Гарден

Алиса слушала, не перебивая.

– И я не жалею, – сказала Мелисса. – Это было… моё. Не как у всех, но настоящее. – Она посмотрела в окно, где ветер чуть шевелил занавеску. – Наверное, именно потому я и хочу туда – не просто повидаться. А показать тебе, как можно вырасти в месте, где нет фамилии и фотографий на стене, но есть тишина, в которой тебя принимают.

Алиса кивнула. Медленно. И в тот момент она поняла: эта поездка – не просто выходной. Это будет прикосновение к чужому миру, где нет боли, как у неё. И, может быть, немного – возможность переписать свой собственный взгляд на детство.

Суббота выдалась ясной и прохладной. Воздух ещё хранил ночную свежесть, и по небу медленно плыли прозрачные полосы облаков, как будто день только раздумывал, каким быть.

Алиса пришла на остановку чуть раньше. Дорога была пустая, вокруг тихо – только редкие утренние птицы перекликались в кустах. В руках – небольшой рюкзак, в кармане – термос с горячим чаем, на душе – странное, лёгкое волнение.

Мелисса появилась почти беззвучно – как обычно. Лёгкий плащ, простая сумка через плечо, лицо ясное, чуть уставшее – видно, встала рано, но не жаловалась.

– Доброе утро, – сказала она и улыбнулась. – Готова к духовной перезагрузке?

– Если там есть пирожки – то да, – ответила Алиса.

Мелисса рассмеялась:

– Есть. И булочки, и настойки, и травяной чай. Но сначала – дорога.

Автобус подошёл почти без опоздания. Двери открылись с характерным вздохом, и девушки поднялись по ступенькам. Внутри было прохладно, пахло сиденьями и утренней пылью. Они устроились у окна, почти в середине салона, и автобус тронулся, мягко качнувшись.

Мимо проплывали поля, редкие дома, старые остановки с облезлыми табличками. Алиса смотрела в окно, пока Мелисса рассказывала тихим голосом:

– Когда я была маленькой, мы ездили в город только раз в месяц. За мукой и свечами. А остальное время – монастырь, огород, школа и службы. Всё в одних и тех же стенах. Это было… замкнуто, но не тесно. Иногда даже хотелось, чтобы всё осталось именно таким.

Алиса молчала. Просто слушала.

Автобус мчал их сквозь простор, сквозь утро, в место, где для Мелиссы всё начиналось. Автобус свернул с главной дороги и начал подниматься в гору. Дорога стала уже, по обочинам – кустарники, за ними – лес, редкий, с просветами, в которых мелькало солнце. Алиса чувствовала, как меняется воздух: он становился чище, суше и прозрачнее, с едва заметным запахом хвои и старой земли.

– Почти приехали, – тихо сказала Мелисса, и её голос стал мягче. В нём звучала нежность, которую Алиса раньше не слышала.

Через несколько минут автобус остановился. Вокруг – никого. Лишь одинокая остановка, табличка с выцветшим названием, и старая дорога, уходящая между холмов.

Девушки вышли. Мелисса уверенно пошла вперёд.

– Монастырь – вон там, – кивнула она, – за соснами.

Они прошли минут пять по тропинке, утопающей в мягкой хвое. И вот – между деревьями показались белёные стены, треугольные крыши, купол небольшой часовни, и сад с лавандой.

Алиса остановилась на секунду.

– Это… красиво, – сказала она. – По-настоящему. Спокойно.

Мелисса кивнула.

– Добро пожаловать в моё детство.

Монастырь не был большим. Несколько одноэтажных зданий, ухоженный внутренний двор, маленький огород с рядами моркови и лука, деревянная лавка под старым вязом. Всё вокруг дышало тишиной и ритмом, который не меняется годами.

Навстречу им вышла женщина в простом сером платье, с аккуратно собранными волосами и светлым, тёплым взглядом.

– Мелисса? – Она улыбнулась. – Как же ты повзрослела…

– Сестра Марианна, – ответила Мелисса и обняла женщину, как родную.

Алиса осталась немного в стороне, не зная, можно ли подходить.

– А это моя подруга, – сказала Мелисса. – Алиса.

Сестра Марианна подошла, протянула руку – сухую, тёплую.

– Добро пожаловать, Алиса. Здесь у нас просто. Без суеты. Надеюсь, вам понравится.

Алиса кивнула, с трудом подавив волнение.

Понравится – это не то слово. Уже сейчас она чувствовала: это место не лечит – оно не спрашивает. Оно просто принимает.

Мелисса повела Алису по территории монастыря, будто по собственной памяти.

Они прошли мимо маленькой церкви с потемневшими от времени дверьми, украшенными вырезанными веточками винограда. Тихий звон колокольчика раздавался откуда-то со стороны сада, перекликаясь с пением птиц.

– Здесь мы молились по утрам, – шепнула Мелисса. – Не потому что нужно было, а потому что это была самая тихая часть дня. Мы вставали, когда солнце только касалось крыши, и в этом было что-то… особенное. Ни город, ни люди потом не могли дать такой тишины.

Они прошли по вымощенной дорожке между клумбами с лавандой. Запах был густой, как будто здесь он не просто рос – жил.

Мелисса остановилась у старой каменной лавки под вязом.

– Вот тут я пряталась, когда не хотела идти на уроки арифметики, – усмехнулась она. – Думаю, сёстры всегда знали, где я, но просто позволяли мне «исчезнуть» на час.

Алиса провела рукой по спинке лавки – камень был тёплым от солнца. И чуть шершавым, как будто память действительно осталась на его поверхности.

– А вот та дверь, – указала Мелисса, – ведёт в кухню. Я помогала там. Пекли хлеб с травами, делали варенье, перебирали яблоки. Вечно пахло чем-то сладким и тёплым. И там… никто не говорил лишнего. Все просто работали – и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя частью чего-то большого.

Они зашли внутрь – в длинное помещение с низким потолком, открытыми полками и тяжелым деревянным столом посередине. Здесь пахло мукой, сушёной мятой, лимонной цедрой. На плите грелся чай, и кто-то из сестёр аккуратно разливал его по кувшинам.

– У нас была миска с леденцами, – прошептала Мелисса. – Только для «особенных случаев». И никто не крал. Потому что даже просто знать, что она есть, – было уже наградой.

Алиса смотрела, слушала, и вдруг поняла: в этом месте не было ничего громкого, ничего пышного. Но было… тепло. Как будто само пространство хранило лад. И Мелисса – была его частью.

– Хочешь, покажу тебе комнату, где я жила? – спросила она.

Алиса кивнула.

– Да. Очень.

Они поднялись по деревянной лестнице – она скрипела под ногами, как будто сама помнила шаги Мелиссы из детства. Второй этаж был узкий, с низким потолком и белыми стенами, побелёнными вручную. Маленькие двери вели в такие же крохотные комнаты, похожие на кельи.

– Тут спали все девочки. Каждой – по комнате, но всё было одинаково: кровать, шкаф, умывальник, окно. Стены тонкие – слышно, как кто-то ворочается в соседней комнате. Или тихо поёт перед сном, – сказала Мелисса, останавливаясь перед одной из дверей.

Она потянула за ручку. Скрип. Внутри – всё чисто, просто, и… по-своему красиво. Кровать с плотно заправленным покрывалом, деревянный шкаф с потёртой дверцей, тонкая занавеска на окне, от которой тянуло лёгким ароматом лаванды. На подоконнике – глиняный горшок с мятой.

– Они сохранили? – удивлённо спросила Алиса.

– Думаю, да. Иногда они оставляют одну-две комнаты такими, какими их помнят. Как будто… чтобы никто не исчезал совсем.

Мелисса прошла внутрь, коснулась спинки кровати.

– Здесь я прятала письма. Себе. Писала, когда было тяжело. Или страшно. Или очень хотелось узнать, кто я на самом деле.

– Она приподняла крышку ящичка в изножье. Внутри – аккуратная коробка, связанная лентой.

Алиса наблюдала молча.

Мелисса достала из коробки маленький деревянный крестик на верёвке – тот самый, про который говорила раньше.

– Единственное, с чем я пришла. Сестра Марианна всё ещё говорит, что он был завязан узлом так крепко, как будто кто-то очень не хотел, чтобы я его потеряла.

Алиса взяла крестик, посмотрела. Он был тёплый, гладкий от времени. Ни имени. Ни даты. Только простая вырезанная линия – почти детская.

Но в нём было больше памяти, чем в некоторых альбомах с фотографиями.

– Хочешь оставить себе? – вдруг спросила Мелисса.

Алиса покачала головой.

– Он – твой.

Мелисса кивнула.

– Но теперь ты знаешь, где я начала.

Они посидели в комнате несколько минут – в тишине, которую не хотелось нарушать. Это была не просто поездка. Это было погружение в то, что обычно прячут от чужих. И Мелисса это открыла. Без страха.

После комнаты, где всё было тихо и замкнуто, они вышли в сад – в открытое пространство, дышащее летом и покоем. Солнце уже стояло высоко, грело плечи, но ветер с полей приносил прохладу и запах свежескошенной травы.

Сад был простым – несколько яблонь, кусты розмарина, лилии вдоль забора. За ним тянулось поле, поросшее клевером и зверобоем. И в этой мягкой зелени было больше света, чем в любом витражном окне.

– Я любила тут прятаться, – сказала Мелисса, и шла медленно, чуть касаясь пальцами трав. – Иногда брала книгу, иногда просто ложилась и смотрела, как облака плывут. А потом начинала думать.

– О чём? – спросила Алиса.

Мелисса усмехнулась – не грустно, а почти с нежностью к самой себе.

– О том, где мои родители. Почему они меня бросили. Что с ними стало.

Она на секунду замолчала, и добавила тише:

– Какая бы у меня была жизнь, если бы всё было иначе. Если бы был дом, мама, папа, завтрак на кухне и альбом с фотографиями.

Они подошли к краю поля. Здесь был спуск, и вся долина расстилалась перед ними: тёплая, светлая, почти беззвучная.

– Иногда я даже завидовала девочкам, у которых были родители. Хотя знала – многие из них попадали сюда как раз из-за них. Из-за того, что дома было хуже, чем здесь.

Алиса смотрела на Мелиссу – её профиль был ясным, спокойным. В этом голосе не было горечи, была только ясность.

– И всё равно, – продолжила та, – я понимала, даже тогда, ещё маленькой: мне повезло. Потому что меня не били, не кричали, не забывали кормить. Меня учили. Слушали. Любили. По-своему. Молчаливо. Но любили.

Она остановилась, глядя на поле.

– И может, да… у меня нет настоящей фамилии. Нет фото. Нет “истории”. Но есть это место. Эти травы. Эти руки, что пекли мне хлеб. Эти стены, где я выросла. И я не жалею.

Алиса стояла рядом. И чувствовала – иногда чужое спокойствие способно лечить чужую боль. Просто тем, что оно – возможно. Это чувство не покидало ее и тогда, когда они уже ехали обратно, уставшие и наполненные тишиной монастырских стен. З а окном мелькали те же поля, но освещенные теперь не утренним, а вечерним золотом.

Дорога назад была тише, чем утром. Автобус шёл медленно, качаясь на поворотах, словно и сам не хотел спешить. Солнце клонилось к закату, окрашивая поля и верхушки деревьев в тёплое, медовое золото. За окнами мелькали знакомые уже повороты, старые таблички, покосившиеся остановки.

Алиса сидела у окна, положив голову на руку. Рядом – Мелисса, с полузакрытыми глазами, всё ещё пахнущая лавандой и тёплым хлебом. Между ними лежал свёрток – булочки и баночка монастырского варенья, подарок от сестры Марианны.

В салоне было почти пусто. Несколько пожилых женщин тихо переговаривались сзади. Впереди мальчик с мамой дремал, уткнувшись в её плечо.

Алиса чувствовала в теле приятную усталость. Не измотанность – усталость от мира, который был жив, но не тревожен. Она почти не думала. Только держала в себе ощущение – будто внутри кто-то выключил ненужный шум.

Впервые за долгое время ей не хотелось бежать. Не нужно было делать вид, что всё в порядке. Сегодня – всё действительно было в порядке. Когда автобус остановился в деревне и девушки вышли, вечер уже разлился по улицам. Воздух был мягким, не холодным.

Мелисса повернулась к Алисе:

– Спасибо, что поехала со мной.

Алиса кивнула, легко.

– Спасибо, что взяла. Это… было важно. Для тебя. И, кажется, и для меня тоже.

Они обнялись – просто, крепко, без лишнего.

И каждая пошла своей дорогой. С лёгким сердцем. И ощущением, что иногда дом – это не только место, где ты спишь. А место, где тебя приняли, даже если ты всю жизнь думала, что не заслужила.

Глава 7

На следующее утро Алиса проснулась раньше обычного. Дом был тих. Даже Серафима не ворочалась в кресле, Агата не шуршала по кухне. За окном – сероватый свет, ещё не рассвет, но уже не ночь. Часы показывали «5:12.»

Алиса не понимала, что именно её разбудило. Сна не помнила. Шума не было. Но ощущение – будто кто-то тронул плечо, едва-едва. Как если бы ты просыпаешься в поезде и понимаешь: ты доехал не туда.

Она встала, накинула кардиган, спустилась босиком по лестнице. Пол был прохладным. В кухне – пусто. На крючке висели ключи. Чайник не включён. Всё – на месте.

Она вышла на крыльцо. Туман стелился над травой. Слишком густой для этого времени. Тишина была плотной, вязкой, как в те дни, когда всё в природе затаилось в ожидании грозы.

Алиса обернулась – взглянула на дом. Всё цело. Всё спокойно. Но внутри – снова тот самый холодок. Тот, что нельзя объяснить. Не страх. Не паника. Просто уверенность: что-то не так.

Вдалеке – за изгибом дороги – будто что-то мелькнуло. Силуэт? Дерево? Тень? Алиса вгляделась. Ничего. Только туман. И ветер, едва заметно тронувший траву. Может, просто послевкусие сна. Может, просто усталость. А может – нет.

Она вернулась в дом, налив воды в чайник, будто этим хотела растворить ощущение. Но оно осталось с ней. Тихое. Сдавленное. Как предчувствие.

Утро тянулось вязко, как затянутое небо. Алиса не могла уснуть. С тех пор как она проснулась в пять с небольшим – с этим странным чувством, будто что-то не так, – в ней не находилось места покою.

Сначала она просто лежала, смотрела в потолок. Потом встала, прошлась по дому – медленно, бесцельно. Включила свет на кухне, налила себе воды.

Прислушивалась: тишина. Ни звука сверху. Серафима, видно, спала крепко. Агата – тоже. И от этого становилось тревожнее.

Дом был слишком тихим. Не опасным, но пустым, как будто выдохся. Алиса села в гостиной. На себя накинула плед, взяла подушку, свернулась на диване.

Включила телевизор – не чтобы смотреть, а чтобы заполнить тишину. Там шла какая-то старая передача о дачном хозяйстве, диктор говорил медленно, уверенно, с нарочито спокойной интонацией: «…а если рассаду томатов прищипывать слишком рано…»

Она держала чашку с недопитым чаем. Глаза слипались, но напряжение не отпускало. В ней сидел страх ни чего-то конкретного, а чувство, будто что то изменилось. И это "что-то" ещё не показалось, но было ближе, чем кажется.

Телевизор тихо бубнил. Где-то на фоне сонно щёлкнул холодильник. Часы тикали – слишком громко. Алиса не заметила, как уснула. Плед сполз с плеч. Голова откинулась на подлокотник. И пока она спала – снаружи расцветало обычное утро. Но только для всех остальных. Телевизор всё ещё работал, но звук был едва различим. Экран мерцал мягким утренним светом, и комната казалась почти нереальной – как в застывшем времени.

Алиса спала неглубоко. Плечо сползло с подушки, плед соскользнул, руки прижаты к груди, дыхание неровное, будто она даже во сне была наполовину настороже. Агата вошла тихо, босиком. На ней был домашний халат, волосы не до конца заплетены. Она остановилась в дверях, посмотрела – сдержанно, тепло. Потом подошла ближе и осторожно подняла плед, пытаясь снова укрыть Алису, не разбудив её. Но как только край пледа коснулся плеча – Алиса резко вздрогнула. Глаза распахнулись. Она села, будто вброшенная в реальность из чего-то тревожного. Плечи напряжены, взгляд – стеклянный, не сразу узнающий.

Агата отпрянула – не испугавшись, но с удивлением.

– Всё хорошо, – спокойно сказала она. – Это я. Только хотела тебя укрыть. Ты вся съёжилась.

Алиса моргнула. Взяла воздух. Осмотрелась. Осознала. И только потом выдохнула.

– Прости. Я… не поняла, где я.

– Ты дома, – мягко сказала Агата. – Всё в порядке. Хоть телевизор выключи – с ума сойти можно от этих томатов и грядок.

Алиса улыбнулась слабо. Натянуто. Она выключила телевизор и потерла глаза.

– Не спалось? – спросила Агата, присаживаясь на край дивана.

Алиса качнула головой.

– Просто… было неспокойно. Наверное, из-за тумана. Или из-за вчерашней поездки – слишком много воспоминаний.

Агата кивнула. Ни слова лишнего, ни подозрения.

– Тогда давай просто начнём день, как обычно, – сказала она. – Завтрак, чай, что-то печёное – и будет видно.

И в этом предложении было всё, что нужно: не расспросы. Не давление. Просто – ритм. Дом. Привычный порядок.

Алиса медленно встала. И, как будто только сейчас, заметила: окна запотели. Туман за ними стоял плотный, почти белый. Она смотрела в него с холодком в груди. Но, повернувшись к Агате, сказала:

– Хорошо. Давай завтрак

Дом постепенно наполнялся звуками.

Серафима возилась наверху, что-то напевая себе под нос, Агата внизу скрипнула дверцей буфета, зажгла плиту. Комнаты, только недавно наполненные предрассветной тревогой, ожили. Всё становилось на свои места.

Алиса умылась, переоделась, провела расчёской по волосам. Пора собираться на работу. Тревогу – в сторону. Там люди. Там порядок. Там кофе. И вдруг – стук в дверь. Не громкий, но чёткий. Два удара. Пауза. Третий – словно подтверждение.

Алиса замерла.

Кто может прийти в такую рань? Соседи не заходят без звонка. Курьер? Вряд ли. Агата, похоже, тоже удивлена – выглянула из кухни, подняла брови. Алиса подошла к двери, приоткрыла – осторожно. И на пороге стояла…

Мелисса.

– Доброе утро, – сказала Мелисса с порога, слегка запыхавшись, как будто шла быстрым шагом.

– Ты чего так рано? – Алиса удивлённо прижала к себе кардиган. – Всё в порядке?

– Да, всё нормально. Я… пришла, потому что нам не нужно идти в кафе, – быстро выговорила Мелисса, оглядываясь на дом, будто боялась разбудить кого-то из спящих.

– Почему? – Алиса нахмурилась, внутренне всё ещё готовясь выходить, будто тело уже собиралось в дорогу.

– Вчера вечером, уже после смены, что-то случилось с проводкой. Жак с Инарой были внутри – говорит, внезапно мигнул свет, потом потухла половина зала, и за стойкой что-то запищало. – Мелисса сделала паузу. – Они вызвали электрика, но там, видимо, придётся всё перекладывать. Так что сегодня кафе не откроется.

– Инара сообщила?

– Да, она мне написала рано утром. Попросила нас не приходить, и пообещала дать знать, когда всё починят. Я подумала, что ты, может, ещё не читала сообщения, и… пришла сама сказать.

Алиса на секунду замерла, будто не сразу смогла переключиться.

– Так что… у нас неожиданный выходной?

– Получается, да.

Алиса вздохнула, глядя в сторону кухни, откуда уже тянуло запахом чая.

– И день, который я хотела потратить на отвлечение, снова свободен.

Мелисса посмотрела на неё внимательно, мягко.

– Ну, раз уж всё равно проснулись, может, позавтракаем вместе? А потом решим, чем заняться? Мы ведь умеем находить себе приключения. Даже без кофе и Жака.

Алиса усмехнулась.

– Ладно. Проходи. У меня даже булочки остались со вчерашнего вечера.

Они прошли на кухню – день ещё не начался, но уже шёл совсем не по плану. На кухне было тепло и спокойно. Утренний свет лился через занавески, чай дымился в чашках, на столе лежали разрезанные булочки, и от них пахло корицей и яблоками. Алиса, Агата и Мелисса сидели тесным кружком, кто-то что-то рассказывал вполголоса, кто-то смеялся. Вдруг за стеной послышались шаги – лёгкие, но уверенные, как у человека, знающего, что и где искать. Серафима.

– Где же мой мальчик… – послышался её голос.

Он был негромкий, но ясный, почти бодрый. Словно в доме развернулась игра.

– Он спрятался. Где же ты, Лёвушка?..

Слышно было, как она открывает дверцы шкафов, заглядывает под лестницу, осторожно приподнимает угол ковра.

Мелисса перестала резать булочку и подняла глаза.

– Она кого-то ищет?

Агата вздохнула, не без печали, но спокойно:

– У неё это бывает. Иногда утро начинается с воспоминаний, и они – самые настоящие для неё. Даже если остальным это кажется сном.

Серафима заглянула в кухню, чуть прищурилась, словно проверяла: не сидит ли там, за столом, тот самый прятавшийся.

– Лёва, не упрямься. Я же знаю, ты здесь. Выходи, хватит играть, я уже соскучилась…

– Какого льва она ищет? – Уточнила Мелисса

Алиса сделала глоток чая, не поднимая глаз, и тихо, почти шёпотом сказала:

– Она ищет моего брата. Льва.

Мелисса с удивлением посмотрела на неё.

– У тебя есть брат?

Алиса кивнула, но не пояснила больше. Лицо её было спокойным, но взгляд стал чуть тусклее, чуть глубже.

– Иногда она думает, что он рядом. Что он прячется. Это для неё… как игра, в которую она всё ещё верит.

Серафима уже ушла вглубь дома, и слышно было, как она открывает окна, приговаривая:

– Может, он во дворе? Или за баней? Любил же он там прятаться, озорник…

Агата встала и тихо пошла за ней – не чтобы остановить, а чтобы быть рядом, на случай, если Серафима вдруг устанет искать. Алиса не сказала больше ни слова. Мелисса почувствовала, что не стоит спрашивать. Пока нет. Некоторые вещи произносятся только когда будут готовы звучать. И они снова молча пили чай, пока за стеной кто-то звал того, кто больше не отзывался – но чьё имя всё ещё жило в доме.

Когда завтрак подошёл к концу, и чай был допит до последней капли, Алиса встала, чтобы убрать посуду. Мелисса пошла следом, проходя мимо гостиной, и взгляд её упал на комод у окна. Там, опираясь о керамическую вазу, стояла небольшая картонка, украшенная ракушками. Некоторые были перламутровыми, другие – шершавыми, с характерным запахом соли, слегка выцветшие от времени. На обороте – тонкой ниткой были привязаны ещё несколько, и к ним прикреплён колокольчик.

Мелисса остановилась, взяла её в руки.

– Это те самые ракушки, которые ты собирала? – спросила она, повернувшись к Алисе.

Алиса выглянула из кухни:

– Ага. Я тогда хотела сделать музыку ветра, но так и не дошли руки. Только начала. Теперь вот лежит…

Мелисса приподняла брови и с лёгкой, решительной улыбкой сказала:

– Так давай сделаем! Пока туман не развеялся и утро всё ещё тихое – самое время. На улице тепло, дождя не будет. Сядем на крыльце, возьмём верёвки, ножницы – и соберём всё как надо. Колокольчик уже есть.

Алиса улыбнулась чуть удивлённо – как будто не ожидала, что кто-то ещё захочет закончить то, что она давно отложила.

– Ладно, – сказала она. – Убедила.

Они вышли на веранду. Агата принесла плетёную корзину с клубками ниток, бисером, старыми пуговицами. Мелисса уселась на ступени, разложила ракушки на дощатой поверхности, перебирая их пальцами.

– Это хорошая идея, – сказала она. – Повесим на крыльце. Пусть поёт. Чтобы этот дом знал: здесь живут и делают красоту, даже когда всё не просто.

Алиса смотрела на неё и чувствовала: даже маленькие дела могут соединять людей больше, чем долгие разговоры. А музыка ветра – может быть памятью и обещанием одновременно.

На крыльце было тепло, несмотря на утренний туман. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, и лёгкий ветер время от времени звенел ракушками и нитками, лежащими на деревянных досках. Девушки сидели бок о бок, перебирали верёвки, подбирали, как лучше соединить гребешки, морские раковины и старый колокольчик.

Мелисса смотрела на одну из крупных ракушек, задумчиво проводя по ней пальцем, и вдруг тихо сказала:

– Знаешь,… я всё детство мечтала услышать, как это – жить в семье. Настоящей. Когда тебя зовут по имени, обнимают перед сном, пекут блины в выходные. У меня никогда не было такого. Сёстры – это другое. Хорошее, но… совсем другое.

Алиса посмотрела на Мелиссу. Потом – в сторону сада, где ветер перебирал сухие листья на траве. На секунду задумалась, будто что-то в ней открылось. И заговорила.

– У нас всё было… как в кино. Дружная семья. Мама – добрая, ласковая. Всегда встречала нас из школы, с горячим ужином, с объятиями. Она не работала, и всё её время было нашим. Папа – работящий. В меру строгий, но справедливый. С ним было легко. Он умел играть, шутить. На выходных мы гуляли в парках, ходили в кино, по магазинам. Мы были по-настоящему счастливы. Настоящая семья. Тёплая. – Алиса смотрела то вниз, то наверх, будто вспоминая или задерживая слезы. – Однажды зимой, перед рождественскими праздниками, мы всей семьёй приехали сюда. В этот дом. К бабушке. Я и Лев… мы были как ураган. Особенно он – жажда жизни в нём искрилась, интерес ко всему. У него было большое сердце. Он был самым добрым мальчиком на свете. Самым смелым. Он никогда не проходил мимо плачущего ребёнка, всегда лез на самые высокие деревья, чтобы спасти котёнка. Возвращался весь в царапинах, но сияющий от счастья.

Той зимой мы пошли гулять на море. Оно было замёрзшим. Мы бегали по льду и смотрели сквозь него в глубину – он был прозрачный, как окно в морской мир. Я не помню, как это случилось. Может, я и не хочу помнить. Лёд дал трещину. Лев провалился под воду. Я оцепенела, но он сам выбрался – мокрый, по плечи в ледяной воде, но смеющийся.