Гарден

«Нас мама, наверное, прибьёт! Побежали скорее – всё-таки не май месяц!» – сказал он и побежал.

Я тоже рассмеялась. Мне стало легче. Я думала, что всё обошлось. Что это будет история, над которой мы будем смеяться много лет. – Алиса сглотнула, потерла плечи, будто обнимая себя и продолжила. – Но вечером у него поднялась температура.

Никто не заметил, что он заболел, пока он не упал в обморок. Он был горячий, как песок под палящим солнцем. В тот день начался сильный снегопад. Дороги завалило. Связь пропала. Отец пытался прорваться к соседям, найти врача – но возвращался каждый раз с пустыми руками. Бабушка, мама – делали всё, что могли. Чаи, обтирания, молитвы. Но он сгорал у нас на глазах. На третью ночь, когда все наконец на миг уснули, я сидела у его кровати. Он смотрел на меня, и я говорила ему что-то… бессмысленное, но тихое. «На наш день рождения я хочу большой шоколадный торт», – сказала я. Он улыбнулся и прошептал: «Я тоже» Эта улыбка… застыла у него на лице. Он выдохнул. И глаза стали пустыми. Я легла рядом и обняла его. Я не верила, что люди умирают. Смерть – это бывает только в кино. С нами этого не должно было быть. Я уснула с ним. Проснулась от нечеловеческого крика. Мама держала его на руках, кричала, прижимала к себе. Бабушка плакала, отец рыдал, как ребёнок. Всё будто расплывалось, как в дурном сне. Я вышла из комнаты. Ноги сами понесли на улицу. Открыла дверь – и первые лучи солнца коснулись моего лица. Метель закончилась. Оставив за собой смерть и пустоту. Он не дожил до конца метели. Его не спасли. Санитары потом с трудом оторвали его тело из рук мамы. С того дня всё кончилось. Мама и папа больше не были родителями. Они не смотрели на меня. Я стала тенью Льва. Напоминанием. Во мне они видели только его – и больше ничего. Мама запиралась в комнате, пила, нюхала, ела таблетки. Папа работал и пил. Иногда приводил друзей. Иногда вообще не возвращался. И через полтора года… мама умерла. Тихо. Одна. В темноте. Я нашла её – уже холодную. Отец не плакал. Просто пил. Я жила с ним. Но жила сама по себе. Заботилась о себе. Иногда и о нём – еда, будильник. Когда подросла – ушла. Просто ушла. И каждый раз, когда приезжала сюда, мне было легче. Мне казалось, что здесь… я всё ещё есть. И сейчас я рада, что снова здесь. Потому что только здесь я чувствую – что жизнь не закончилась тогда. Просто изменилась.

Мелисса молчала. Она смотрела в траву у ступеней, плотно сжав пальцы. Не потому что не знала, что сказать – а потому что знала, что говорить не нужно. Она никогда не теряла близких. Но она знала, что такое быть одной. И сейчас в молчании между ними было узнавание. Не равное по опыту, но – по одиночеству.

Алиса сидела спокойно, глаза у неё были сухие. Она не плакала. Но внутри что-то размыкалось, как дверь, которую давно не открывали.

– Мне сложно начать иметь что-то… значимое, – сказала она, почти шёпотом. – Когда теряешь слишком рано и слишком много – всё внутри говорит: не привязывайся. Не надейся. Не разрешай себе радоваться. Потому что это может снова исчезнуть.

Она провела пальцами по верёвке с ракушками, которые тихо звенели в ветре.

– Такая боль… Ты просто не хочешь её снова. И неважно, сколько лет прошло – она не становится меньше. Ты просто учишься ходить, не наступая на её края.

Мелисса слегка наклонилась ближе, но не коснулась – просто слушала.

– Я много лет пыталась убежать от чувств. Сначала просто молчала. Потом жила "правильно", "тихо", чтобы не мешать, не напоминать, не рваться наружу. А потом просто… отстранилась от всего.

Алиса посмотрела на деревья, которые еле проглядывались сквозь пелену.

– И только здесь… только сейчас… я снова начинаю чувствовать себя. Не отражением чужой боли. Не тенью. А живым человеком. Который ещё может чувствовать.

Колокольчик на ракушках дрогнул. Мелисса кивнула, очень медленно. А потом сказала тихо:

– Ты живая, Алиса. И ты – есть.

И в этой фразе не было жалости. Только уверенность. И, может быть, первое настоящее принятие – за многие годы. Тишина на крыльце потянулась ещё немного, будто сама не хотела заканчиваться. Но колокольчик снова зазвенел – и это был приглашение обратно в реальность.

Алиса подняла голову, словно проснулась от долгого сна.

– Пойдём? – спросила она. – Прогуляемся до кафе? Туман такой сегодня… завораживающий.

Мелисса кивнула.

– Он и правда, особенный. Не холодный, а как будто… живой.

Они надели лёгкие куртки, обулись, и, оставив за спиной дом с его воспоминаниями, шагнули в серое, мягкое молчание.

Туман был густой, плотный – не как пар, а как дым, скользящий между деревьями и травой. Он ложился на плечи, проникал в волосы, и воздух казался влажным, чуть солоноватым. Деревья были лишь силуэтами – призрачными, будто мир забыл дорисовать детали.

Шли медленно, по знакомой дороге, будто на ощупь. Алиса улыбалась – впервые за долгое время просто от ощущения движения. И тут, где-то сбоку, в лесу, раздался лай собаки. Резкий, одинокий. Сначала – глухой, потом – чуть завывающий, тревожный. Почти плачущий. Обе остановились. Мелисса вслушалась, повернулась в сторону звука.

– Это не просто лай, – сказала она. – Она как будто зовёт. Или боится.

– Может, она привязана где-то, – попыталась предположить Алиса, чувствуя, как внутри что-то напряглось.

– Или что-то случилось, – настаивала Мелисса. – Мы должны посмотреть.

Алиса посмотрела на серую стену тумана между деревьями. Сердце забилось чуть быстрее.

– Мне кажется, это плохая идея…

Но Мелисса уже шагнула с тропинки – в сторону звука.

Алиса осталась на секунду. Взглянула на дорогу, которая исчезала в дымке, и на след Мелиссы, растворяющийся в лесу. Сжала губы.

– Чёрт с тобой…

И пошла следом. В туман, где не было уже ни дороги, ни горизонта. Только голоса. И лай, что звал всё ближе. Собака лаяла всё ближе. По звуку и глухому топоту лап по мокрой траве стало понятно: она бежит прямо на них. Алиса резко остановилась, схватила Мелиссу за рукав.

– Она…

Но не успела договорить – из тумана вырвалась тень. Большая. Тёмная. Сильная. Собака пронеслась мимо них кругом, несколько раз обежала, тяжело дыша, хвост поднят, шерсть взъерошена. Но не нападала. Не рычала. Только глядела – прямо, настойчиво, будто звала. Потом – резко развернулась и рванула обратно в чащу. Мелисса уже двинулась следом:

– Она не просто так… пойдём! Быстрее!

Алиса сглотнула, внутренне сжавшись, но пошла за ней. Под ногами хлюпала мокрая трава, листья липли к ботинкам, ветви касались щёк, а туман всё ещё был повсюду – серый, душный, вязкий.

Через несколько минут они вышли в просвет между деревьями. Собака стояла неподалёку, тяжело дыша, и скулила.

– Там кто-то…

Мелисса пошла вперёд – и сразу замерла.

– Боже…

На земле, на боку, в сырой траве лежал мужчина. Лицо серое, глаза закрыты. Рядом – смятая трава, грязные отпечатки ладоней, будто он полз, бился, пытался дотянуться до чего-то.

Нога его была зажата в капкан. Массивный, ржавый, цепью прикрученный к дереву. Ладони – в крови, в ссадинах, словно он пытался открыть его руками.

– Это Константин, – выдохнула Алиса. В горле пересохло.

Он не шевелился. Дыхание еле заметное. Одежда мокрая, испачканная. Лицо бледное, но не синие губы – значит, живой.

Мелисса уже опустилась на колени, нащупывала пульс.

– Жив. Но еле-еле. Нам надо что-то делать.

Алиса смотрела на капкан. На его железные зубцы, на то, как они вонзились в кожу. Он пытался… изо всех сил. Но ничего не нашёл вокруг, чем мог бы спасти себя.

– Принеси палку. Любую. Сухую, крепкую. Попробуем разжать.

Мелисса побежала. Алиса осталась рядом. Собака легла рядом с Константином, положив морду на лапы, не сводя глаз с его лица. Алиса опустилась рядом, дрожащими пальцами отводя волосы со лба мужчины.

– Что ты здесь делал?.. Кто поставил этот чёртов капкан?..

Он не ответил. И в тумане стало совсем тихо.

С помощью найденной палки, набравшись сил, Алиса и Мелисса, наконец, разжали пасть капкана. Тот щёлкнул с глухим металлическим звуком, словно затаившийся зверь сдался. Константин не издал ни звука – был слишком слаб даже для боли.

Нога у него была в крови, штаны разорваны, грязные, мокрые. Он был весь сырой от тумана и лежания на земле. Пальцы посинели, лицо побледнело до серого. Но он дышал. Слабо, но ровно.

– Мы не можем оставить его здесь, – сказала Алиса, опускаясь к нему. – Он не дойдёт сам. Надо вытащить.

– Под руки, – кивнула Мелисса, уже подсовывая ладони ему под спину. – Осторожно. Он тяжелый,… но мы справимся.

Они приподняли его, по одной стороне каждая. Константин чуть застонал, но не очнулся. Он был полубессознателен, едва слышно бормотал что-то непонятное. Возможно – имя. Возможно – бессмысленный звук.

Шаг за шагом, практически таща его на себе, они двигались обратно через лес. Мокрая трава цеплялась за ноги, туман не рассеивался, только сгущался, как будто хотел оставить их всех здесь.

Собака не отставала. Она лаяла, бегала вокруг, словно помогала вести, подбадривала, подсказывала дорогу. Иногда забегала вперёд, потом возвращалась, заглядывала в лицо хозяина.

Когда они вышли из зарослей на более открытую поляну, Мелисса сорвалась на крик:

– Помогите! Кто-нибудь! Мы нашли человека! Ему плохо! Помогите!

Крик разносился в тумане, глухо, будто лес заглатывал его, не желая отпускать.

– Помогите нам! – повторяла она, голос садился, но она не прекращала.

Алиса продолжала держать Константина, зубы стиснуты, сердце грохочет. Каждое движение – усилие. Ноги дрожат. Но она не отпускает.

Собака залаяла громко, отчаянно, бегая кругами. Её голос прорезал воздух так, будто он звал сильнее любых слов.

Крики Мелиссы звенели в тумане, глухо отдавались в деревьях, будто сама земля не знала, стоит ли отвечать. Алиса уже не чувствовала рук – они дрожали от усталости и напряжения, но она продолжала держать Константина. Влажный воздух стягивал кожу, ноги соскальзывали по мокрой траве.

И вдруг – звук шагов. Чётких, тяжёлых. Из тумана появился силуэт – сначала как тень, потом стал отчётливее.

– Эй! – раздался мужской голос. – Что случилось?!

Это был Георгий, полицейский. На нём была рабочая куртка, рация на груди потрескивала, а в руке – фонарь.

– Сюда! – закричала Мелисса, голос сорвался в хрип. – Мы нашли мужчину! Он в капкан попал, он без сознания!

Георгий сразу ускорился, увидел Константина и среагировал без лишних слов.

– Давайте сюда. Под плечи. Осторожно. Машина рядом, тут недалеко. Держите голову.

Они перенесли тело до машины. Собака бежала рядом, прижимаясь к двери, поскуливая, как будто боялась, что её не пустят.

– Пес с ним, – сказал Георгий, увидев её взгляд. – Поедет тоже.

Заднее сиденье покрыли куртками, уложили Константина. Он был всё ещё без сознания, но дышал.

– В больницу, – коротко сказал Георгий. – Держитесь. Всё будет хорошо.

Машина завелась. Фары резанули туман, прорвав его белую завесу.

Алиса села рядом с Мелиссой, руки всё ещё дрожали. Собака у ног, голову положила на ботинок Алисы. Георгий сосредоточен, не отводит глаз от дороги.

Молча. Серьёзно. Они ехали – из тумана в свет. Из страха – в действие. Из прошлого – в новую неизвестность.

Когда всё было позади – больница, объяснения, подписанные бумаги – они с Мелиссой и Георгием вернулись к кафе. Свет внутри всё ещё не работал. Электрики обещали закончить к утру. Внутри было прохладно и полутемно, воздух пах горячими плитами и влажным деревом.

Они сели на крыльце, у дверей, где обычно днём стояли корзины с выпечкой. Сейчас же – только тишина, редкие шаги прохожих и тяжёлое послевкусие утреннего потрясения.

Георгий поставил на перила термос, открыл крышку – предложил чай.

– Он в сознании, – сказал он. – Врачи обещают: восстановится. Но легко отделался, как по мне. Если бы вы не пошли за той собакой…