Гарден

Они расстелили плед на чуть влажном песке, устроились молча, как старые спутницы, уставшие говорить.

Алиса смотрела на линию горизонта.

– Всё это… странно, – сказала она, наконец. – Но чем больше думаю, тем больше кажется, что ничего сверхъестественного в этом нет. Ни в подвале, ни в тетрадях, ни в тени, которую кто-то увидел в тумане.

– Согласна, – кивнула Агата. – Я в это не верю. Точнее, не хочу верить. Дневники – просто дневники. Может быть, Серафима писала, чтобы не сойти с ума. Или кто-то из семьи. Иногда проще придумать, что сестра ушла в лес и стала чем-то… особенным, чем признать, что она утонула. Или умерла глупо. Одиноко. Например, спасая лисицу.

– Лисицу? – Алиса повернулась к ней.

– Почему нет? Я бы спасала. И Лили, говорят, была такая. Дикая. Упрямая. Живая. Это почти всегда опасно.

Они замолчали. Серафима смотрела в сторону, будто слушала музыку, звучащую только ей.

– Может, все эти истории – это просто попытка найти смысл в бессмысленном, – добавила Алиса. – Чтобы потеря не казалась такой бесполезной.

– Может, – ответила Агата. – Но это не делает их менее важными.

– Почему?

Агата посмотрела на неё. Глаза – серьёзные.

– Потому что кто-то должен эти истории хранить. Даже если они – фантазия. Даже если это просто форма боли. Если их никто не услышит – они исчезают. А вместе с ними – и люди, которых уже никто не помнит.

Порыв ветра сорвал с берега песок и унес его в сторону воды. Волна накатила мягко, подступая к краю пледа.

Серафима вдруг сказала:

– Мне всегда казалось, что Лили исчезла не потому, что умерла. А потому что мир был ей тесен. И она ушла туда, где могло быть больше.

Они не ответили.

Море шумело. День был ясный. И в этой тишине, в этом спокойствии, не было ничего мистического. Только память. Только догадки. Только – жизнь, как она есть.

После прогулки они вернулись домой уставшие, но удивительно лёгкие.

Солнце заходило медленно, освещая стены тёплым янтарём. Серафима, к удивлению всех, попросила горячего чаю и сама разложила шарфы в прихожей. Агата отправилась на кухню греть чайник. А Алиса, не говоря ни слова, пошла к двери в подвал.

Там всё ещё лежали дневники. Записанные, обёрнутые в бумагу. Несколько коробок с вещами. Один старый шарф, серый и тонкий, с запахом лаванды и пыли. Она сложила их в корзинку.

Наверху, в гостиной, на стене между окнами стояла полка, давно пустая. Алиса протёрла её влажной тряпкой, потом расставила дневники, аккуратно. Один к одному. Поддерживая их двумя фарфоровыми фигурками, которые когда-то были частью бабушкиной коллекции.

Шарф повесила рядом – будто он был ничей, но и чей-то сразу.

Агата зашла позже и ничего не сказала. Просто кивнула, как будто понимала всё без слов.

– Я не хочу это изучать, – тихо сказала Алиса. – Не искать символы. Не расшифровывать. Просто… пусть будет. Это всё, что осталось от Лили. Даже если там больше выдумки, чем правды. Даже если всё, что она сделала – это однажды просто ушла.

Агата посмотрела на книги.

– Иногда выдумка – это единственное, что остаётся, когда правда невыносима.

Они сидели в гостиной, чай остывал в чашках. Серафима спала в кресле, плед соскользнул на пол.

День заканчивался.

Алиса чувствовала, что этот эпизод – завершён. История Лили не раскрыта, но и не утеряна. Она заняла своё место: не как призрак, а как память.

Глава 4

Утро следующего дышало прозрачностью. После шторма и проливного дождя пляж был усыпан сокровищами: гладкой галькой, щепками, запутавшимися водорослями и десятками ракушек, блестящих на солнце. Алиса медленно шла по краю воды, держала в одной руке корзинку, в другой – маленький нож. Она собирала ракушки: плоские, тонкие, с отверстием, чтобы потом сделать из них музыку ветра и повесить на крыльце. Хотелось чего-то простого, живого. Того, что будет шуршать на ветру, как напоминание о том, что жизнь – это не только боль, но и звук, и свет.

– Алиса! – раздалось вдруг.

Она обернулась.

По берегу в её сторону шла Мелисса – в лёгком плаще, с термосом в руках, волосы рассыпались по плечам, и на лице – знакомая, теплая улыбка.

– Ты собираешь ракушки? – спросила она, подойдя ближе.

– Хочу сделать музыку ветра, – ответила Алиса. – Видела такую у одной женщины в детстве. Веточки, ракушки, шнурки. Ветер играет – и как будто кто-то рядом. Живой.

– Красиво. И просто. – Мелисса присела рядом на корточки. – Дай угадаю, ты выбираешь только те, что «поют», а не просто симпатичные?

– Ну… неосознанно, да, – улыбнулась Алиса. – Некоторые просто чувствуются «правильными».

Мелисса налила им чаю из термоса, и они устроились прямо на песке, греясь в мягком утреннем солнце.

– Ты часто гуляешь одна? – спросила Мелисса.

– Здесь – да. Мне проще так. Пляж, лес, дом. Мне этого хватает.

– А мне иногда не хватает как раз… тишины. После кафе, после разговоров. Слова налипают, как крошки. Иногда хочется просто… молчать с кем-то.

Алиса кивнула.

– Молчать с кем-то – это редкое искусство.

Они разговорились легко, без натужности. Мелисса рассказывала о детстве в монастыре, как там каждое утро начиналось с пения, а окна запотевали от дыхания сорока девочек, вставших в пять утра. Алиса – про свой быт с бабушкой и Агатой, про деревню, про то, как странно возвращаться туда, где когда-то был ребёнком, а теперь – будто чужой.

Разговаривая, они шли вдоль побережья, лениво, будто это был их общий день, заранее придуманный. Песок хрустел под ногами, чай в термосе почти закончился.

Когда вышли к небольшой местной гавани, лодки покачивались в полном штиле. Вода была тихая, прозрачная, с лёгкой рябью от редкого дыхания морского ветра.

– Доброе утро, ласточки! – окликнул их пожилой мужчина с одной из лодок. В нём было что-то сразу родное: широкий лоб, куртка на два размера больше, руки с морскими мозолями. Алиса его узнала – он часто сидел в кафе, ел картофельный суп и засыпал у окна.

– Куда путь держите? – спросил он, улыбаясь.

– Просто гуляем, – сказала Мелисса. – А вы?

– Я только что сети проверил. Рыбы – море. Но вы знаете, в такое утро грех не выйти немного на лодке. Полный штиль. Вода после шторма – как стекло. Солнце – как в первый раз. Хочется показать кому-нибудь эту красоту. Хотите со мной?

Мелисса посмотрела на Алису. Та чуть приподняла бровь, на секунду задумалась… и кивнула.

– А почему бы и нет?

– Отлично, – обрадовался рыбак. – Только не бойтесь. У меня лодка спокойнее, чем церковный пол в полночь.

Они помогли друг другу забраться на борт, корзинка с ракушками поехала с ними – как напоминание о земле. Ветер чуть коснулся лиц, но не дул – только гладил.

Море – прозрачное, почти несуществующее – приняло их в тишину.

Лодка скользила по поверхности, будто по стеклу. Вода после бури была удивительно чистой – такой прозрачной, что казалось, будто лодка парит в воздухе. Сквозь неё просматривалось дно: гладкие камни, морская трава, светлые пятна песка, и между ними – живой мир.

– Смотрите! – воскликнула Мелисса, наклоняясь.

На дне, медленно ползая между тенью от лодки, двигались морские ежи – круглые, колючие, чёрные. Среди них – ракушки, которые приглядывались и вдруг закрывались, пряча в себе крошечных гребешков.

– Они живые… – тихо сказала Алиса. – Я не знала, что так видно бывает. Как в аквариуме.

– Это море знает, когда надо открыться, – отозвался мужчина, поправляя вёсла. – После бури оно всегда особенно честное. Сбрасывает лишнее, отмывается. Как человек, если правильно поплакал.

Они плыли дальше, медленно. На камнях под водой лежали морские звёзды – будто кто-то насыпал их специально, для красоты. Одна из них вдруг оказалась на поверхности воды, у самого борта. Теплая, розовато-оранжевая, живая.

Мелисса первой осторожно протянула руку и коснулась.

– Тёплая… как кожа, – прошептала она.

Алиса наклонилась, провела пальцем по её лучам. Звезда чуть сжалась, словно отразила их прикосновение. И вдруг – медленно, беззвучно – скользнула обратно в море.

Обе замерли на секунду, а потом рассмеялись – легко, искренне.

– Наверное, мы нарушили её утренний маршрут, – сказала Мелисса.

– Или она просто решила, что мы ещё не достойны, принести её домой, – добавила Алиса с улыбкой.

Мужчина рассказывал что-то – про рыбу, про то, как в детстве уплыл однажды так далеко, что пришлось возвращаться по звёздам. Девочки слушали, то отвечая, то просто кивая, впитывая ритм его слов, как волну за волной.

– А купаться – не хотите? – лукаво спросил он. – Вода манит, знаю.

Обе переглянулись. Мелисса покачала головой:

– Слишком холодная.

– И слишком красивая, чтобы её нарушать, – добавила Алиса.

И снова они просто плыли. Молчали. Смотрели.

Это утро было похоже на паузу между главами – лёгкое, полное тишины, в которой нет ничего угрожающего, только присутствие. Алиса вдруг поняла: в такие моменты человек возвращается к себе.

Когда лодка подошла к берегу, солнце уже стояло высоко. Песок высох, оставив тонкую корку соли на камнях, и лёгкий ветер с моря трепал траву на дюнах.

Алиса первой ступила на берег, не спеша, вытаскивая корзинку с ракушками. Мелисса за ней, всё ещё с улыбкой на лице – глаза светились, щёки пылали от свежего воздуха и впечатлений.

– Спасибо вам, – сказала она мужчине, когда тот привязал лодку. – Это было…

– …будто побывали в другом времени, – закончила Алиса.

– Всё правильно, – кивнул рыбак. – Море не делится по дням недели. У него только вечность.

Возвращаясь домой, Алиса чувствовала в теле странную лёгкость – не выматывающую, как после бега, и не пустую, как после вещества. А – живую. Словно каждая клетка впервые за долгое время не просила о помощи.

Когда-то, после таких дней, она тянулась к порошку – закрепить «спокойствие», не дать ему уйти. А теперь… не хотелось. Совсем.

Мысль о той сумке всё ещё возникала – короткой тенью. Но она больше не шептала, не дёргала за запястье. Просто – была. Где-то там. И это было почти победой.

Когда они подошли к дому, солнце уже немного опустилось, тени стали длиннее и гуще. Воздух оставался тёплым, но в нём чувствовалось что-то другое – едва уловимое напряжение, как в те дни, когда природа замирает перед новой переменой.

Алиса заметила, что калитка была не закрыта до конца – чуть приоткрыта, скрипела на ветру. Она нахмурилась. Агата никогда не оставляла её так. Они подошли ближе. У самой дорожки, на выгоревших плитах – букет. Завязанный тонкой лентой. Цветы – каллы, чёрно-фиолетовые, но уже засохшие, как будто пролежали на солнце не один день. Лепестки местами скрутились, края стали ломкими. Запах был слабый, но пахло пылью и жаром – как от старого кладбищенского венка.

Алиса замерла. Мелисса наклонилась, не дотрагиваясь:

– Это кто-то… принёс?

Алиса заметила под лентой тонкую карточку. Бумага потемнела на сгибах, чернила слегка расплылись. Она вытащила её. Записка была короткой. Без обращения. Без подписи.

"Та, что ушла – всегда возвращается.

Не по своей воле, а по своей сути"

Строчки выглядели так, будто должны были быть выгравированы на надгробии. Строгий, красивый почерк. Почти торжественный. У Алисы холод прошёл по позвоночнику.

– Это про тебя, – тихо сказала Мелисса. – Или про Лили.

Алиса смотрела на букет. Слишком выверенный. Слишком мертвый, чтобы быть просто жестом.

– Это похоже на букет, которые приносят на могилу, – прошептала она.

Ветер пошевелил ленту. Сухой лепесток оторвался и упал к ногам Алисы, словно крошечный отпечаток тени.

Дом стоял в полутени. Окна были открыты, но не светились. Как будто ждали. Алиса медленно подняла взгляд. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему не по себе. Она смотрела на букет, сжав записку в пальцах. Линии текста будто отпечатались у неё под кожей.

Это не про Лили. Это – про неё. Не Мелисса. Не бабушка из кафе. Не деревенские с фантазией и лёгкой старческой мистикой. Дмитрий.

Он был здесь. Он наблюдает. И это – предупреждение. Как и всегда: завуалированное, холодное, сдержанное. Эстетика насилия, которую он обожал. Не просто запугать – внушить, что ты уже в ловушке, даже если пока дышишь свободно. Алиса медленно выдохнула. Встала ровнее. Лицо – спокойное, почти скучающее. Мелисса всё ещё смотрела на букет, озадаченная, настороженная.

– Ты знаешь, кто мог его оставить? – спросила она, сжав термос обеими руками.

Алиса покачала головой. Слегка пожала плечами:

– Без понятия. Может, глупая шутка. А может, его сюда прибило после шторма, и мы просто не заметили. Тут же всё кругом летало пару дней назад.

– Он выглядит, как будто его принесли с кладбища.

– Ну, тогда тем более – выбросим. Бабушка впечатлительная, ей нельзя такие вещи видеть. Разнервничается, начнёт вспоминать, а она и так с трудом спит последние ночи.

Не дожидаясь ответа, Алиса подняла букет, подержала его в руке – тяжёлый, сухой, будто впитавший мёртвое солнце. Потом размахнулась и швырнула в сторону, в высокую траву у края участка. Каллы тяжело шлёпнулись и скрылись, как тень.

– Всё, – сказала она ровно. – Проблема решена.

Мелисса кивнула, но взгляд её остался настороженным.

– Если что, ты скажи. Ладно?

– Конечно, – ответила Алиса. – Но тут, правда, не о чем переживать.

Алиса закрыла за собой калитку – плотно, до щелчка. Они вошли в дом. Внутри всё было спокойно: запах чая, шаги Агаты, шорох пледа на кресле. Но в груди – уже дрожал холодок. Не от того, что что-то случилось. А от того, что всё только начинается.

Агата, услышав, как кто-то копошится в коридоре, вышла из кухни, вытирая руки о полотенце.

– Мелисса! – с улыбкой. – Заходи. У нас есть мёд и ещё тёплый чай. А Серафима сегодня в хорошем настроении, рассказывала, как танцевала с учителем вальс на выпускном.

– Спасибо, с радостью, – ответила Мелисса. – Мы как раз с моря вернулись.

– Прекрасно, – кивнула Агата. – Алиса, вымой руки, потом за стол.

Алиса направилась к умывальнику. Молча. Внутри – напряжение. Внешне – ни одной лишней складки на лице.

Она не собиралась рассказывать. Не сейчас. Не при Мелиссе. Не при Агате. Это была её проблема, и она знала: паника – слабость. Информация – сила.

Когда они сели за стол, разговаривали о погоде, булочках, пироге с ревенем, который снова вернулся в меню кафе. Серафима рассказывала что-то своё, лёгкое, запутанное, как кружево из памяти.

Алиса слушала вполуха, пока не поймала себя на том, что смотрит на Мелиссу. Та легко болтала с Агатой, оживлённо кивала, вставляла шутки.

Её все знают. Она знает всех. Через неё проходят все слухи, все имена, все новости.

Она – как мягкий нерв деревни: через кафе проходит каждый. Каждое имя, каждый взгляд, каждый странный гость. Если в Гарден приедет кто-то чужой – сначала заглянет в кафе. Сядет в угол. Закажет чай. Улыбнётся. И кто-то это заметит.

Алиса поставила чашку на блюдце и, стараясь говорить непринуждённо, повернулась к Мелиссе:

– Слушай, а у вас в кафе нет вакансии?

– Вакансии? – Мелисса удивилась, но не отпрянула. – Ты хочешь у нас работать?

– Почему бы и нет? Я умею печь, не боюсь работы. И, если честно, мне нужно быть ближе к людям. Наблюдать. Слушать. Понимать, что происходит. Мне это… важно.

Мелисса посмотрела на неё чуть внимательнее. Затем медленно кивнула:

– Утром хозяйка будет. Я спрошу. Думаю, ты ей понравишься. А тебе – пойдёт на пользу. Кафе – сердце деревни. Если кто-то новый появится, ты узнаешь первая.

Алиса улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Она не жертва. Она в игре.

Глава 5

С самого утра Алиса уже стояла у дверей кафе.

Небо было ещё серовато-голубым, улицы пустыми, воздух – холодным и влажным после ночной росы. Внутри кафе было тихо. Занавески ещё закрыты, света в окнах не видно. Только лёгкий запах вчерашнего хлеба доносился из-за дверей, словно воспоминание.

Алиса обняла себя руками. Не от холода. От концентрации. Если нужно знать, что происходит – нужно быть там, где всё начинается.

Из-за угла, насвистывая какую-то мелодию, вышел Жак. Всё такой же с растрёпанными волосами и неизменной экспрессией на лице. Завидев Алису, он замер на секунду – как человек, который не ожидал увидеть никого, кроме кошки или мусорного ведра.

– Ого! – сказал он. – Или ты спишь на лавке, или у нас сегодня конец света и люди начали просыпаться до кофе. – Он прищурился. – Хочешь сказать, что пришла по своей воле в это время?

Алиса усмехнулась.

– Не за кофе. Хотя, если честно, не отказалась бы. Я пришла по поводу работы. Мелисса говорила, что узнает, но я решила – лучше прийти самой. Показать, что мне это действительно нужно.

Жак окинул её взглядом, взвешивая. Потом неожиданно улыбнулся.

– Ну, это достойно уважения. Обычно желающие работать приходят после обеда и с похмельем. Ладно, заходи. Пока угощу чаем. Про остальное поговорим с хозяйкой, когда появится.

Он отпер дверь, впустил Алису внутрь. Кафе было ещё погружено в утреннюю тишину. Свет падал из одного окна, отражаясь в стеклянных банках на полке. Всё вокруг казалось чуть сонным, но уютным.

Алиса сидела у окна с пустой чашкой в руках – чайник ещё не закипел, но Жак уже метался между полками, вытаскивая коробку с чаем, проверяя, хватит ли молока, и приговаривая себе под нос:

– Как можно работать без чая? Это не кухня – это казарма… Где моё проклятое ситечко?..

В этот момент хлопнула входная дверь, и в помещение влетела Мелисса – в лёгком пальто, с растрёпанными от ветра волосами и, как всегда, немного запыхавшаяся.

Она остановилась на пороге, заметив Алису, и на секунду замерла:

– Ого. Ты уже тут?

Алиса улыбнулась чуть смущённо, но спокойно:

– Хотела не просто ждать ответа. Хотела показать, что мне действительно интересно. Что серьёзно.

Мелисса подошла ближе, скинула пальто на крючок.

– Ты умеешь удивлять, знаешь? Обычно новенькие приходят с вопросами, а не с готовностью к делу. Я даже Инаре Астралис ещё ничего не сказала – не думала, что ты вот так, с утра…

– Просто я не люблю тянуть, – ответила Алиса. – Да и день обещает быть длинным. Хочется начать правильно.

Жак, не оборачиваясь, вставил:

– Она уже заслужила баллы. Сидит молча, как опытная официантка в первый час смены – наблюдает, а не болтает. Уважение.

Мелисса уселась рядом с Алисой, взяла от него чашку с чаем, обожгла пальцы, фыркнула:

– Спасибо, Жак, как всегда – чуть не вскипела вместе с чашкой. – Повернулась к Алисе: – Ладно. Раз ты уже здесь – поможешь нам подготовить зал. Разложим меню, протрем столы. Потом, когда придёт Инара Астралис, я скажу, что ты инициативная. Это редко и ценно. Думаю, она тебя возьмёт без лишних разговоров.

Алиса кивнула, и в этот момент почувствовала: она действительно начала новый этап. Не как беглянка, а как часть этого места. Пусть ненадолго. Пусть с настороженностью. Но – внутри.

К полудню кафе уже наполнилось ароматами свежей выпечки, кипящего чая, утренних разговоров и приглушённого смеха. Жак колдовал на кухне, Мелисса с лёгкостью справлялась с потоком гостей, а Алиса – почти не ощущала, что это её первый день.

Она протирала столы, приносила заказы, запоминала, куда у кого любимая кружка, и ловила на себе доброжелательные взгляды постоянных посетителей. Те, кто уже слышал имя, теперь видели лицо. Она старалась – не из страха, а из желания влиться по-настоящему.

Дверь открылась, когда часы на стене показали половину второго.

Вошла женщина в лёгоньком темно-синем пальто и шёлковом шарфе. Движения – плавные, уверенные. Волосы – собраны в идеальный узел. Взгляд – внимательный, но не тяжёлый. Она ничего не говорила, но её появление, будто сразу изменило воздух в кафе: не напряжение, но тонкая, невидимая вертикаль порядка.

Инара Астралис.

Мелисса, заметив её, слегка выпрямилась, но не бросилась вперёд – просто кивнула:

– Добрый день, Инара.

– Добрый, Мелисса. – Инара оглядела кафе, отметила всё: чистые столы, довольные гости, ровный ритм. И взгляд её остановился на Алисе.

– Новенькая?

– Алиса, – откликнулась Мелисса. – Сегодня утром пришла. Я хотела у вас спросить, но она пришла сама. Помогает с самого открытия. И… честно говоря, справляется.

Жак выглянул из кухни, махнул полотенцем:

– Я за! Умная, молчит, делает дело. Редкое сочетание.

Инара подошла ближе. Остановилась рядом с Алисой, которая как раз ставила чашки на поднос.

– Почему ты решила прийти? – спросила она спокойно, почти как мимоходом, но в голосе – ни грамма случайности.

Алиса подняла глаза. Спокойно. Честно.

– Потому что хочу быть частью этого места. И потому что важно знать, что происходит в деревне. Особенно когда многое может быть незаметным.

Инара всмотрелась в неё чуть внимательнее. Затем кивнула.

– Поняла. Принята. Без бумажек и лишних разговоров. Работай, наблюдай, впитывай. Гарден тебя всё равно узнает. Лучше, если сразу – с хорошей стороны.

Она прошла мимо, и запах её духов – лёгкий, еле уловимый – остался в воздухе, как шлейф силы и строгости.

Алиса выдохнула. Она здесь. Официально. Внутри. И это было только начало.

К полудню кафе гудело как улей, но к вечеру всё постепенно стихло. Столы один за другим пустели, шум разговоров растворялся, как пар над чайниками. Люди расходились по домам – кто с пирогом, кто с благодарным кивком, кто с тёплой чашкой напоследок.

Колокольчик на двери всё ещё звенел, но уже реже. Не уверенно, а лениво, будто и сам устал от дневной суматохи.

Алиса протирала стол возле окна, где только что сидела пожилая пара – он шутил, она смеялась с таким выражением, будто слышала это уже десять раз и каждый раз – с радостью.

Мелисса убирала посуду в стойку, переговариваясь с Жаком через приоткрытую дверь на кухню.

– Если я ещё раз услышу, что ты кладёшь в суп мускатный орех, я… – начала она.

– Станешь моей музой, – отозвался Жак.

Мелисса закатила глаза, но улыбнулась. Всё было по-домашнему. Живо.

Алиса откинулась на спинку стула у стойки, задержала взгляд на окне. За стеклом улица темнела, фонари только-только начали светиться, как робкие огоньки в густеющем вечернем воздухе.

Первый день. Никто не спросил, откуда она. Никто не осудил. Никто не взглянул странно. Здесь – её приняли. Молча. Через дело, через ритм, через кружки и капли сиропа на блюдцах.

Мелисса подошла и села рядом. Протянула ей горячее полотенце для рук.

– Ну что, новенькая. Как ощущения?

Алиса подумала.

– Будто я вернулась в тело. Долго не чувствовала, что… я среди людей. Не просто рядом, а внутри.

Мелисса кивнула, не торопясь.

– Это хорошее чувство. Главное – не потерять его, когда начнутся странности.

Алиса чуть повернула голову:

– Странности?

Мелисса рассмеялась:

– Да какие-нибудь. У нас же Гарден. Тут всё по кругу. У кого собака заговорит, у кого шторм во сне приснится за неделю до настоящего. У кого в кафе новый гость появится и будет молчать, пока не уйдёт.

Алиса не подала виду, но внутри дрогнуло.

Колокольчик звякнул снова – на этот раз громко, с полной уверенностью, как будто дверь открывал не просто гость, а человек, у которого в этом кафе есть прописка.

– Ну здравствуйте, красавицы! – раздался громкий голос.

В дверях стоял полицейский. Высокий, крепкий, с широкими плечами и чуть растрёпанными волосами. На нём была форменная куртка, но расстёгнутая, на боку – рация, которую он привычно поправил одним движением. Он улыбался широко, открыто, и его голос сразу заполнил всё кафе.

– Какой запах, Жак! Ты издеваешься, что ли? Я только пообедал – а теперь снова хочу есть!

– Пообедал, говорит… – Жак вышел из кухни, вытирая руки, – этот человек кормится моим пирогом чаще, чем я сам. Если ты холостяк, это не повод устраивать у нас вторую кухню!

Они обнялись по-мужски – крепко, шумно, с похлопыванием по плечам. Полицейский рассмеялся:

– Холостяк, да. Но порядочный. Ворую еду исключительно за деньги. Ну, где мой?

Мелисса уже вынимала из-под стойки запакованный вечерний пирог – аккуратная коробка с надписью «Георгий» фломастером на боку.

– Как всегда – с грибами и чуть-чуть лука, – подмигнула она.

– Ангелы мои, – сказал он, беря коробку с такой нежностью, будто держал что-то бесценное. – Да вы бы меня выручили больше, чем вся служба поддержки по одиночеству.

Он уже собирался уйти, но взглядом зацепился за Алису.

– А ты новенькая? Не видел раньше.

Алиса встала, вытирая руки о фартук.

– Да, я – Алиса. Сегодня первый день.

– Георгий, – представился он. – Не подумай, я не в форме, я просто… ну, в форме, но не при исполнении. Хотя технически всегда при исполнении. В общем, если что – я рядом. Помогаю. Слежу. Подсказываю. Или хотя бы с пирогом делюсь.