Немониада

Щемящая тоска на мгновение кольнула под ребро, но та отогнала ее прочь, как наваждение. Она сделала единственно верный, разумный выбор. Выбрала твердую почву под ногами, а не зыбкую трясину, грозящую лишить последнего. Динара знала наверняка,что не продает себя, а разумно распоряжается своей судьбой, и от этого сознания собственной правоты и силы по телу разливалось чувство гордости. И поделом,что сердце иной раз обреченно ныло по прошлому, ум уже находился в будущем: сытом, надежном и предсказуемом.

***

Эта вечерка, последний сход молодежи перед немой, холодной осенью, все еще именовала себя надежным убежищем против злого слова иль всего злого умысла. Татары и русские проводили свои гулянки в мире, и пили, и танцевали, и любили вместе, не обращая внимания на смуту и другие предрассудки.

Коля шел на нее тяжело,все ныло и болело, не пошел бы и вовек, но Емеля затащил, приволок, почти за шкирку. Хотел как лучше, а впрочем вышло, как всегда. Больше всего Николая тревожила собственная душа, в беспокойном сердце засела заноза, колющая и зудящая рана от предательства Динары.

И теперь эта заноза противоречиво раздирала его, влекла и тянула в разные стороны. Он хотел забыть ее, удушить как гадюку, запечатать где-то там глубоко, плюнуть да забыть, и в то же время хотел хоть одним глазком увидеть причину своего мытарства.

Внутренности разъедало от ядовитого противоречия, и он шел в конец деревни, недовольно бухтел, но сам надеялся:

“Увижу и все пройдет, она поцелует, и все пройдет, она попросит прощения – и весь мир… пусть хоть развалится, не отпущу больше.”

В избе было шумно, пахло потом, дурманом, молоком и самогоном. Ребята веселились как могли, а Коле было вовсе не до плясок, он скорчился от боли в левом уголке, прямиком возле большой иконы Христа Спасителя, которую старая Гречиха ни в какую не соглашалась снимать, и не ангел, и не черт не имели над ней власти.

Коля подавил страдальческий стон, ребро будто рвалось наружу. Глазами он искал другую, но находил лишь Любаню. Эта лихая, маленькая и худенькая девка стояла в центре, окруженная парнями и подружками, и важно, уперев руки в боки, вещала обо всем и не о чем одновременно.

Люба была еще молода, но ее характер сбивал многих столку. Она была дочерью Прохора Ломова, тот в прошлом числился церковным батюшкой, а в нынешнее время этот бородатый, физически не обиженный мужик работал плотником. Руки у него, как говорили деревенские, будто из чистого золота вылиты. По характеру тихий, мирный, не обидчивый, а вот дочь его Любаня – истинная бесовка. Старожилы крестились, старухи тихо обсуждали между собой:

“И в кого Любка чертовщина такая? Надежда тихая душа была, а Прохор еще тише.”

Надежда умерла от брюшного тифа в 1908 году, так и осталась Любаня на попечении отца, который в силу своего мужского взгляда полноценно не смог воспитать дочь как надобно. Люба была главной звездой вечерок, и когда устраивала очередной спектакль или просто пересказывала местные сплетни, парни свистели и улюлюкали, девицы-красавицы одни восторженно таращились, другие притворно морщились: “Тьфу, актриса!” Вот и сейчас маленькие аквамариновые глазки горели праведным огнем, губки, сначала поджатые, сложились в подобие плутовской ухмылки, она, подчинившись, громко вещала, вздорно вскинув голову:

– А наша-то принцесса с того берега! Все скоро в замужнюю превратится, посватана Динара за сынка Салихова!

Коля замер,а плотный круг, сомкнувшийся вокруг Любани, загудел:

– Правду глаголишь?

– Тебе-то покуда известно?!

– Врешь, как дышишь, Любка! Откуда тебе дела того берега известны стали?

– Мне все известно. – Стояла на своем девка.

–Вся татарская деревня на ушах, все уже предопределено. Хотя и срамно это, Амиль, как известно, всех наших девок перетискал, по сеновалам бегал только так, ни одной вечерки не пропускал! А теперь женишок, да и чорт с ними…

Жизнь Николая и так уже лежала в руинах, эта правда лишь прошлась по ним холодным ветром, заметая последние следы надежды. Они встретились у реки, на их старом, проклятом месте. Стояли друг против друга, как два холодных, чужих островка. Он исхудавший, с ввалившимися глазами, в которых плескалась только ему понятная черная тоска. Она в новом, нарядном платке, но лицо ее было серым, каменным, будто высеченным из камня и льда.

– Коля…

Динара сделала осторожный шаг, и в глазах читалась такая мучительная жалость, что он не выдержал.

– Не подходи!

Она подошла. Мягко, совсем как тогда, положила ладонь на холодную щеку, и это прикосновение, бывшее когда-то благодатью, теперь обожгло его, словно раскаленное железо. Он дико рванулся, отшвырнув ее руку прочь. Динара, не ожидавшая такой ярости, оступилась на скользких камнях и с коротким вскриком упала. Тишину предрассветной реки прорезал ее тяжелый стон, она приподнялась, и он в ужасе увидел, как на белом, блестящем от пота лбу проступила алая ссадина, а из разбитой о камень губы тонкой струйкой потекла темная кровь.

Сознание Колино помутнелось.

Обида, злость, гордыня разом ушли, оставив лишь леденящий ужас от содеянного. Парень кинулся к ней, подхватил на руки, прижимая к грубой рубахе, покрывая поцелуями чужое окровавленное лицо, смазывая кровь по нежным щекам.

– Прости, моя родная, только моя…– Захлебывался, а сам целовал глаза, лоб, губы, соля свои поцелуи ее кровью и слезами.

Динара рыдала тихо, всем телом, но когда хватка чуть ослабла, она выкрутилась из объятий и отступила на шаг, держась за разбитый лоб. Молча достала из платья сухой, почерневший цветок шиповника с облетевшими лепестками, похожий на крошечный погребальный венок, и протянула его Коле.

– Видишь? – прошептала, и голос был тих и беспощаден. Он не резал плоть на живую, он отрубал конечности. – Отцвел наш шиповник, и совсем умерла, погибла наша тайна… Ничего, ничего у нас с тобой не осталось.

И тут в нем что-то надломилось. Вся стоичность обратилась в трухлявое дерево, он рухнул на колени прямо в мокрую гальку, уткнулся лицом в подол. Он видел этот наряд, этот богатый платок, даже милое ее лицо – больше ему не подлежало, но сердце стучало и не желало мириться и отступать. Коля заговорил отрывисто, глотая слова, окончания, захлебываясь:

– Единственная, голубушка! Не бросай меня, слышишь? Не покидай, не будет мне жизни без очей твоих жгучих, без тебя…

Он вскочил, снова прижал ее к себе с такой силой, что у нее хрустнули кости.

– Нет, нет, пожалуйста, Коленька…

Повторяла, когда он, не помня себя, целовал любимое лицо, губы, шею. Ладонями, слабыми и холодными, она принялась отодвигать его лицо, заплаканные, дикие глаза.

– Чужая я теперь! Свататься приходили, слышишь?! Сваты в доме были, и отец согласие свое дал, я дала! Свадьба у меня будет, понимаешь?! Понимаешь ли ты или нет?! – закричала она в неистовом порыве.

Коля поймал некогда ласковый взор, увидел расшибленный лоб и разбитые, окровавленные губы – плод своей слепой ярости, и наконец-то осознал. Все существо охватила жгучая,бессильная обида на нее, на отца, на весь этот несправедливый мир, и тогда он с силой оттолкнул ее.

– Ладно… Иди к своему богатому, дура проклятая! – Только и хватило сил прохрипеть.

Развернулся и ушел, не побежал, а пошел тяжело, сгорбившись, вбирая в себя всю темноту и холод наступающей осени. Динара смотрела ему вслед, не в силах сдвинуться с места, пока фигура не растворилась в предрассветном мареве. Пальцы разжались, и почерневший цветок шиповника упал в черную воду у берега, его на мгновение подхватило течением, а потом потащило ко дну. А она, понурив голову, побрела к своей чужой, назначенной кем-то свыше судьбе, оставляя на камнях у реки алые капли своей девичьей крови.

Часть 2

НЕМАЯ ПОРА ОСЕНИ

Глава 6

Сентябрь 1921 года.

День выдался на редкость ясным и теплым. Воздух, прозрачный и звенящий, был напоен ароматом спелых яблок и дымком от костров. Но в татарской слободе царило особое оживление. С утра по всей округе разносился радостный гул, справляли свадьбу. К полудню двор Гимаевых и прилегающая улица заполнились народом. Длинные столы, сколоченные из досок и покрытые белоснежными скатертями, ломились от яств. Здесь были и традиционная губадия: слоёный пирог с творогом и изюмом, и румяные элеши с мясной начинкой, и горы золотистого чак-чака, пропитанного душистым мёдом. В огромных медных казанах дымился плов с бараниной и морковью, а в кумганах с узорчатыми ручками плескался праздничный бал: освежающий напиток из кислого молока.

Наряды гостей поражали яркостью и богатством. Женщины в длинных платьях с оборками, расшитых замысловатыми узорами, на головах – изящные калфаки, расшитые золотыми нитями и бисером, а молодые девушки заплели волосы в косы, вплетая в них серебряные монетки и бусины. Мужчины щеголяли в вышитых тюбетейках и нарядных безрукавках из бархата и плиса.

Сама Динара выглядела как Сююмбике9. Красивая, царственная. На ней платье из белого атласа, сшитое по последнему городскому фасону, с высоким воротником и длинными рукавами, обшитыми тончайшим кружевом. Голову покрывал расшитый серебром и жемчугом калфак, с которого спускалась легкая фата. Лицо невесты, обычно гордое и сдержанное, сегодня сияло, она широко улыбалась, рядом сидел жених – в новом, черном сюртуке, с белой рубахой в тюбетейке расшитой золотым шитьем.

Свадьба шла по всем канонам. Сначала был никах, который проводил почтенный аксакал, молодые обменялись кольцами и дали согласие на брак перед свидетелями, потом начался той – праздничный пир, а затем традиционные обряды. Гости рассаживались за столами согласно старшинству и положению, молодёжь разместилась отдельно, создавая свой весёлый, шумный круг. Со стороны русской деревни тоже пришло немало народу, парни и девки, привлеченные слухами о богатом угощении и всеобщем веселье, они робко жались по краям, с любопытством разглядывая непривычные обычаи и наряды.

Начались игры и танцы. Джигиты показывали свою удаль в национальной борьбе куреш, а девушки соревновались в ловкости и грации.

Звуки гармоники и курая сливались в зажигательные мелодии, пары кружились в танце, и даже некоторые русские парни, развеселившись, пытались повторять движения за татарскими товарищами. Динара и Амиль сидели на почётном месте, принимая поздравления. Время от времени они переглядывались, и в глазах новоиспеченного мужа читалась не только гордость, но и какая-то странная, нежная забота. Он то и дело что-то шептал невесте на ухо, а Динара заливисто смеялась.

***

Степан, стоя у окна и глядя в сторону шумного празднества, плевался через порог, словно пытаясь прогнать из поля зрения эту поганую, никчемную радость. Да и радость ли? Подумаешь, басурманскую свадьбу справляют…

– Вона… вона что делается-то! В смутное время, когда народ последние крохи доедает, такой пир закатывать, кулацкое отродье! И нет на них, вишь, управы, процветают, черти полосатые!

Хрипел, сжимая мозолистые руки в кулаки. Катерина, измученная вечными заботами – скотиной, малыми детьми, огородом – махала на него веником, пытаясь заткнуть крики.

– Да брось ты, Степушка! Не наше это дело, ей-богу! Чужая вера, чужая и воля, живут как знают. Нам бы со своим хозяйством управиться, а ты…

– Дело наше!

Взрывался Степан,краснел и брызгал слюной, поворачиваясь к ней с таким лицом, будто видел перед собой не жену родимую, а классового врага.

– Народное дело! По што я, спрашивается, на той войне кровь проливал? По што революция была, а?! Чтобы буржуев этих, мироедов, искоренить! А они, вон, погляди, цветут и пахнут! Разве это справедливое дело?! Где та правда, за которую брат на брата шел?! – Тяжело дышал,взгляд его то и дело падал на пустую лавку, где обычно сиживал старший сын.

– Одно хорошо… – с горьким удовлетворением бросил в оконцове. – Отлипла от Кольки эта татарская зараза, эта проклятая, зажиточная кровь. Теперь, гляди, одумается парень.

Но парень в этот момент не думал, он и не мог ясно мыслить. Коля, не в силах слышать ни отцовские речи, ни доносящийся с того берега смех и музыку, выбежал из дома, будто его вытолкали раскаленным железом. Он шел по улицам своей деревни, не видя ничего перед собой, сжав кулаки в карманах. Болезненная злоба, как два голодных червя, жрали изнутри. Он завернул к дому одного знакомого бобыля, сунул тому в руки несколько медяков и, не говоря ни слова, вырвал запотевшую пол-литровку самогона.

Присел на завалинке чужой избы, отвернулся к плетню и стал пить. Пил большими, жгучими глотками, не закусывая, пытаясь сжечь собственную душу, затопить эту невыносимую муку. Самогон, грубый и пахучий, обжигал горло, пьяный угар туманил голову, душа захмелела, заволокло ее черной, непроглядной пеленой, сердце замутнелось. Картина свадебного пира, образ любимой в белом, чужом платье, стояли перед глазами, не давая толком вздохнуть.Поднес ко рту бутыль и сделал ещё один долгий, жгучий глоток.

Свадебный гул долетевший с соседнего берега, стоял в ушах у Коли оглушительным набатом: каждый взрыв смеха, каждый перелив гармони вонзился в сердце, будто раскаленная до бела спица. Шёл не разбирая дороги, спотыкаясь о колдобины, не чувствуя под ногами земли. В кармане зябко позванивала пустая склянка.

– Шибани их, господи… шибани громами… – бессвязно бормотал, и слова путались, сползая с пьяного языка.

Деревня засыпала. В окнах изб, словно усталые глаза, мигали и гасли лампадки. Только с того берега, из татарской слободы, по-прежнему лился маревящий свет и несся гомон праздника. Коля остановился посреди улицы, шатаясь, и с силой швырнул пустую бутыль в сторону реки. Стекло звякнуло о камень, разбившись вдребезги; жалкий, ничтожный звук не смог разбить тот пир, не смог затопить тот смех.

Из-за поворота, прижимая к груди узелок с травами, шла Аглая, дочь знахарки Авдотьи, шла неслышной походкой, вся серая, будто вытканная из предрассветного тумана. Коля увидел бледное лицо, большие глаза, белесую косу выбившуюся из-под платка.

В её душе уже много лет копилась тихая, покорная усталость. Усталость от насмешек, от прозвища “стареющая дева”, от одиноких вечеров, когда подруги ее возраста уже давно нянчили детей. Ей шел двадцать шестой год – век для деревенской девки. И когда пьяный, исстрадавшийся Коля шагнул к ней, в усталом сердце шевельнулось не только испуганное ожидание, но и робкая, несмелая надежда. Может, это он? Может, это и есть тот самый знак, та самая судьба, о которой она так долго и безнадёжно молилась в тишине перед иконой божьей матери?

– Стой! – несвязно крикнул он.

Аглая вздрогнула, но не отпрянула. Глаза расширились, но в них читался не только страх, но и вопрос, и какое-то странное, трепетное ожидание. Коля, не говоря больше ни слова, схватил за руку выше локтя.

– Только молчи, молчи, слышь…

Просипел и потащил за собой, прочь от дороги, в сторону тёмных, неубранных гумён. И она пошла, покорно и без сопротивления. Не потому что боялась, а потому что в усталой, одинокой душе эта грубая мужская хватка, этот пьяный, отчаянный порыв показались… спасением. Лучше такая доля, чем вечное одиночество. Лучше вот так, ведь душа уже устала терпеть это бесконечное издевательство.

Он приволок её к старому, полуразвалившемуся амбару, дверь со скрипом поддалась.

Внутри пахло прелым сеном и пылью. Коля, не выпуская чужой руки, хмельно, с отчаянием обрушился на неё, прижав к стене принялся целовать лицо, шею, и Аглая не сопротивлялась. Лишь тихо всхлипнула, когда он, бормоча что-то бессвязное, повалил на груду сена. Аглая закрыла глаза, принимая свою участь, принимая Колю пьяного, чужого как единственный шанс перестать быть тем, кем она была всю свою несчастную жизнь…

Чудилось Коле, будто всё происходит во сне: в полумраке амбара перед ним мелькало чужое лицо, но в следующую секунду ему виделось под ним изящное тело Динары, холодные глаза, свадебное платье. Он попытался обнять призрак, вернуть то, что было утеряно.

Аглая лежала под ним, крупные слёзы текли по вискам. От боли, от перегара и унижения, но даже в этом она находила странное утешение. Пусть так, теперь у нее будет муж, теперь она не останется одна…

Когда всё кончилось, он откатился в сторону и, тяжело дыша, уставился в потолок. Аглая лежала неподвижно, но теперь в ней не было щемящего грудь отчаяния, была горькая надежда. Она украдкой взглянула на его профиль, на сжатые кулаки, и с ужасно-отвратительным сладострастием подумала: “Теперь ты станешь моим, навсегда”

Затем тихо поднялась и робко коснулась мужского плеча, но не ничего не сказала. Отряхнула старенькое платье и вышла вон, а Коля даже не повернул головы. Аглае же странное дело, не было стыдно, было немного страшно и горько, но на душе было светло, она шла по спящей деревне, и свадебный гул с того берега больше не казался таким уж чужим и враждебным. Аглая знала: скоро этот гул будет и у нее, скоро у нее будет своя семья и муж… Обязательно будет муж.

Коля лежал один, слушая, как вдали затихает пьяная радость. Он остался с пустотой внутри, с горечью на губах и с тяжким, неподъемным грузом нового греха. По деревне, словно приговор, пробили часы на колокольне – полночь. В холодном амбаре только что была совершена тихая, грязная панихида по его первой и, как он понимал, последней любви.

Глава 7

Первые лучи холодного солнца едва пробивались сквозь запотевшее стекло, выхватывая из полумрака дорогие ковры-паласы, резные сундуки, груды пуховых подушек сложенных в углу. Воздух в комнате был густ и сперт пропахший вчерашней сладкой пахлавой, пловом и чужими праздными запахами.

Динара лежала на спине на широкой кровати под пологом и смотрела в темноту над собой. Сон никак не шел, ни тогда, ни сейчас. Она пролежала так, не решаясь пошевелиться, в своем ослепительном, теперь уже смятом платье. Белый атлас, такой нарядный и праздничный днем, сейчас казался саваном. Стоило только сомкнуть веки, как беззвучные слезы снова текли по вискам, впитываясь в дорогую ткань, и солёная влага неприятными каплями оседала на коже. Динара не понимала,что ей надобно чувствовать, как быть и как себя вести.

Рядом, на боку устроился Амиль, дышал мирно и глубоко. Спал крепким, праведным сном усталого и довольного человека. Он не коснулся её ночью, уважая желание покоя безмерно. Сон его был спокоен, совесть чиста. Получил в жены самую желанную девушку во всей округе, и эта победа была для него лучше любой близости. Когда в деревне прокричал первый петух, Динара осторожно поднялась и, не глядя на спящего мужа, подошла к умывальнику. Ледяная вода из медного таза обожгла лицо, смывая следы слез и принося желанное онемение. Она смотрела на свое отражение в темном окошке: бледное, с красноватыми кругами под глазами, но все так же гордое и неприступное.

“Кончено,все кончено. Теперь другая жизнь” – Сказала усталому отражению.

Наступило время завтрака. Стол, несмотря на вчерашнее изобилие, снова был накрыт: дымился крепкий чай в пиалах, стояли тарелки с вчерашней губадией, лепешками-катлама и кортом – сушеным творогом. Пришел Юсуф, на губах его то и дело возникала счастливая, удовлетворенная улыбка. Он смотрел на высокого, взрослого сына, смотрел на его жену, что, как роза душистая, была светла и хороша, и про себя думал:

“Устроил я будущее Амиля, как ты и хотела, Минем тормышым, минем Зөһрәм10. Пусть покойно там тебе будет. Все я сделал, все решил.”

Булат, важный и молчаливый, разламывал лепешку и обмакивал в мед. Тяжелый, но мирный взгляд скользнул по молодым, сидевшим рядом, но все равно далеко друг от друга. Динара была безупречна: новый платок повязала, красивый взгляд смущенно опустила, но в осанке читалась непокорная отстраненность.

Амиль, напротив, казался немного смущенным, но решительным. Украдкой поглядывал на молодую жену, и в глазах читалась решимость оправдать доверие старших, построить свой теплый дом, свой крепкий брак.

– Ну что, балам11 как спалось? Все ли по-хорошему? – обратилась к Динаре мать, подливая чаю.

– Спасибо, эни, все хорошо, – отозвалась Динара ровным голосом.

Юсуф громко откашлялся.

– Насчет жилья для молодых договорились. Все уже заготовили, к зиме сруб поставим, к весне под крышу уберем. Будет у детей свой угол, хороший и крепкий.

Обратился он напрямую к хозяину Гимаев одобрительно закивал. Динара почувствовала, как что-то внутри нее слабо и обреченно дрогнуло.

Отсрочка

Целая зима впереди. Зима в родительском доме, в этой комнате, где все напоминало о девичестве, но где теперь она была чужой замужней женщиной.

– Спасибо вам, атай, я приложу все силы. – Кивнул Амиль, и голос прозвучал чуть громче чем нужно.

Пока же прозвучал неозвученный приговор для обоих. Будете жить порознь. Ты у своих, она у своих. И странное дело, эта весть не огорчила ни Динару, ни Амиля. Напротив, оба ощутили неясное, стыдливое облегчение. Гора непонятных обязанностей, телесной близости и необходимости как-то строить совместную жизнь отодвинулась, давая передышку. Они были как два острова, между которыми еще не виднелся мост, и оба смутно радовались, что пока не нужно пытаться мост этот переходить.

Амиль смотрел на Динару и не понимал, что ему с ней делать. Он видел красоту, гордую стать и желал ее, как желают покорить непокорное животное. Но как подойти? Как разговорить это молчаливое, холодное изваяние? Он привык к простым, веселым девкам, которые сами шли навстречу. А здесь настоящая крепость, холодная и бесконечно, неумолимо далёкая. Динара же чувствовала на себе взгляд мужний, и внутренне болезненно сжималось сердце. Он был чужим. Приятным, красивым, богатым, но чужим. Его мир, мир сытости, расчета и прочного быта был ей близок, понятен. Но как же нелегко строить жизнь с разбитыми мечтами, с незнакомым мужчиной, к которому сердце не лежит. И вообще, когда-нибудь будет лежать? Этот вопрос Динара задавала себе множество раз, но ответа не находила. В конце концов, это была цена, которую нужно было заплатить. И она легко согласилась, заплатила. Но теперь с этим предстояло существовать и как-то мириться.

Динара молча подняла глаза. Их взгляды встретились: ее полный тихого, холодного недоумения, и его, полный решимости и непонятной нежности. Они были мужем и женой по бумаге и по обряду. Но пропасть между ними была глубже, чем та, что разделяла две непохожие деревни. И оба, сидя за одним столом, среди родных, чувствовали себя страшно одинокими в этом новом, незнакомом море под названием “брак”.

Они вышли из избы вместе.

Утро было ясным и даже морозным. Амиль помог ей накинуть на плечи шаль, теплые пальцы на мгновение коснулись ее шеи. Динара вздрогнула, но не отстранилась. От мужа нельзя отстраняться, ведь так?

– Я… зайду вечером. Может прогуляемся?

Динара кивнула, глядя куда-то в сторону реки, на туман, что стлался над водой, скрывая другой берег, другой мир. Она повернулась и пошла к дому родителей, к своей старой, девичьей комнате, где теперь все будет по-другому. Амиль смотрел ей вслед, и в его сердце, рядом с решимостью, шевельнулось что-то похожее на жалость и смутное предчувствие, что завоевать это гордое, холодное сердце будет совсем непросто.

***

Середина сентября выдалась предгрозовой, напряженной. Воздух, густой от зноя и пыли, висел неподвижно, и, кажется, еще чуть-чуть и лопнет, как перезрелый плод. У Казаковых в этот обеденный час стояла такая тягостная, зыбкая тишина, что хоть вой! Семья собралась за столом грубым, некрашеным, с мисками пустой, остывшей похлебки. Степан ел молча, лицо было темно и сосредоточено на жене. Та осунувшаяся, с тоской поглядывала в ответ. Коля сидел, сгорбившись, уставясь в стол с тех пор как отгремела татарская свадьба, он был похож на затравленного волчонка угрюмый, замкнутый, с тлеющей в глубине глаз невысказанной обидой.

Вдруг эту тишину нарушил резкий скрип калитки. Шаги тяжелые, уверенные, незваные застучали по половицам сеней, дверь в горницу распахнулась, и на пороге возникла фигура Евдокии Русаковой. Была она высокая, костистая, с лицом, вырезанным из старого, мореного дуба, старуха как есть старуха. Об этой женщине в Ивняках ходили дурные помыслы, жила она обособленно, на самом краюшке деревни, с одной-единственной дочерью, никогда не была она замужем. Сказывали, что Евдокия не только лечит, но и калечит. Но все все равно шли и шли к ней, хоть и сковывало их страхом от рассказов «о темной чертовщине и проданной дьяволу взамен на дар душе».

Конечно, все это были сказки. Не было ни черта, ни дьявола, ни мистики и не магии в этой истории, только одна одинокая знахарка и ее робкая, непутевая, переросшая все девичье дочь. В доме же повисло странное молчание, даже Степан перестал жевать и медленно поднял взгляд на гостью.