всего отряда. Потому что он считал, что это его право по праву силы.

Глава 38: Ингрид вмешивается

Влажные, тяжелые губы Бьорна уже почти коснулись шеи Элиф, когда воздух над ними разрезал тихий, но отчетливый свист рассекаемой стали.

Холодное лезвие не вонзилось в плоть, но легло плашмя на плечо Бьорна, у самого основания шеи. Тяжелый меч прижал грубую медвежью шкуру к ключице, заставив гиганта замереть.

– Убери лапы, брат.

Голос Ингрид прозвучал не громче треска костра, но в нем было столько льда, что Бьорн мгновенно перестал дышать.

Он медленно, с неохотой оторвался от Элиф. Его лицо перекосилось от раздражения, пьяная похоть в глазах сменилась злобным прищуром. Он повернул голову, глядя на сестру снизу вверх.

Ингрид стояла над ними, широко расставив ноги. Она была без шлема. Облегающий кожаный доспех подчеркивал жесткую, лишенную мягкости фигуру. В свете огня выбритые виски и боевые татуировки делали её лицо похожим на маску смерти.

Бьорн не испугался. Он оскалился, обнажая зубы, но руку с бедра Элиф не убрал, лишь ослабил хватку.

– Я только проверяю товар, сестренка, – прорычал он, и его рука демонстративно сжалась на бедре Элиф еще раз, до боли. – Кто-то же должен убедиться, что она не бракованная. Или тебе… – он ухмыльнулся, – …тебе завидно, мужеподобная? Хочешь попробовать её сама?

Лезвие меча сдвинулось на дюйм ближе к горлу Бьорна. Ингрид чуть надавила. Сталь коснулась кожи над воротником.

– Отец приказал привезти её чистой, – отчеканила она. Каждое слово падало тяжелым камнем. – Она – не твоя шлюха с острова. Она – Ключ. Если ты испортишь её, Врата не откроются.

– Плевать я хотел на Врата и сказки старого маразматика… – начал было Бьорн.

– А отцу ты это скажешь? – перебила Ингрид. Её глаза, серые и пустые, сверлили брата. – Ключ должен работать. Тронешь её – и я лично отрежу тебе яйца. Пожарю их на этом костре и скормлю псам. А отцу скажу, что ты пытался изнасиловать "священный сосуд". Как думаешь, кого он убьет первым?

Это была не пустая угроза. Бьорн знал сестру. Она ненавидела мужчин, ненавидела его, и, кажется, только искала повод пустить ему кровь по приказу.

Он взвесил риски. Удовольствие от пяти минут насилия против гнева Ярла, одержимого бессмертием.

Бьорн скривился, словно съел лимон.

Он убрал руку.

Медленно, лениво поднялся с колен, отряхивая колени от хвои. Он нависал над Ингрид, превосходя её в массе в два раза, но меч все еще был в её руке.

Бьорн сплюнул густую слюну в костер. Она зашипела на углях.

– Скучная ты, Ингрид, – бросил он с презрением. – Цербер на цепи. Вся в своего папашу-импотента. Трясетесь над своими ритуалами, как старухи, пока настоящие воины хотят жить.