Гарден

– Спасибо, – улыбнулась Алиса. – Очень… успокаивающе.

Он кивнул, добродушно попрощался со всеми и вышел, позвенев дверным колокольчиком и оставив после себя шлейф тёплого запаха пирога и ощущения, что всё под контролем.

Алиса снова села. Мелисса тихо проговорила:

– Он, правда, хороший. Иногда, кажется, что только на нём и держится всё спокойствие в Гардене. Не как в кино – без героизма. Просто он есть. Каждый день.

Алиса кивнула.

– Хорошо знать, что такие тоже есть. На всякий случай.

День в кафе прошёл, как по часам. Люди приходили и уходили, пили чай, смеялись, жаловались на цены на молоко, обсуждали погоду, говорили о совершенно незначительном. Ни единого слова про чужого. Ни одного взгляда настороженного. Ни одного вопроса: «а ты видела его?». Это и было самым страшным.

Когда день тянет за собой тревогу, как зацепившуюся нитку, она не рвётся – она запутывается глубже.

Алиса шла домой, держа руки в карманах. Было ещё светло – вечерний свет тёплый, разлитый, на грани золотого и серого. Ветер едва трогал траву. Всё вокруг – тихо, пусто, нормально. И именно это – ненормально.

Она шла привычной дорогой, каждый поворот – знакомый, каждый забор – выученный взглядом. Но теперь… каждый поворот казался слишком долгим, каждый куст – слишком неподвижным, как будто что-то или кто-то в нём притаился. Её шаги звучали слишком отчётливо. Каждый шорох – как вызов.

Алиса шла быстро, но старалась не выдать тревоги. Спина дрожала не от холода – от ощущения западни. Будто она уже в ней. Просто ещё не поняла, где стены.

Когда показался знакомый изгиб дороги и за ним – калитка дома, сердце ускорилось. Дом был тих. Слишком. Как будто внутри тоже что-то затаилось.

Она остановилась, сделала вдох, посмотрела через плечо. Никого. Но тишина будто… наблюдала. Она толкнула калитку, не оборачиваясь. Калитка скрипнула привычно, мягко, как всегда. Ни скрежета, ни заедания – просто старый металл, дерево и ветер.

Алиса толкнула её и вошла во двор. Солнце ещё не скрылось, но уже начало скатываться за горизонт, заливая всё медным светом. Тени вытянулись, а окна дома блестели золотом. Воздух был тёплый, с ноткой свежести – день ещё не закончился, но всё вокруг подсказывало, что скоро станет тише.

На крыльце сидела Агата, закутавшись в плед, с книгой на коленях. Она прищурилась от заходящего солнца, подняла взгляд и тут же усмехнулась:

– Ну, наконец-то. Я уж думала идти тебя встречать

– С кафе шла, – отозвалась Алиса, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

– А в голове у тебя, наверное, как всегда, половина детективного романа. Ну как день?

– Нормально. Даже хорошо. Там… по-настоящему уютно.

– И слава богу, – кивнула Агата. – А у нас тут пирог на ужин. Яблоки с мёдом. Серафима сегодня в особенно тёплом настроении – решила, что годовщина её венчания. Подыграй. Ей приятно.

– Конечно.

Они вошли в дом. Внутри – мягкий свет. Пахло тестом и мятой. Из приоткрытой двери в гостиную доносился голос Серафимы, напевающей что-то старое, забытое. В прихожей – свежий воздух от распахнутой форточки. Всё – как всегда.

Алиса повесила пальто, оглянулась. Всё спокойно. Слишком спокойно. Но солнце всё ещё было в небе. День ещё не ушёл. И всё же… чувство тревоги не уходило. Как будто что-то всё-таки было не так, но пока пряталось между минутами. Она прошла на кухню, взяла чашку. Села за стол. Улыбнулась. Притворилась. Никто не знает. Только она. И это – её решение.

После ужина в доме стало особенно тихо. Пирог удался: мягкий, тёплый, с тонким запахом яблок и мёда, – Серафима ела с удовольствием, даже не спорила, когда ей предложили добавку. Агата рассказывала какую-то историю про школьные годы, Алиса слушала, но уже сквозь плотную вату усталости.

Слова текли мимо, как вода, как шум, как что-то безопасное. Тело ныло приятно – ноги, руки, плечи. Усталость была не тяжёлой, а честной. Такой, какая приходит только после дня, в котором ты был по-настоящему жив.

Когда всё было убрано, и чай допит, Алиса поднялась и тихо сказала:

– Я, пожалуй, пойду полежу. Даже не помню, когда в последний раз так хотелось просто… лечь.

Агата кивнула:

– Иди. Ты молодец сегодня. Правда.

Серафима махнула рукой:

– Возьми с собой лампу. Солнце садится, а там, наверху, тени упрямые.

Алиса поднялась в комнату. Окно всё ещё ловило остатки закатного света, но тени уже легли по углам. Она переоделась, села на край кровати. Несколько секунд просто сидела, слушая, как дом дышит: скрип пола, стук посуды внизу, ритмичное покашливание бабушки.

Никто не говорил о незнакомцах. Ничего не случилось. Но что-то… всё равно было рядом. Она легла, натянула на себя плед. Глаза закрылись почти сразу. Усталость – как волна. Смыла тревоги. Оставила дыхание. Тишину.

Ночь опустилась незаметно. Ветер стих. За окнами шелестели листья, тикали часы, и дом спал – спокойно, равномерно, как будто всё было под контролем.

Алиса спала крепко – сначала. Но где-то ближе к рассвету сон сменился сном другим. Тот не был ярким или странным. Он был… слишком знакомым.

Она снова шла по дороге. Но не по нынешней – не по деревенской, не к дому. А по другой, старой, по асфальту, промокшему от дождя. Тот город. Тот поворот. Тот вечер. В руке – ключи, в другой – телефон с неотправленным сообщением. В ушах – голос, который был слишком вежлив, чтобы быть настоящим.

Во сне она не видела лица. Но ощущение было тем же, что и сегодня у калитки:

Ты не видишь его, но он – уже рядом. И он всё помнит. Сердце стучало – громко. Шаги. Кто-то позвал. Не имя. Но голос… такой, как никогда не хотелось слышать снова. И снова шаги. И снова поворот. И – пусто. Но чувство – будто стоишь под прицелом. Даже если никто не целится.

Алиса резко проснулась. Комната была тёмная, но не чёрная – окно впускало блеклый рассвет. Где-то вдали уже пели птицы. Плед сполз, подушка была влажной от пота. Дыхание частое. Пульс – тяжёлый. Она провела ладонью по лицу. Просто сон. Но сон, в котором настоящее сказало: "я помню" – вместо "я прошло".

Алиса села, подтянула колени к груди, посмотрела в окно. Всё то же. Всё на месте. Но внутри – чуть-чуть больше осознания: Она не просто боится. Она уже это проходила. И знает, что страх – не воображение. Это предупреждение.

Утро пришло, как будто ничего не случилось. Тонкий свет просочился в комнату, окрасив потолок в нежно-золотой. За окном пели птицы, скрипел кто-то в саду – может, Агата собирала травы. Кипел чайник, звучали привычные шаги по полу. Всё было по расписанию.

Алиса встала, умылась холодной водой, заплела волосы. На лице – ни следа сна, ни намёка на то, что проснулась в дрожи и тревоге. Ни дрожащих рук, ни сбитого дыхания. Всё – точно, как надо.

На кухне Серафима что-то тихо напевала под нос, Агата рылась в шкафу, выбирая нужную банку с травами.

– Доброе утро, – сказала Алиса, входя, как будто не просыпалась от страха с ощущением, что кто-то стоит у неё за спиной.

– Как спалось? – спросила Агата, не оборачиваясь.

– Хорошо, – ответила Алиса спокойно. – Просто устала вчера.

– Ага. Ты вчера сама была как пирожок – румяная, но на грани развалиться, – усмехнулась та.

Смех, свет, утренний чай. Никто не знал. И это было правильно. Потому что Алиса тоже не знала. Он был рядом? Или нет? Это было предупреждение? Или только её страх? Пока – ничего. Ни звука. Ни намёка. Пустота – тоже ответ.

Так что она просто жила. Снова шла в кафе. Снова варила чай, раскладывала приборы, вытирала столы. Слушала, запоминала лица. Смотрела. И ждала. Тихо. Внутри. Как человек, который не уверен, что в опасности – но слишком хорошо знает, что когда-то уже был.

Работа шла своим чередом. Алиса уже почти не думала о сне – не потому, что забыла, а потому что мозг переключился на ритм: гости, заказы, столы, чайники. День был насыщенным, но светлым.

Ближе к полудню снова раздался бодрый звон колокольчика – и в кафе вошёл Георгий, тот самый полицейский. Но сегодня он был не в форме: рубашка, джинсы, без рации и служебного лица.

– Добрый день, дамы и господа! – громко провозгласил он, как будто входил в театральную сцену.

Жак, стоявший за стойкой, поднял бровь:

– Сегодня не за пирогом?

– Сегодня – за пирогом и душевным общением. У меня выходной, представляешь? Целый день могу ничего не делать и есть столько выпечки, сколько совесть позволит. А совесть, как ты знаешь, у меня гибкая.

Мелисса рассмеялась, убирая за стойку салфетки. Георгий встал у кассы и не торопился уходить. Он перебрасывался шутками с Жаком, но всё чаще обращался к Мелиссе – спрашивал, как ей удаётся так рано вставать, сколько чашек кофе она выпивает за смену, и почему у неё всегда такой хороший запах от волос.

– Это шампунь или волшебство? – спросил он с совершенно серьёзным видом.

– Это простая честность и отсутствие сигарет, – ответила Мелисса, но улыбка в глазах выдавала, что ей приятно внимание.

Алиса, убирая пустые тарелки с соседнего столика, невольно наблюдала. Георгий держался непринуждённо, шутил много, иногда слишком громко, но каждый раз, когда смотрел на Мелиссу, в его взгляде появлялась мягкость. Неиграющая.

И Мелисса это чувствовала – не отстранялась, не тушевалась. Она не флиртовала, но и не гасила разговор. Просто была в этом – спокойно, по-женски уверенна.

Алиса отнесла посуду, вернулась к подносу. В голове всё ещё крутились тревожные мысли, но этот маленький эпизод – живой, настоящий, почти уютный – отвлекал. Не полностью, но как будто напоминал, что мир всё ещё живёт, люди всё ещё улыбаются. И кто-то кому-то может просто нравиться – без подтекста, без опасности. Это – тоже важно.

После вечернего наплыва гостей, когда столы были уже почти пустыми, а Жак закрыл за собой кухонную дверь с привычным «Я в подземелье – зови, если конец света», Алиса и Мелисса остались наедине в зале, собирая последние крошки со столов.

Алиса, протирая стойку, сделала вид, что просто между делом спрашивает:

– Слушай, а тебе не кажется, что Георгий… ну, что ты ему нравишься?

Мелисса усмехнулась не сразу – сначала ещё пару секунд деловито укладывала салфетки в стопку. Потом спокойно ответила:

– Кажется. Замечаю. Он смотрит, он внимателен. Это приятно, конечно.

– А тебе? Он тебе нравится?

Мелисса задумалась. Повернулась, опёрлась локтями на стойку.

– Он мне нравится как часть этого места. Как человек, который приносит тепло, уверенность. Как посетитель, как житель. – Она помолчала. – Но не как ухаживатель. Не как мужчина, с которым я могла бы… ну, быть.

Алиса молча кивнула, принимая это.

Мелисса добавила, чуть тише:

– Мне кажется, он бы хотел большего. Но я стараюсь не давать повода. Не потому что боюсь или не хочу обидеть. Просто, если я не чувствую чего-то настоящего, я не умею играть.

– Это правильно, – сказала Алиса. – И честно.

Мелисса посмотрела на неё с лёгкой улыбкой:

– А ты? Не влюбилась ни в кого тут за это время?

Алиса усмехнулась. На секунду ей даже захотелось сказать что-нибудь легкомысленное. Но вместо этого она ответила честно:

– Пока слишком занята тем, чтобы просто не бояться.

Мелисса кивнула – без расспросов, без удивления. Просто поняла.

– Тогда давай хотя бы просто печь пироги и слушать сплетни. Это, как ни странно, помогает.

– Согласна, – улыбнулась Алиса. – А иногда – и спасает.

Следующий день в кафе начинался спокойно. Алиса уже с привычной уверенностью расставляла приборы, проверяла, хватит ли сахара в банках, и даже шутила с Жаком. Утренний свет лился сквозь окна, гости заказывали привычное: «как всегда» с двух сторон зала.

Один из столиков у окна оставался пустым дольше обычного, пока в дверь не вошёл мужчина – высокий, крупный, с нахмуренным лицом и тяжёлым шагом. Волосы седые, немного взъерошенные, куртка старая, но добротная. Его появление не вызвало особого шума – кто-то кивнул, кто-то шепнул имя, но в основном – привычное "о, он снова пришёл".

Алиса подняла глаза – и в первый миг ничего не почувствовала. Просто – лицо из прошлого. А потом… что-то внутри холодком потянуло по позвоночнику. Это был Константин Звягин. Друг её отца. Когда-то они с ним пили неделями, громили квартиры, кричали в подъездах. Алиса помнила запах перегара, тяжёлые кулаки, крики по ночам. Ей было лет десять, но его голос она бы узнала в любой тишине.

Он сел у окна. Заказал кофе и что-то горячее. Мелисса пошла к нему – спокойно, будто это просто один из многих. А Алиса… осталась у стойки.

Не подошла. Не посмотрела в глаза. Он не узнал её. Или сделал вид, что не узнал. Но она – узнала. Слишком хорошо. И не просто как человека из прошлого. А как напоминание о том, чего она долго боялась и хотела забыть.

Он говорил громко, смеялся над шуткой Мелиссы, просил ещё сахара. И на минуту встретился с Алисой взглядом. Мимоходом. Без внимания. Но у неё в животе всё сжалось. Здесь. В этой деревне. Этого ещё не хватало.

Алиса продолжала работать. Носила подносы, ставила чашки, принимала заказ от пожилой пары у окна. Она не смотрела в сторону Константина, не приближалась к его столику, не ловила его взгляд. Он был. Она знала. Этого – достаточно.

Мелисса болтала с ним легко. Для неё он был просто один из постоянных гостей, один из тех, кто приходит иногда, чтобы напомнить о себе и показать, что всё ещё жив. Для Алисы – он был кусок прошлого, от которого давно остался только осадок. Горький, вязкий. Неопасный, но всё ещё неприятный.

Он не искал её. Не спрашивал. Не пытался зацепить разговором. Только один раз, уходя, когда двери кафе уже почти сомкнулись за его широкой спиной, он обернулся.

Голос прозвучал громко, но не вызывающе:

– Доброго дня тебе, Алиса.

Она не обернулась. Не ответила. Просто продолжила вытирать стол, будто ничего не услышала. Но пальцы на тряпке сжались сильнее, чем нужно. Дверь захлопнулась. Колокольчик звякнул, и всё стало как раньше.

Мелисса подошла, не глядя, поставила рядом с ней чашку с водой.

– Всё в порядке? – спросила мягко.

Алиса кивнула:

– Конечно.

И снова – тишина. Без слов. Без признаний. Без объяснений. Потому что некоторые тени прошлого не требуют обсуждения. Иногда их достаточно просто не пустить обратно.

Когда поток гостей схлынул и кафе снова наполнилось размеренной тишиной, Алиса выждала момент, подошла к Мелиссе, которая за стойкой аккуратно протирала стеклянную банку с карамельками.

– Можно тебя на минуту?

Мелисса кивнула, оставила банку и подошла ближе.

Алиса смотрела в сторону окон, но говорила тихо:

– Тот мужчина… Константин Звягин. Я его помню. Он дружил с моим отцом. Я не знала, что он ещё живёт здесь.

Мелисса вздохнула.

– Он… да. Тут. Не у всех на виду, но никуда не уехал. Сидел, потом вышел по УДО. За хорошее поведение, как говорят. С тех пор живёт почти как отшельник. В доме на отшибе, за старым мостом.

Алиса молчала.

– Не пьёт. Вообще. Ни капли, – продолжила Мелисса. – Говорят, в тюрьме он отрезался от всего. Вернулся – и больше почти не разговаривает. Ни с кем особенно. В кафе заходит редко, обычно заварку или кусок пирога берет, сидит молча.

– За что он сидел? – спросила Алиса неохотно. Она помнила многое – шум, страх, запах водки. Но не знала, где и как закончился тот путь.

– За нападение. Что-то с травмами. Говорят, всё было на пьяной почве. Его тогда поймали быстро. Сам не сопротивлялся. Всё подписал, отсидел. Вернулся – и вроде бы всё, всё оплатил. Закон – это закон. Только вот люди… – Мелисса развела руками. – Люди не всё прощают. Даже если ты уже заплатил.

Алиса кивнула. Внутри всё путалось: отвращение, страх, жалость – и пустота.

– Он сказал мне «доброго дня», – вдруг выговорила она. – Не заговорил, просто,… как будто вспомнил.

– Может, и вспомнил, – спокойно ответила Мелисса. – А может, просто вежливость. С ним всё… сложно. Но он никому не мешает. Не ищет контакта. Не заигрывает, не вторгается. Просто… живёт. Похоже, он не пытается быть «снова частью», он просто старается не мешать.

Алиса сжала ладони в кулаки.

– Всё равно странно. Знать, что он здесь. Вот так. Рядом.

Мелисса кивнула:

– Иногда люди остаются. Не потому что хотят – а потому что больше идти некуда.

Алиса снова кивнула. Пошла к стойке. Взяла тряпку и начала вытирать стол – без суеты, без слов. Она не простила. Но и не стала ворошить. Некоторые призраки прошлого не вернулись – они просто остались сидеть в углу.

Вечер был свежий, солнце уже скрылось за кромкой деревьев, и тени легли длинными полосами на дорогу. Алиса возвращалась домой медленно. Усталость тянула ноги, но в голове всё было слишком живо.

Она шла привычной тропой мимо покосившегося сарая и старого акации, и почти миновала поворот, когда почувствовала чьё-то присутствие.

Он стоял чуть в стороне от дороги. Не прятался, но и не подходил близко. Просто – ждал. Алиса остановилась. Позвоночник сжал холод. Константин.

Он выглядел так же, как и днём: молчаливый, мрачный, но сейчас – не уверенный.

Он чуть склонил голову, как будто в попытке начать не с угрозы, а с покаяния.

– Алиса, – сказал он тихо. – Я… не хочу ничего плохого. Только… хотел поговорить. Узнать, как ты. Извиниться. Если это вообще имеет смысл.

Алиса стояла, как вкопанная.

– Не имеет, – ответила она холодно.

Он кивнул, будто ожидал этого.

– Я знаю, что… слишком поздно. И ты имеешь право меня ненавидеть. Я просто… не мог не сказать. Хоть раз. За всё.

Она сжала зубы.

– Не просто из-за отца. Ты ведь был тем, кто… – голос дрогнул, но она продолжила. – Именно ты принёс моей матери наркотики. Ты дал ей «начало». И потом – всё пошло под откос. Ты разрушил не просто семью. Ты разрушил её.

Он опустил глаза. Не защищался. Не оправдывался. Только тихо сказал:

– Я знаю. И если бы можно было вычесть из жизни… хотя бы это. Хоть это одно. Я бы…

– Ты бы всё равно остался тем, кем был, – отрезала она. – Я не знаю, кто ты теперь, но тогда ты был ядом. И ты заразил всех, кого тронул.

Он не ответил. Только кивнул.

Алиса сделала шаг назад.

– Пожалуйста. Не подходи. Не говори со мной. Я не прощу. Мне не нужно ничего от тебя – ни слов, ни сожалений. Просто… не трогай меня своим покаянием.

Он остался на месте. Не двинулся за ней. Только тихо сказал:

– Больше не подойду.

Она отвернулась и пошла дальше – быстро, с трудом дыша. Ноги были тяжёлыми, как будто ступала по воде, а не по дороге.

Дом показался как спасение. Свет в окнах. Жизнь, которая не знала, что только что всё снова дернулось в сердце. Алиса закрыла за собой дверь, не раздеваясь сразу – просто прислонилась к холодной деревянной поверхности спиной.

Свет в прихожей был мягкий, запахи дома – уютные. Где-то в глубине звучал голос Серафимы, Агата звякала ложкой о чашку. А здесь – всё живёт. Всё нормально. Всё продолжается. В груди у Алисы – жгло, не заплакала, не села на пол, не выдохнула с надрывом. Ведь уже давно научилась проживать боль молча.

Она не собиралась рассказывать. Ни Агате, ни Мелиссе. Потому что, что она скажет? Что старый пьяница, продавший её матери смерть, теперь стал тихим и жалеющим? Что он извиняется – спустя годы? Что она не простила и не простит? Эти слова ничего бы не изменили. А в ответ – были бы взгляды. Жалость. Попытки понять. А ей нужно – просто покой. Она тихо поднялась в комнату, переоделась, вымыла лицо холодной водой. Села на край кровати.

Может, и правда лучше верить в сказки. В Лили, ушедшую в лес. В музыку ветра. В дневники, где боль переплетается с фантазией. Потому что в этих историях хотя бы есть надежда. А в её правде – была только тишина. И тень. Из которой, пусть и с сожалением, вышел человек, которого она не ждала и не хотела видеть никогда.

Алиса легла. Повернулась лицом к стене. И впервые за долгое время подумала, что, может быть, исчезнуть – это тоже способ выжить. Как Лили. Или как она сама.

Глава 6

Когда Алиса вошла в кафе, запах свежеиспечённого хлеба и карамели ударил ей в лицо – сладко, уютно, как будто кто-то накрыл её плечи пледом. Утро было ещё прохладным, но в кафе уже кипела жизнь: Жак ворчал себе под нос, раскладывая тесто, а Мелисса на этот раз бегала по залу не с подносом, а с… листком бумаги в руках.

Увидев Алису, она буквально засияла:

– Алиса! – Она подбежала к ней и размахнула перед лицом листком. – Смотри, смотри, расписание на эту и следующую неделю! Я с утра у Инары вытрясла – и она, наконец, напечатала!

Алиса взяла бумагу, бегло пробежалась глазами по строкам.

– О, у нас с тобой в субботу выходной, – заметила она.

– Вот! – Мелисса широко улыбнулась. – У нас одновременный выходной, и я сразу подумала: может, проведём его вместе? Я собираюсь съездить в монастырь – тот самый, где я росла. Это… мой «дом». Хочу навестить сестер, посмотреть, как там. Всё такое родное. И мне бы очень хотелось показать тебе это место.

Алиса немного опешила – приглашение было неожиданным. И тёплым.

Настоящим. Не просто прогулка. Погружение в личное.

– Ты уверена? – осторожно спросила она. – Это… очень близко для тебя. Я не хочу влезать.

– А я хочу тебя взять, – просто ответила Мелисса. – Я давно никого туда не возила. Но ты как будто понимаешь. Мне кажется, тебе понравится. Это не совсем церковь, не совсем школа, не совсем приют. Там просто – душно и тихо, но по-хорошему. И очень пахнет хлебом и лавандой. Там меня вырастили. Хочу, чтобы ты это увидела.

Алиса кивнула, медленно, но с благодарностью.

– Тогда… поедем.

Мелисса хлопнула в ладоши:

– Отлично! Там, кстати, настоящие монастырские булочки. Такие, что даже Жак позеленеет от зависти.

Жак, услышав своё имя, буркнул с кухни:

– Я слышу всё. И булочки у меня – почти святые!

Обе рассмеялись. Алиса почувствовала, как внутри что-то чуть-чуть отпустило. Будто будущая суббота – это остров. Тихий. Чистый. Без призраков. И без прошлого.

Когда Алиса пришла домой в тот вечер, на душе было светло и даже немного волнительно. На удивление себе самой, она не хотела держать это в себе. Хотелось поделиться. И только с Агатой это желание ощущалось естественным.

За ужином, когда Серафима уже спала в кресле, а чай в чашках остывал, Алиса сказала:

– В субботу я уеду на весь день. Мелисса позвала меня с собой – в монастырь, где она выросла.

Агата подняла брови, но в глазах читалась не тревога – скорее интерес.

– В монастырь? Это звучит серьёзно.

– Это для неё важно, – сказала Алиса. – Она называет это «домом». Хочет показать, где выросла, познакомить с сестрами. И… я не знаю почему, но мне правда хочется туда поехать.

Агата кивнула.

– Значит, поезжай. Если чувствуешь, что это нужно – значит, нужно.

– Спасибо. Просто решила сказать заранее. Чтобы ты не волновалась.

– Я волнуюсь всегда, – усмехнулась Агата, – но если ты вот так светишься, как сейчас, – то буду волноваться меньше.

И правда, внутри что-то светилось. Оставшаяся неделя пролетала в кафе быстро, но с неожиданной теплотой. Между заказами, уборкой, раскладыванием меню и ворчанием Жака, Мелисса часто рассказывала:

– Там было холодно зимой, но нас учили рано вставать и не жаловаться. Мы пели хором – я любила больше всего утренние молитвы, не потому что верила, а потому что… там было красиво.

– А как ты туда попала? – однажды спросила Алиса.

Мелисса немного замолчала.

– Никто не знает. Просто… однажды утром сестра Марианна открыла дверь, а я лежала на ступенях. В корзине. Без записки, без игрушек. Только одеяло и веревка на шее с маленьким деревянным крестиком. До сих пор храню.

– А родители?

– Никаких следов. Ни фамилии, ни обращений, никто не искал. Может, кто-то местный. Может, проезжие. А может, и вовсе не из этого мира.– Мелисса усмехнулась, но в глазах было что-то далёкое. – Я долго злилась. Потом – просто жила.

Алиса кивнула. Она не знала, что сказать. Но и не нужно было говорить. Иногда главное – просто слушать. Они снова сидели за стойкой между волнами гостей. День тёк неторопливо, и был тот самый момент – между кофе и булочками, когда можно было просто говорить.

Алиса подала очередную салфетку, и, возвращаясь к разговору о монастыре, спросила:

– А тебе не было… одиноко? Ну, без семьи. Без… своих?

Мелисса покачала головой, откидывая волосы за плечо. Лицо её было спокойным.

– Нет. Это звучит странно, наверное, но жаловаться мне не на что. Да, мы жили по строгим правилам: подъём в пять, тишина за столом, работа – и молитва. Всё по расписанию. Иногда хотелось… свободы. Иногда – сладкого. Или чтобы не надо было каждый вечер петь перед свечами.

Она улыбнулась – не грустно, а тепло.

– Но там было много любви. Просто… другой. Спокойной. Терпеливой. Такой, которая не требует, а отдаёт. Сёстры нас не обнимали часто, но ты знала: если заболеешь – кто-то будет сидеть у кровати всю ночь. Если заплачешь – никто не устыдит. Просто посадят рядом и будут молчать с тобой, пока не отпустит.