Трон трех сестер. Яд, сталь и море

Но Князь не смотрел на дочь. Он смотрел на сломанную ось, и в его глазах крутился счетчик монет.

– Мы застряли! – бушевал он, расхаживая взад-вперед и разбрызгивая грязь сапогами. – На ремонт уйдут часы! А варвары не любят ждать!

Он схватил кучера за мокрые лацканы кафтана и встряхнул.

– Ты знаешь, сколько мне это будет стоить?! Если мы опоздаем к Тотемам… Если Гримм решит, что я проявил неуважение… Он поднимет цену дани! Или откажется от понижения налога!

Элиф почувствовала, как что-то внутри неё окончательно обрывается.

Вот оно. Истина, очищенная от шелухи "отцовского долга" и "заботы о безопасности".

Он не волновался, что карета могла перевернуться и покалечить её.

Его не заботило, что её свадебное платье – символ её чистоты – теперь превратилось в грязную тряпку.

Его не волновало, что она стоит под ледяным дождем, дрожа от холода.

Его волновала неустойка.

В его голове её жизнь была просто строчкой в бухгалтерской книге. И сейчас, из-за поломки колеса, эта строчка могла стать убыточной.

– На коней! – рявкнул отец, отпихивая кучера. – Пересаживаемся на верховых. Отрежьте постромки!

– Но, Ваша Светлость, – робко подал голос лакей, – Госпожа Элиф… она в платье… ей будет трудно верхом… и седла мокрые…

– Плевать! – отрезал Князь, поворачиваясь к ним спиной и направляясь к лошадям. – Пусть едет хоть на крупе. Мы не потеряем золото из-за того, что девчонке неудобно.

Элиф стояла неподвижно. Дождь стекал по её лицу, смешиваясь с грязью, прилетевшей из-под сапог отца.

Кай часто бил её. Он щипал, толкал, дергал за волосы. Но синяки проходили. Физическая боль была понятной, она делала её злее.

Но этот бытовой, будничный цинизм отца был страшнее побоев. Это было полное, абсолютное расчеловечивание. Он только что, на глазах у слуг, взвесил на одних весах её здоровье и кошелек с золотом. И золото перевесило с таким грохотом, что у Элиф заложило уши.

Она медленно подошла к лошади, которую дрожащими руками отпрягал кучер.

– Помоги мне, – сказала она тихо.

Старик посмотрел на неё с виной и ужасом, подсаживая в седло. Холодная, мокрая кожа седла обожгла ноги сквозь тонкую ткань. Подол грязного платья тяжело свисал вниз.

Элиф взяла поводья. Она посмотрела на спину отца, который уже вскарабкался на своего коня.

«Я запомню этот дождь, папа. Я запомню каждую монету, которую ты сэкономишь. И однажды я верну тебе этот долг. С процентами».

Она ударила пятками бока лошади и поехала следом, не оглядываясь на сломанную карету, оставшуюся в грязи, как символ её сломанной жизни.

Глава 19: Последний ночлег

Сумерки на границе были не синими, а грязно-серыми. День угас, так и не разгоревшись, уступив место сырой, промозглой ночи.

Кавалькада остановилась у приземистого, покосившегося строения, которое гордо называлось «Постоялый двор "У Крайнего Камня"». Дальше, за черной полосой леса, начинались спорные земли. Дикие земли. Владения северных кланов.

Князь, не глядя на дочь, распорядился насчет комнат и скрылся в лучшей из них, приказав принести ужин туда. Элиф досталась конура под самой крышей.

Когда дверь за ней закрылась, она прижалась к ней спиной, пытаясь перевести дух. Но дышать было нечем.

Комната была крошечной, с низким потолком, о который она чуть не ударилась головой. Стены, сколоченные из грубых досок, были покрыты пятнами плесени и жира. В углу стояла кровать с соломенным матрасом, накрытая засаленным одеялом, к которому страшно было прикасаться.

Но хуже всего был запах.

Пахло кислым, пролитым пивом, застарелым потом, мочой и жареным луком. Этот запах въелся в дерево, в пол, в саму суть этого места. Это был запах безнадежности и дешевого забытья.

Элиф не стала раздеваться. Она даже не сняла грязный дорожный плащ. Сняв лишь промокшие насквозь сапоги, она села на край кровати, поджав ноги, словно боялась, что из щелей в полу полезут крысы.

Она задула сальную свечу – темнота казалась чище, чем то, что она освещала.

Но темнота не принесла тишины.

Стены здесь были тонкими, как пергамент. Они не защищали ни от холода, ни от звуков чужой жизни.

Снизу, из общего зала, доносился гул голосов, взрывы пьяного хохота и стук кружек. Там солдаты её отца пропивали жалованье вместе с местными бродягами, празднуя, что завтра избавятся от обузы.

Слева, за дощатой перегородкой, кто-то храпел так, что вибрировал пол.

Но страшнее всего было справа.

Оттуда доносился ритмичный, скрипучий звук старой кровати. Скрип-скрип-скрип. Тяжелое мужское дыхание и глухие удары тела о тело. А затем – женские стоны. Это не были стоны наслаждения, о которых писали в любовных романах из отцовской библиотеки. Это были звуки грубой, торопливой работы. Или животной страсти, в которой не было ни капли нежности, только трение и пот.

– Давай… повернись… – прорычал мужской голос за стеной, и за этим последовал звук пощечины и вскрик.

Элиф закрыла уши ладонями и зажмурилась.

Во дворце её оберегали от этого. Она жила в башне из слоновой кости, где слуги ходили бесшумно, а запахи были цветочными. Отец хотел, чтобы она оставалась чистой монетой для торгов.

Но теперь покров был сорван. Вот она, настоящая жизнь на границе. Грязь, насилие, похоть, дешевое пиво.

Она убрала руки от ушей. Нет. Она не будет прятаться. Ей нужно привыкать. Туда, куда её везут, будет еще хуже. Там правят мужчины, которые берут то, что хотят, и не спрашивают разрешения.

«Я еду в ад, – подумала она, глядя в темноту. – Но я не обязана быть грешницей, которую варят в котле. Я могу стать чертом с вилами».

Её рука скользнула в вырез платья, под тугой корсаж. Пальцы коснулись холодного металла.

Она вытащила маленький нож.

Он выглядел смешно в сравнении с мечами и топорами, которые носили её охранники. Узкое лезвие, не длиннее пальца, костяная ручка. Отец использовал такие ножи для заточки гусиных перьев в кабинете. Канцелярский инструмент. Вещь для того, кто пишет приказы, а не для того, кто убивает.

Но лезвие было острым, как бритва. Элиф сама точила его о камень камина последние три ночи.

Она провела большим пальцем по плоской стороне стали. Металл холодил кожу, даря странное успокоение. Это была единственная вещь в мире, которая принадлежала ей. Не отцу, не мужу, не Ярлу. Ей.

За стеной кровать скрипнула в последний раз, раздался протяжный, утробный стон, и всё стихло, сменившись тяжелым сопением.

Элиф сжала рукоять.

Её пальцы были тонкими, а запястья хрупкими. Она не сможет победить в бою на мечах. Она не сможет удержать лошадь, как Стен.

Но чтобы вонзить это жало в яремную вену или в глаз, много силы не нужно. Нужно только, чтобы враг подошел достаточно близко. Нужно только, чтобы он перестал видеть в ней угрозу.

– Ярл Гримм, – прошептала она в спертый, вонючий воздух комнаты. – Сыновья. Дикари.

В её воображении вставали огромные фигуры в шкурах, о которых рассказывал Кай. Медведи, пожирающие плоть.

– Пусть приходят, – продолжила она беззвучно. – Пусть думают, что я – залог мира. Что я – белая голубка, которую можно ощипать.

Она поднесла лезвие к глазам, ловя в нем тусклый отблеск луны, пробивающийся сквозь щель в ставне.

– Я не буду овцой. Я буду костью у них в горле. И если мне суждено умереть на Севере, я заберу кого-нибудь с собой.

Элиф вернула нож на место, к сердцу. Лезвие неприятно уперлось в ребро, но эта боль отрезвляла. Она легла на грязное одеяло, свернувшись клубком, но не закрыла глаза.

В эту ночь на постоялом дворе умерла напуганная принцесса, и начала рождаться та, кому суждено переписать законы крови.

Глава 20: У Тотемов

Утро было серым, словно мир потерял все краски. Туман стоял такой плотный, что казалось, его можно резать ножом. Он глушил звуки, скрадывал расстояния и превращал деревья в уродливых горбатых призраков.

Карета с трудом выползла на широкую поляну посреди векового леса. Здесь, на нейтральной земле, стояло древнее капище.

– Приехали, – буркнул отец, не глядя на дочь. Его лицо было бледным, руки нервно теребили застежку плаща. Он хотел, чтобы всё закончилось быстрее.

Элиф вышла из кареты. Её сапоги утонули во влажной траве. Ветер тут же налетел, дергая подол её испачканного грязью свадебного платья, пытаясь сорвать с лица белую вуаль.

Она подняла голову.

В центре поляны, образуя круг, стояли Тотемы. Огромные, почерневшие от времени и дождей деревянные истуканы в три человеческих роста. Их лица были вырезаны грубо, но с пугающим мастерством: оскаленные рты, выпученные глаза, звериные клыки. Боги войны, боги крови, боги смерти. Они смотрели на маленькую фигурку в белом с насмешкой.

Вокруг тотемов жались люди. Это были не воины. Местные крестьяне из приграничной деревни, которых согнали сюда для массовки, как свидетелей передачи "дани". Они стояли молча, опустив головы, пряча руки в рукава ветхих кафтанов. Они боялись поднять глаза на Князя, но еще больше боялись того, что должно было выйти из леса.

У одного из тотемов суетился Волхв. Его ряса была засаленной, волосы спутаны в колтуны, на шее гремели кости птиц. Он раздувал угли в жертвенной чаше, бормоча что-то под нос. От чаши шел густой, едкий дым, который щипал глаза.

– Встань в круг, – скомандовал Отец.

Элиф подошла. Теперь она стояла в центре, между чадящим огнем и скалящимися истуканами. Вуаль липла к лицу от сырости.

Она оглянулась на своих "защитников".

Князь стоял у кареты, то и дело озираясь, как напуганный заяц.

Кай прислонился к колесу экипажа и демонстративно зевнул, прикрыв рот рукой. Ему было скучно. Для него это было затянувшееся театральное представление, и он ждал антракта, чтобы выпить вина. Его совершенно не заботило, что вокруг царит атмосфера первобытного ужаса.

Элиф осталась одна. Ветви деревьев скрипели.

Глава 21: Влажный туман

Истуканы не стояли ровно. Они кренились под разными углами, словно пьяные великаны, заглядывающие в круг.

Элиф подняла голову, и вуаль на мгновение прилипла к её губам от влажности.

Лица идолов были вырезаны грубым, варварским инструментом, но с пугающей выразительностью. Глубокие глазницы, в которых скапливалась дождевая вода, смотрели на неё с голодным ожиданием. Разинутые рты, полные деревянных клыков, застыли в вечном крике. Это были не милосердные южные боги в мраморных храмах. Это были древние духи чащобы, которые требовали платы за проход.

Элиф поежилась. Сквозь свадебное платье сырость пробирала до костей. Ей казалось, что туман – это дыхание этих истуканов.

В стороне, жалкой кучкой, стояли люди.

Это были крестьяне из ближайшей деревни, которую отец еще считал своей собственностью. Человек тридцать: старики, женщины, несколько угрюмых мужиков. Их согнали сюда силой, как скот, чтобы они стали свидетелями. Чтобы потом, в тавернах, они рассказывали, как Князь "благородно" отдал дочь ради мира.

Но выглядели они не как благодарные подданные.

Они жались друг к другу плотной серой массой, стараясь стать меньше, незаметнее. Их глаза были полны животного ужаса. Старая бабка в платке неистово крестилась скрюченной рукой, глядя в туман. Мужик рядом с ней сплюнул через левое плечо три раза, сжимая в руке какой-то амулет.

– Зачем они здесь? – спросил Кай, выходя из кареты и брезгливо отряхивая рукав. – Воняют.

– Протокол, – коротко бросил Князь. Он нервничал. Его глаза бегали, он постоянно поправлял воротник, словно тот его душил.

Элиф посмотрела на крестьян. Они боялись не Тотемов. Эти деревянные чурбаны стояли здесь всегда, местные привыкли к ним, может, даже тайком приносили им молоко и хлеб.

Нет.

Их трясло от того, кого они ждали.

Сквозь туман до Элиф донеслись обрывки их шепота.

– …Северный ветер…

– …Черные дьяволы…

– …заберут… сожрут…

Они знали, кто придет из леса. Слухи о жестокости викингов, о Ярле, который не знает пощады, были для этих простых людей страшнее любой адской кары. И тот факт, что даже их Князь приехал сюда отдавать собственную кровь, только усиливал панику. Если власть имущие откупаются своими детьми, что ждет простых смертных?

Атмосфера была липкой, как паутина. Страх висел в воздухе капельками влаги, оседал на одежде, проникал в легкие.

Элиф стояла одна, отделенная от крестьян своим белым платьем, а от семьи – предательством. Туман клубился у её ног, словно пытаясь утащить её под землю еще до начала ритуала.

И вдруг ветер стих. Абсолютно.

Деревянные истуканы, казалось, подались вперед. Туман замер. Крестьяне перестали шептаться.

Лес перестал дышать.

«Началось», – подумала Элиф, и её пальцы под тканью платья инстинктивно сжались в кулак.

Глава 22: Жрец Гнили

Из-за широкой, мшистой спины центрального истукана отделилась тень. Она двигалась не плавно, а дергано, словно сломанная марионетка.

Когда фигура шагнула ближе, раздвигая клочья тумана, отец Элиф невольно отступил на шаг, и его рука потянулась к носу, прижимая надушенный батистовый платок. Кай скривился, сплюнув в траву.

К ним вышел Волхв.

Он был полной противоположностью южным священникам в их белоснежных рясах и золотых митрах. Этот человек, казалось, выполз из самой утробы гниющего леса. Его возраст было невозможно определить: лицо скрывала корка грязи и густая, свалявшаяся в войлок борода, в которой запутались сухие ветки и жухлые листья.

На его впалой груди, поверх лохмотьев из невыделанных шкур, гремело ожерелье. Но не из жемчуга или камней. Это были мелкие, желтоватые птичьи кости, нанизанные на жилы, и сушеные вороньи лапы, которые постукивали друг о друга при каждом шаге. Клац-клац-клац.

Но самым жутким были его руки.

Он закатал рукава до локтей. Его кожа была черной. Не от природы, а от слоя сажи, жирной земли и чего-то бурого, напоминающего засохшую кровь жертвенных животных. Эти руки выглядели обугленными, мертвыми, но пальцы двигались с пугающей ловкостью, перебирая амулеты на поясе.

От жреца исходил удушающий смрад – запах старого кострища, прогорклого сала и немытого тела. Запах гнили.

– Дар… – просипел он. Его голос звучал как шуршание сухих листьев. – Север ждет дара.

Он не поклонился Князю. Для него этот вельможа в бархате был ничем. Он смотрел только на Элиф.

Волхв начал обходить её по кругу. Он двигался крадучись, сутулясь, словно гиена. В руках он держал пучок тлеющих трав, от которых валил едкий, горький дым.

Он махал пучком, окуривая Элиф. Серый дым проникал под вуаль, щипал глаза, забивал горло. Элиф хотелось закашляться, отшатнуться от этого грязного существа, нарушающего её личное пространство, но она стояла не шелохнувшись, как изваяние.

Жрец подошел совсем близко. Элиф видела его мутные глаза с красноватыми белками. Он шумно втянул воздух носом, почти касаясь лицом её плеча.

Князь за её спиной издал звук сдавленного отвращения, но промолчал. Он не смел прерывать ритуал, боясь, что варвары могут развернуть коней, если «духи» будут недовольны.

– Невеста пахнет страхом, – прокаркал Волхв, и в его голосе прозвучало извращенное удовлетворение. – Сладким, липким страхом.

Он захихикал, и этот смех перешел в булькающий кашель.

– Богам это нравится. Боги любят, когда дар дрожит. Страх делает кровь вкуснее.

Он провел своей черной от сажи рукой в опасной близости от её белого рукава, словно желая запятнать чистоту, но в последний момент отдернул пальцы.

Элиф смотрела прямо перед собой, поверх его сальной макушки, в пустые глазницы деревянного тотема.

Она слышала слова жреца, но они не трогали её душу.

«Ты ошибаешься, старик, – холодно думала она. – Моё сердце бьется часто не из-за твоих костей и дыма. Я не боюсь ни твоих деревянных истуканов, ни твоих проклятий».

Страх, который сковывал её тело, был рациональным, холодным и острым.

«Я не боюсь вас, духов леса. Вы – сказки для крестьян. Я боюсь того, что сделают со мной люди из плоти и крови. Я боюсь боли. Я боюсь стать рабыней. Я боюсь забыть, кто я такая».

Жрец, не дождавшись от неё ни крика, ни обморока, разочарованно цокнул языком.

– Холодная, – сплюнул он под ноги. – Как рыба. Но огонь придет. Огонь уже здесь.

Он резко отскочил от неё и указал скрюченным пальцем в сторону туманной чащи.

Земля дрогнула снова. На этот раз сильнее. Элиф поняла, что Волхв был лишь прелюдией. Настоящий кошмар только начинался.

Глава 23: Ожидание смерти

Жрец отступил в тень, оставив за собой шлейф смрада. Теперь Элиф стояла одна в центре круга, образованного скалящимися истуканами.

Время, казалось, превратилось в густую смолу. Секунды падали тяжело, медленно, каждая из них могла стать последней.

Кая здесь не было. Он остался в тепле и безопасности родового замка – доедать свои яблоки, пить вино и примерять роль единственного наследника. Ему это представление было не нужно. В этом была своя жестокая логика: брат уже вычеркнул её из жизни, как стирают чернильную кляксу.

У сломанной кареты, похожий на нахохлившуюся промокшую птицу, стоял Отец.

Элиф смотрела на него сквозь вуаль. Она видела, как дрожат его пальцы в дорогих кожаных перчатках. Они безостановочно, нервно теребили золотую застежку на шее.

Щелк. Щелк. Щелк.

Этот тихий металлический звук в мертвой тишине леса раздражал, как скрежет ножа по стеклу.

Отец не смотрел на Север. Он поминутно оглядывался назад, на размытую колею, ведущую к югу. В его взгляде металась трусливая, жалкая надежда: а вдруг никто не приедет? Вдруг варвары забыли, погибли, передумали? Тогда можно будет развернуть коней, вернуться домой и сказать, что духи отвергли жертву.

Но в ту же секунду в его глазах вспыхивал другой ужас: если они не приедут, сделка сорвется. И тогда вместо «мира» придет война, которая сожжет его земли дотла.

Он застрял между желанием спасти свою душу и желанием спасти свою шкуру. И шкура, конечно, перевешивала.

– Отец, – тихо позвала Элиф.

Он дернулся, но не посмотрел на неё. Он сделал вид, что очень внимательно изучает грязь на своих сапогах.

Ветер сменился. Теперь он дул прямо из чащи, ледяной, пронизывающий. Тонкий свадебный шелк, мокрый от тумана, мгновенно остыл, прилипая к коже ледяным панцирем. Элиф обхватила себя плечами, пытаясь унять дрожь. Губы её посинели.

Никто не двинулся с места.

У кареты стояли лакей и кучер. На плечах отца лежал тяжелый, подбитый мехом плащ. У него в карете были запасные одеяла. Но никто не предложил ей согреться.

Элиф поняла. Это не было забывчивостью.

Вещь, которую продали, больше не принадлежит хозяину. Зачем тратить на неё тепло? Зачем пачкать шерсть?

Она стала отрезанным ломтем. Чужой. Она стояла на земле своих предков, но для этих людей она уже умерла. Давать покойнику плащ – дурная примета и пустая трата.

Элиф медленно опустила руки. Дрожь никуда не делась, но гордость заставила её выпрямиться. Если они хотят видеть, как она мерзнет, она не доставит им такого удовольствия. Она застынет. Станет такой же холодной и бесчувственной, как деревянные идолы за её спиной.

Она перевела взгляд на лес.

Стена деревьев в тумане казалась живой. В переплетении черных веток, в глубоких тенях у корней ей мерещилось движение.

Там что-то было. Кто-то смотрел на неё из мглы, оценивая. Ждал, пока её страх "настоится", как вино.

– Выходят… – прошептала какая-то крестьянка из толпы за её спиной.

Тень в лесу отделилась от ствола и сделала шаг вперед. Элиф перестала дышать. Ожидание закончилось. Смерть, или то, что было хуже её, пришла за своей платой.

Глава 24: Дрожь земли

Сначала это было едва уловимым ощущением. Не звук, а фантомное прикосновение.

Элиф почувствовала, как по тонким подошвам её промокших сапог прошла слабая вибрация. Она пробежала вверх по ногам, отдаваясь в коленях, словно земля вздрогнула от озноба.

Она опустила взгляд.

У носка её сапога была небольшая, мутная лужа, скопившаяся в следе от колеса кареты. Серая вода, до этого неподвижная как зеркало, вдруг задрожала. По поверхности побежала мелкая рябь – концентрические круги, расходящиеся от краев к центру.

Они расходились ритмично. Раз. Два. Раз. Два.

Это было похоже на сердцебиение гиганта, спящего глубоко под землей.

В ту же секунду мир вокруг изменился.

Шелест листвы, редкое карканье ворон, далекий скрип старого дерева – всё исчезло. Лес не просто затих. Он словно перестал дышать. Птицы, сидевшие на ветвях вековых дубов, умолкли разом, будто их горла сдавила невидимая рука. Звери забились в норы. Сама природа, мудрая и древняя, почуяла приближение хищника, который был страшнее любого волка или медведя.

Жрец Гнили перестал раскачивать дымящийся пучок трав. Он застыл, вытянув шею, принюхиваясь к влажному воздуху, как гончая. Его мутные глаза расширились, зрачки сузились в точки.

– Едут… – прошипел он.

В этом звуке не было страха. В нём звучал фанатичный, почти болезненный восторг служителя, который наконец дождался прихода своего жестокого божества.

– Едут! – повторил он громче, и слюна брызнула с его черных губ. – Север проснулся!

Эти слова стали сигналом для крестьян.

Толпа за спиной Элиф в едином порыве рухнула вниз. Они не кланялись – они падали лицом в грязь, закрывая головы руками, вжимаясь в мокрую землю. Матери прижимали к себе детей, затыкая им рты. Старики шептали обрывки молитв, срываясь на плач.

Это был инстинктивный ужас стада перед бойней. Они знали легенды. Они знали, что те, кто едет из тумана, не знают жалости ни к женщинам, ни к детям.

Князь не упал на колени, но то, что с ним произошло, было еще более жалким.

В одно мгновение вся их надменная, золоченая южная спесь слетела с него, как шелуха. Князь побледнел до синевы. Его руки, которыми он только что брезгливо отряхивал плащ, затряслись так сильно, что ему пришлось схватиться за край колеса кареты, чтобы не упасть.

Он был "хозяином жизни" в своих теплых залах, когда хлестали плетьми слуг. Но здесь, на границе миров, перед лицом первобытной, несокрушимой силы, он мгновенно превратились в напуганного маленького человека, понимающих свою ничтожность.

Элиф осталась единственной, кто не двигался.

Она стояла посреди круга, белая статуя в сером мареве. Земля под ногами теперь тряслась отчетливо, ритмичный гул копыт отдавался в каждом нерве, заполняя всё пространство.

Ей хотелось закричать. Инстинкт вопил: «Беги! Прячься за тотемом! Падай в траву!». Колени подгибались, предательски дрожа.

Но она заставила себя выпрямить спину ещё сильнее. Корсет впился в ребра.

Она не станет падать в грязь. Она не покажет спину. Если это её смерть или рабство, она встретит их стоя.

«Я хочу видеть вас», – думала она, впиваясь взглядом в колышущийся туман, из которого уже начинали проступать темные, массивные силуэты.

«Я хочу посмотреть в глаза своим палачам. Запомнить каждое лицо. Чтобы однажды вы увидели мой взгляд в своих кошмарах».

Она подняла подбородок, глядя поверх голов кланяющихся крестьян и дрожащих родственников. Вибрация земли стала оглушительной. Они были здесь.

Глава 25: Тени в тумане

Сплошная стена белесой мглы не просто расступилась – она была грубо разорвана.

Из сырого марева начали выступать очертания. Это было похоже на кошмарный сон, когда тени обретают плоть. Сначала темные, размытые пятна, гигантские и бесформенные. Затем, шаг за шагом, они обретали четкость, превращаясь в пугающую реальность.

Звук копыт больше не был гулом земли. Теперь это было чавканье грязи под тяжестью сотен килограммов живого веса и стали.

Первыми показались морды коней.

Это были не те изящные скакуны, на которых охотились южные вельможи. Это были звери войны. Огромные, с широкими грудными клетками, лохматыми ногами и злобными глазами. Их ноздри раздувались, выпуская столбы горячего пара, который смешивался с туманом. Железо удил было вбито в пасти, и с него капала пена.

На спинах чудовищ сидели исполины.

Их было много – целый отряд за спинами лидеров, лес копий и рогатых шлемов, теряющийся в дымке. Но вперед выдвинулись пятеро.

Наследники Ярла.

Они были закованы в темную кожу, клепаную сталь и шкуры убитых зверей. Мокрая шерсть медведей и волков на их плечах делала их плечи неестественно широкими, придавая им сходство с оборотнями, застывшими в середине превращения. Звенела сбруя, глухо ударялись друг о друга ножны мечей и топоров.