Трон трех сестер. Яд, сталь и море

Пятеро всадников остановили коней в двух метрах от южан. Стена из плоти, мышц и металла.

Тишина, последовавшая за этим, была оглушительной.

Отец Элиф сделал инстинктивное движение, поправляя осанку, пытаясь вернуть себе вид властителя. Он поднял голову, приготовив приветственную речь.

Но они не спешились.

Это было грубейшее нарушение этикета. В цивилизованном мире равный сходит с коня, чтобы поприветствовать равного, глядя ему в глаза на одном уровне. Остаться в седле перед пешим князем – значит нанести ему смертельное оскорбление. Объявить его слугой. Пылью под копытами.

Но сыновья и дочери Ярла не шелохнулись. Они сидели в своих высоких седлах, возвышаясь над Элиф, над самим Князем, словно башни.

Эта разница в высоте мгновенно уничтожила все политические иллюзии отца.

Элиф видела, как ему приходится задирать голову, чтобы посмотреть в лицо центральному всаднику – горе мышц с перебитым носом (Торстену). В этой позе – с открытым горлом, смотрящим снизу вверх, – не было ни величия, ни достоинства. Отец выглядел как проситель. Как крестьянин перед барином.

Всадники смотрели на них. В их глазах не было дружелюбия, не было уважения к будущим родственникам.

Торстен жевал тростинку, лениво скользя взглядом по Князю. Бьорн, сидящий справа, нагло ухмылялся, обнажая зубы, и его взгляд уже шарил по фигуре Элиф. Ингрид смотрела с холодным, оценивающим прищуром солдата.

Они молчали. Они позволяли лошадям фыркать, звенеть удилами, переступать с ноги на ногу, обдавая южан паром и брызгами грязи.

Это не была встреча союзников, скрепляющих мирный договор.

Это была инспекция.

Так мясник смотрит на приведенную корову, оценивая количество мяса на костях. Так купец смотрит на мешок зерна, проверяя, нет ли в нем гнили.

– Я… – начал было отец, и его голос предательски дрогнул, сорвавшись на петушиный визг. Он откашлялся, пытаясь придать голосу вес, но магия его власти рассеялась здесь, перед лицом грубой северной силы. – Я, Князь восточных пределов, приветствую…

Центральный всадник (Торстен) даже не моргнул. Он медленно наклонился вперед, опираясь рукой о луку седла. Скрипнула кожа. Его тень накрыла отца с головой.

Элиф поняла всё без слов. Никакого пакта не было. Была только продажа. И сейчас покупатели решали, стоит ли товар того, чтобы вообще открывать рот.

Глава 26: Явление Варваров

Элиф задержала дыхание, стараясь дышать через раз, чтобы не закашляться. Она смотрела на всадников, выстроившихся перед ними живой стеной.

В центре возвышался лидер.

Торстен.

Его даже конь-тяжеловес нес с трудом. Это был не человек, а монолит из мышц и дубленой кожи. Шлем он не надел, позволяя дождю стекать по грубо высеченному лицу, пересеченному старым белесым шрамом от виска до подбородка. Его плечи укрывала шкура бурого медведя, голова которого скалилась с наплечника.

Он жевал зубочистку, лениво перекатывая её в углу рта. В его тяжелом взгляде, скользившем по дрожащему Князю, читалась не угроза, а бесконечная, давящая скука. Власть для него была не короной, а тяжелым молотом, который он привык держать, не напрягаясь. Он выглядел как человек, которого оторвали от важных дел ради покупки мешка овса.

Справа от него, беспокойно дергая поводья, сидел Бьорн.

Если Торстен был горой, то Бьорн был лесным пожаром – хаотичным и грязным. Его рыжая борода торчала всклокоченными космами, в которых застряли крошки еды или щепки. Его доспех был украшен не золотом, а костями. На широком поясе, звеня при каждом движении, висели выбеленные черепа мелких зверьков – куниц, лис, белок.

Глаза Бьорна были маленькими, блестящими и маслянистыми. Они не смотрели на отца или Кая. Они прилипли к Элиф. Он "раздевал" её взглядом, сдирая слои белого шелка, оценивая мясо под ними. Он облизнул губы, и Элиф почувствовала, как тошнота подкатывает к горлу. Садист. Животное.

Слева от лидера, прямой осанкой напоминая клинок, замерла Ингрид.

Она отличалась от мужчин не только комплекцией. Её волосы на висках были выбриты до кожи, а оставшаяся светлая грива заплетена в тугие боевые косы, перевитые кожаными шнурками. Её лицо было жестким, обветренным. Поджарая, как волчица, она была закована в легкую, функциональную броню, не стесняющую движений.

Ингрид не смотрела ни на невесту, ни на отца. Её холодные голубые глаза непрерывно сканировали периметр: лес, кусты, кучера, испуганную толпу крестьян. Она искала засаду. Для неё это была не свадьба и не торговля, а тактическая операция.

Чуть позади, словно стараясь слиться с тенью брата, сутулился Эрик.

Второй сын был пугающе худым на фоне своих родственников. Он кутался в дорогой, подбитый мехом плащ, пряча руки в рукава, словно мерз сильнее остальных. Его лицо было узким, острым, как у хорька. Он не смотрел прямо. Он бросал быстрые, колючие взгляды исподлобья, изучая детали, которые пропускали остальные: дорогие перчатки отца, нервный тик Кая, маленький нож, спрятанный где-то в складках платья Элиф? Эрик был единственным, кто выглядел не сильным, а опасным умом.

И замыкала строй, чуть в стороне, как призрак, Хельга.

Она сидела на вороной кобыле, без седла, просто накинув попону. Её кожа была неестественно бледной, почти прозрачной, с синюшным оттенком, словно кровь в её жилах застыла. Тонкие бескровные губы были плотно сжаты. Темные волосы висели прямыми прядями, мокрыми от тумана.

Она не смотрела на южан. Её расфокусированный, пустой взгляд был направлен сквозь них, куда-то в пустоту. Казалось, она видит не живых людей, а их скелеты или будущее гниение. От её фигуры веяло холодом более жутким, чем от ледяного ветра.

Пятеро наследников Ярла. Пять граней одного проклятия.

Князь перед ними съежился, став маленьким и серым. Кай вжал голову в плечи.

Элиф заставила себя сделать вдох, пропуская вонь их тел через легкие, привыкая к ней.

«Один – скучает. Другой – хочет насиловать. Третья – ищет врага. Четвертый – плетет интриги. Пятая – видит мертвых».

Она запоминала их лица, их шрамы, их оружие. Сейчас они смотрели на неё сверху вниз, как боги на жертву. Но Элиф знала: даже у богов есть уязвимые места, в которые можно воткнуть нож.

Глава 27: Оценка кобылы

Торстен, гора мышц в центре этого зверинца, наконец пошевелился. Он слегка тронул бока своего коня шпорами. Огромное животное сделало два тяжелых шага вперед, выходя из ряда и нависая над Князем.

Тень всадника упала на отца Элиф, поглотив его целиком. Князь инстинктивно отшатнулся, едва не наступив на подол собственного плаща.

Торстен не наклонился. Он не кивнул. Он не произнес ни слова приветствия, которое требовал этикет. Он даже не смотрел на Князя – его взгляд был устремлен куда-то поверх головы южанина, словно он говорил с пустотой или со своим конем.

– Это она?

Голос Старшего сына был похож на камнепад в глубоком ущелье. Глухой, рокочущий, лишенный интонаций вопроса. Это был приказ подтвердить наличие инвентаря.

Князь, красный от унижения и страха, быстро закивал:

– Да. Да, это Элиф. Моя дочь. Как и договаривались…

Торстен не дослушал. Он медленно перевел свой свинцовый взгляд на фигурку в белом.

Но прежде чем он успел что-то сделать, справа раздался резкий, разбойничий свист.

Бьорн, которому надоело ждать, рванул поводья. Его пегий жеребец с храпом выскочил вперед, едва не сбив с ног оцепеневшего Кая. Грязь брызнула во все стороны.

Бьорн направил коня прямо на Элиф.

Это была проверка. Испугается ли? Закричит? Побежит?

Элиф видела, как на неё несется тонна живого веса. Она видела налитые кровью глаза лошади, пену на удилах. Инстинкт кричал: «Падай!», но воля держала её ноги пригвожденными к земле.

Конь затормозил в последнюю секунду, повинуясь жестокой руке наездника. Горячая морда животного оказалась в сантиметре от лица Элиф, скрытого вуалью. Конь шумно фыркнул, обдав её горячим, влажным паром и запахом пережеванного овса.

Вуаль прилипла к лицу.

Элиф не моргнула. Она не вздрогнула. Она смотрела прямо в глаза зверю, игнорируя зверя, сидящего в седле.

Бьорн расхохотался. Громко, лающе. Он наклонился с седла, его лицо оказалось рядом с её. От него несло перегаром и старым потом.

– Mager, – прорычал он.

Элиф замерла внутри, но снаружи осталась статуей. Это был тот самый язык. Язык из украденного словаря. Язык, который она учила по ночам.

Для её отца и Кая это прозвучало как бессмысленный лай варвара. Но Элиф поняла.

«Тощая».

Бьорн сплюнул под копыта коня и продолжил, обращаясь к брату через плечо на их грубом наречии:

– Skinn og bein. Vinteren vil drepe henne. – «Кожа да кости. Зима убьет её». – Она сдохнет до первого снега, Торстен. Зачем нам этот заморыш?

Каждое слово было ударом хлыста. Они говорили о ней в третьем лице, как о лошади, которую покупают на ярмарке и у которой плохие бабки. Они были уверены, что «нежный южный цветок» не понимает ни слова.

Элиф сжала зубы так, что заныла челюсть. «Я переживу тебя, ублюдок. Я буду танцевать на твоей могиле, когда тебя сожрут черви».

Торстен медленно подъехал ближе. Он смотрел на Элиф с высоты своего роста, его взгляд скользил по её фигуре, оценивая не красоту, а функциональность.

– Tennene er hele, – отозвался он равнодушно, его голос грохотал на языке севера. – «Зубы целы».

Взгляд скользнул ниже, задержавшись на бедрах, скрытых пышными юбками.

– Livmoren er der, – добавил он, и это прозвучало как приговор мясника. – «Матка на месте». – Det er nok. Vi trenger bare blodet. – «Этого достаточно. Нам нужна только кровь».

Элиф почувствовала, как краска приливает к щекам под вуалью. Унижение было физическим, горячим, удушающим. Это было хуже пощечины, хуже избиения. Они свели её существование к набору органов. Зубы, чтобы есть и не сдохнуть от голода. Матка, чтобы вынашивать их ублюдков (или что они там задумали с её "кровью").

Для них она не была принцессой. Она не была даже врагом.

Она была скотиной. Племенной кобылой, которую берут, если цена сходная, и которую пустят под нож, если она охромеет.

– Сгодится, – перешел на общее наречие Торстен, бросая это слово отцу Элиф, как кость собаке.

Князь, не понимавший, о чем говорили братья, но чувствовавший тон, с облегчением выдохнул, принимая это оскорбление за согласие.

– Прекрасно… Она готова.

Элиф стояла, впитывая в себя каждое слово, каждый презрительный взгляд. Унижение жгло, как кислота, но внутри этой боли закалялось её главное оружие.

«Говорите, – думала она, глядя сквозь мокрую вуаль на ухмыляющегося Бьорна. – Говорите больше. Думайте, что я глупая кобыла. Ваша самоуверенность станет вашей петлей».

Глава 28: Падение Отца

Князь Восточных Пределов не привык к тому, чтобы на него смотрели сверху вниз. Он привык к поклонам, лести и витиеватым фразам придворного этикета. Тишина, повисшая после слов Торстена, была для него невыносима, как вакуум.

Он решил заполнить её единственным способом, который знал, – словами.

Отец расправил плечи, пытаясь вернуть себе утраченную осанку. Он одернул влажный от тумана плащ, подбитый соболем, и сделал полшага вперед, стараясь не смотреть на звериный оскал Бьорна.

– Мы ценим, что Север сдержал слово, – начал он громким, поставленным голосом оратора. – Этот союз… кхм… этот священный пакт послужит фундаментом для дружбы наших великих народов. Моя дочь, воспитанная в лучших традициях, станет мостом между нашими землями, гарантией мира и процветания…

Он говорил гладко, заученными красивыми фразами. Он пытался превратить эту грязную сделку на болоте в торжественный дипломатический акт. Пытался убедить себя, Кая, крестьян, а главное – этих молчаливых гигантов, что здесь происходит нечто благородное.

Торстен смотрел на него скучающим взглядом. Он не понимал и половины витиеватых южных слов, а те, что понимал, считал шумом ветра.

В какой-то момент лидер северян просто перестал слушать.

Он лениво потянулся к луке седла, где висел неприметный, но тяжелый кожаный мешок, перевязанный грубой бечевкой. Торстен развязал узел на седле, взвесил мешок в руке.

Металл внутри звякнул. Тяжело. Глухо.

Князь продолжал свою речь, уже начав верить в собственные слова:

– …и пусть боги благословят этот день, когда мы обмениваемся дарами в знак вечной…

Торстен размахнулся и, не глядя, бросил мешок вниз.

Он не протянул его. Не передал из рук в руки с поклоном. Он швырнул его так, как кидают объедки собаке под стол.

Мешок с золотом описал дугу и с тяжелым, влажным шлепком рухнул в грязь, прямо перед ногами отца.

– Хлюп!

Жирная, черная жижа брызнула во все стороны. Крупные капли грязи, смешанной с навозом и гнилью, полетели на дорогие, сшитые на заказ сапоги Князя, на подол его бархатного плаща.

Речь оборвалась на полуслове.

Рот отца остался открытым, но ни звука не вылетело наружу. Он тупо уставился на свои забрызганные сапоги, а затем на грязный мешок, в котором лежала цена его дочери.

Это был конец достоинства.

Это золото не было «символическим даром». Это была плата. И способ передачи говорил громче любых слов: «Мы купили её. Мы заплатили тебе. Сделка закрыта. Теперь ты – никто».

Торстен вытер руку, державшую мешок, о шкуру на седле, словно стряхивая грязь от прикосновения к южанину.

– Здесь всё, – пророкотал он на ломаном южном наречии, коверкая слова своим рычащим акцентом. Слова падали, как камни. – Забирайте. И уходите.

Это было увольнение. Им приказали убраться с собственной земли.

Лицо Князя пошло красными пятнами, жилка на виске забилась. В любой другой ситуации, в своем замке, он приказал бы высечь наглеца.

Но здесь, перед пятью всадниками Апокалипсиса, он был бессилен.

Крестьяне уткнулись лбами в землю.

Отец стоял, глядя на мешок в грязи.

Он должен был бы швырнуть его обратно. Должен был выхватить меч. Или хотя бы развернуться и уйти, оставив золото лежать, чтобы сохранить остатки чести.

Но он был банкротом. Ему нужно было это золото, чтобы оплатить долги, чтобы купить вина, чтобы содержать охоту Кая.

Секунда колебания, которую заметила Элиф, была для неё последним гвоздем в крышку гроба их родства.

Князь не нагнулся сам – гордыня не позволила. Но он сделал то, что было еще хуже. Он отрывисто, жалко дернул головой в сторону старого лакея, дрожащего у кареты.

– Подбери, – одними губами скомандовал он.

Слуга выбежал, поскользнулся, упал на колени прямо в жижу и, униженно кланяясь всадникам, схватил тяжелый мешок, прижимая его к груди.

Князь отвернулся. Он больше не смотрел ни на всадников, ни на дочь. Он был сломлен, куплен и раздавлен.

– По коням, – бросил Торстен своим, разворачиваясь.

Элиф осталась стоять посреди грязи. Она смотрела на удаляющуюся спину отца – сутулую, жалкую, уменьшившуюся в размерах.

Она видела не Князя. Она видела торговца, который только что сбыл бракованный товар и спешил унести деньги, пока покупатель не передумал. И этот торговец был ей абсолютно чужим.

Глава 29: Молитва прервана

Когда мешок с золотом исчез в руках слуги, повисла неловкая пауза. Сделка была завершена по законам торговли, но не по законам духа.

Волхв, Жрец Гнили, счел это своим моментом.

Он не собирался отдавать "дар" без надлежащих заклинаний. В его понимании, без благословения боги могли прогневаться, и тогда ни золото, ни мечи не спасут от мора и неурожая.

Он шагнул вперед, встав между Элиф и всадниками. Загремели кости на его шее. Он поднял руки к серому небу и начал петь.

Это была не песня в привычном смысле. Это был вой, переходящий в горловое пение, ритмичное и пугающее. Древние слова на старом наречии, призывающие землю принять жертву, а небеса – оплакать её.

Волхв начал раскачивать дымящийся пучок трав, похожий на косматую голову. Сизый, густой дым повалил сильнее, смешиваясь с туманом.

– Прими, Мать-Сыра-Земля… Укрой покровом, свяжи узами…

Жрец вошел в транс. Он кружился, размахивая своим "кадилом" всё шире. Ветром, гуляющим по поляне, дым подхватило и понесло прямо в морды коней северян.

Едкое облако полыни, можжевельника и чего-то сладковато-мерзкого накрыло первый ряд всадников.

Лошади тревожно зафыркали, мотая головами.

Бьорн, сидевший ближе всех, скривился. Дым попал ему в нос и глаза.

– А-апчхи!

Чих Бьорна прозвучал как выстрел пушки. Громко, смачно, с брызгами слюны и соплей. Он был настолько естественным и грубым, что мгновенно разрушил всю мистическую атмосферу, которую пытался создать жрец.

Элиф увидела, как Бьорн вытер нос меховым наручем, оставляя на шкуре влажный след.

– Trollfis! – гаркнул он на всю поляну. – «Тролличий пердеж!»

Он выругался грязно и витиевато, проклиная жреца, дым и всех южных богов, которые придумали жечь сорняки перед носом у честных воинов.

Ингрид, сидевшая рядом с ним, натянула поводья. Её конь, нервный вороной жеребец, начал плясать под ней, взрывая копытами грязь.

– Прекратите это, – бросила она на общем наречии. Её голос был холодным и раздраженным. – Эта вонь бесит коней. Животные не любят запах гари.

Волхв, казалось, не слышал. Он продолжал выть, закатив глаза, веря, что защищает девушку магическим кругом.

– …да будет чрево её плодородным, да будет воля её покорной…

Торстену надоело.

Он не стал кричать. Он не стал угрожать. Он просто сделал короткий, резкий жест рукой. Горизонтальный взмах ладони.

Хватит.

Для его людей этот знак значил больше, чем любой вопль жреца.

Двое всадников из свиты, сидевшие позади, тронули коней.

Для северян этот ритуал был пустым звуком. Они верили в сталь, в руны, выбитые на камне, и в силу своих рук. Прыжки грязного старика с пучком травы вызывали у них лишь презрение.

Южные боги были слабы. Они требовали слов и дыма. Северные боги требовали действий.

Торстен перевел тяжелый взгляд на Волхва. В этом взгляде читалось: "Если ты не заткнешься сейчас, ты замолчишь навсегда".

– Ритуал… не закончен! – взвизгнул очнувшийся Волхв, видя, что его магия игнорируется. – Боги не дали знака!

– Мы здесь не ради твоих богов, старик, – тихо произнес Торстен, и его голос перекрыл шум ветра. – Нам нужна только девка.

В этом была вся суть. Они приехали не жениться по обряду. Они приехали забрать ресурс. Священный брак превратился в конфискацию имущества.

Глава 30: Последний взгляд

Двое всадников, повинуясь знаку Торстена, отделились от строя. Они не стали обнажать оружие – для этого сброда мечи были бы слишком большой честью.

Один из воинов направил коня прямо на Волхва. Жрец, всё еще пытавшийся спасти остатки ритуала, взвизгнул, когда грудь лошади толкнула его в плечо.

– Прочь, падаль!

Северянин не стал тратить слова. Он просто вынул ногу из стремени и с размаху, окованным железом носком сапога, ударил по жертвенной чаше, стоявшей на плоском камне.

Звяк!

Звук был коротким и жалким. Медная чаша взлетела в воздух, расплескивая молоко, смешанное с кровью петуха, и с глухим стуком упала в грязь, покатившись к ногам наемников. Угли из кадила рассыпались, зашипев в мокрой траве. Дым, который должен был нести молитвы к небесам, был втоптан в землю конским копытом.

Волхв поперхнулся на середине ноты. Его песня оборвалась. Он отшатнулся, прижимая к груди свои костяные амулеты, и затравленно посмотрел на всадника. Его магия была растоптана. Боги юга молчали.

На поляне воцарилась тишина. На этот раз – абсолютная.

В этой тишине Элиф медленно, словно во сне, повернула голову. Ей нужно было сделать это. Ей нужно было взглянуть назад в последний раз, прежде чем сделать шаг в бездну.

Князь стоял, вцепившись в полу плаща. Его взгляд был прикован к одной точке.

Не к дочери. Не к всадникам.

Он смотрел на лакея, который прижимал к груди грязный мешок с золотом. В глазах отца читался панический, липкий страх: «А вдруг отнимут? Вдруг передумают и заберут деньги назад?».

Он высчитывал. В уме он уже тратил эти монеты, покрывая долги, покупая новые земли, заказывая ту самую псарню для охоты на кабанов.

Дочь в его уравнении была уже списана в графу "расходы".

Ветер рванул вуаль, на мгновение открывая лицо Элиф. Но никто из родных не заметил этого.

И именно в этот момент внутри Элиф что-то щелкнуло. Тихо, как ломается тонкая льдинка под ногой.

Страх исчез. Боль исчезла. Обида на то, что её не любят, испарилась, как тот самый жалкий дым жреца.

«Они не моя семья», – поняла она с кристальной, леденящей ясностью.

Люди, стоявшие у кареты, умерли для неё прямо сейчас. Тот Князь, чьей любви она искала всё детство, и тот брат, чьих насмешек боялась, – их больше не существовало. Это были чужие, посторонние люди. Хуже врагов. Враг может уважать тебя, враг может ненавидеть тебя. А эти – просто торговцы, продавшие живую душу за кусок металла.

Она выпрямилась. Корсет, который давил всё утро, вдруг показался ей броней.

Теперь она ничего им не должна. Ни верности, ни памяти, ни писем, о которых шутил Кай.

Элиф медленно отвернулась от кареты, от отца, от своей прошлой жизни. Она повернулась лицом к гигантам на конях, к туману, к северу.

Она была одна. Одна против толпы чудовищ. Одна против всего мира.

И эта мысль, которая должна была сломать её, внезапно дала ей силу. У сироты нет уязвимых мест. У того, кому нечего терять, нет страха.

«Забирайте», – подумала она, глядя в скучающие глаза Торстена. – «Но знайте: вы покупаете не овцу. Вы забираете в свой дом войну».

Глава 31: Похищение

Слов больше не было. Время для речей, дипломатии и молчаливых гляделок истекло.

Торстен едва заметно кивнул, и этот жест стал спусковым крючком.

Бьорн не ждал второго приглашения. Он ждал этого момента всё утро, ерзая в седле от нетерпения и холода. С диким, гортанным рыком он ударил пятками бока своего коня.

Животное прянуло вперед. Расстояние в три шага, разделявшее варвара и "невесту", исчезло в долю секунды.

Элиф увидела, как над ней нависла тень. Она дернулась назад, инстинктивно пытаясь отшатнуться, убежать, разорвать дистанцию, но грязь под ногами сыграла против неё. Сапог скользнул по мокрой траве.

Она не успела.

Бьорн не спешился. Он даже не остановил коня полностью. Он просто наклонился с седла, свесившись набок с ловкостью обезьяны, и выбросил руку вперед.

Его ладонь, закованная в жесткую, грязную латную перчатку с шипами на костяшках, схватила её поперек тела.

Это не было объятием жениха. Это был захват хищника.

Железо и грубая кожа впились в белый шелк платья, сминая вышивку, вдавливаясь в тело. Элиф почувствовала, как жесткие пальцы больно сдавили ребра.

– А ну иди сюда! – рявкнул он.

Рывок был чудовищной силы.

Элиф оторвало от земли. Её ноги в перепачканных сапожках беспомощно заболтались в воздухе. Она судорожно вцепилась руками в руку Бьорна, в его наруч, пытаясь найти опору, но это было всё равно что пытаться остановить мельничный жернов.

Хр-р-руп.

Звук был сухим и отвратительным. Это не выдержал корсет. Тонкие пластины китового уса, призванные держать осанку княжеской дочери, сломались под напором грубой мужской силы. Острый край сломанного ребра корсета впился ей в бок, но боли она почти не почувствовала из-за выброса адреналина.

Бьорн потянул её вверх, к себе на седло, с такой легкостью, словно она была пучком соломы, а не живым человеком.

– Взял! – заорал он, его лицо, искаженное торжеством, оказалось в сантиметре от её лица. Изо рта несло гнилью.

Элиф задохнулась. Её мир закружился: серое небо, перекошенные лица истуканов, мокрые крупы лошадей.

– Поехали! – крикнул Бьорн остальным, грубо перекидывая её через переднюю луку седла, животом вниз, как мешок с добычей.

Кровь мгновенно ударила Элиф в голову. Перед глазами замелькала грязь и копыта. Жесткая кожа седла ударила под дых, вышибая воздух.

Из её горла вырвался крик – тонкий, пронзительный, полный животного ужаса. Крик не княжны, а пойманного зверя.

– А-а-а-а!..

Но её голос потонул в грохоте.

Отряд сорвался с места. Сотни копыт ударили в землю. Воины Севера, видя, что добыча захвачена, загоготали.

Их смех был страшным. Громким, лающим, ритмичным. Они смеялись над её криком, над трусостью её отца, над всей этой жалкой комедией.