Гарден

Алена Егорова

Гарден

Предисловие

К ЧИТАТЕЛЮ, КОТОРЫЙ, ВЕРОЯТНО, СДЕЛАЕТ ОШИБКУ

Если вы ожидаете найти на этих страницах историю о том, как добродетель торжествует, а порок получает по заслугам, закройте эту книгу немедленно. Отнесите её обратно в магазин и потребуйте свои деньги назад, даже если вам её подарили. Лучше потратьте время на что-нибудь полезное: например, научитесь распознавать ядовитые грибы или составлять завещание.

Эта книга – не о хороших людях. В ней нет ни героев, ни образцов для подражания. Есть лишь люди, загнанные в угол собственными ошибками, слабостями и обстоятельствами, которые они, увы, не в силах контролировать. Они будут поступать плохо, глупо и трусливо. И у вас может возникнуть желание их осудить.

Не делайте этого.

Их история не заканчивается на последней странице. Она не заканчивается вообще. Нет здесь ни хеппи-энда, ни катарсиса, ни спасительного урока. Есть только тихий, неуютный осадок, который, вероятно, останется с вами надолго. Вы предупреждены.

С наилучшими (хотя и весьма сомнительными) пожеланиями, Алена.

Глава 1

Жизнь с Дмитрием для Алисы не сразу стала кошмаром. Сначала он казался ей выхоженным спасением – сильный, решительный, уверенный. После бесконечной пустоты в глазах отца и мёртвого молчания в доме матери, Дмитрий казался живым и ярким, даже если яркость его была похожа на пламя, которое обжигает.

Он говорил ей, что она – "не такая, как все", что никто её не понимает, кроме него. Он слушал, когда она говорила о прошлом – об умершем брате, об отце, о пустоте. И он вроде бы принимал это, даже если слушал с равнодушным лицом.

Но потом начались удушливые дни.

Сначала он просто кричал. Потом толкал, когда злился. Потом – бил. А после – просил прощения. Умолял. Дарил цветы. Становился тихим, ласковым. Но каждый новый приступ становился всё жестче.

Когда Алиса начала задыхаться в этой клетке, Дмитрий начал давать ей таблетки, "чтобы легче стало". А потом – порошок. Он говорил, что это "просто расслабиться", "все так делают". И она, уставшая, ломкая, постепенно подсела.

Прошли месяцы, может – больше года. Алиса жила, как в пелену: утром – боль, днём – страх, ночью – пустота. Он бил посуду, вещи. Бил её. Иногда – как по расписанию. В зеркале она не узнавала себя, видела незнакомую девушку, по правде, которую было тяжело назвать «девушкой», скорее бледная, пустая, высохшая оболочка. Тень. Мешки под глазами. Неровные зрачки.

Но однажды… всё изменилось.

Это случилось, когда он ударил её сильнее, чем обычно. Так, что на виске появилась кровь. И в этот момент она вспомнила всех дорогих ей людей, которых когда-то потеряла. В тот момент Алиса поняла: если она останется – она исчезнет. Насовсем.

Она дождалась, когда он уйдёт из дома, собрала документы, немного денег, спрятала маленькую пачку тем самых веществ, которые он ей давал – не потому что хотела, а потому что боялась ломки, боялась пути. Она знала только одно место, куда можно было исчезнуть – к бабушке Серафиме, в деревню, где всё началось.

Алиса не попрощалась. Она убежала. Села на попутку. Держала капюшон над лицом. В дороге дрожала, как от холода, хотя было тепло.

Когда она увидела старую вывеску на въезде в деревню – у неё впервые за долгое время потекли слёзы. От страха. И от того, что она ещё жива.

Деревня, в которую вернулась Алиса, словно выцвела за те годы, что она в ней не была. Называлась она Гарден, и стояла на берегу серого, северного моря, где волны бились не столько о берег, сколько о само время. Казалось, здесь ничего не менялось, но приглядевшись – всё было иначе.

Узкие улицы, кривые деревянные заборы, облупленные стены домов – всё дышало тихой усталостью, как будто сама деревня знала слишком много и хотела забыть. Море было рядом, и его солёный запах пропитывал воздух, одежду, волосы. Иногда, когда наступали сумерки, деревня казалась покинутой: огни в окнах были редкими, шаги – тихими, взгляды людей – настороженными.

Центр деревни – небольшая площадь с почерневшей лавкой и старым кафе, в котором пахло кипячёным молоком, кофе и немного – сожалением. Там хозяйничала Инара Астралис, женщина с голосом, будто уставшим от песен. Кафе было единственным местом, где ещё можно было услышать разговоры, смех – пусть и натянутый.

Остальная деревня жила как будто в затянувшемся дыхании. Склад, который давно никому не нужен. Почта, работающая два часа в день. Старые дома, где за шторами прячутся тайны, и люди, которые никогда не задают лишних вопросов.

Деревня окружена густым лесом, который словно смотрит на неё со всех сторон, охраняет – или удерживает. Там, в чаще, ветер звучит особенно – будто знает имена тех, кто ушёл и не вернулся.

И всё же именно здесь, среди этой тишины, Алиса нашла единственное место, где могла начать сначала. Или хотя бы спрятаться от прошлого – до тех пор, пока оно само не пришло за ней.

Когда Алиса впервые за долгое время подошла к дому бабушки, её охватило острое, почти физическое чувство несоответствия. Это был не тот дом, что ждал её в памяти. Не тот, в котором пахло сухими травами, горячим молоком и древесной смолой. Перед ней стоял бледный, уставший силуэт того, что раньше было убежищем.

Деревянный фасад облез, окна смотрели слепо, как пустые глазницы. Крыша осела. Крыльцо скрипнуло, будто несогласно с её приходом. Всё казалось будто слегка перекошенным, смещённым от времени и тишины – дом стал напоминать забытое лицо, в котором угадываются знакомые черты, но которого пугаешься из-за того, как оно изменилось.

Она ощутила холод, не от ветра – изнутри. Ей вдруг стало ясно: дом помнит больше, чем люди. И этот дом не простит забытое.

Но она всё равно поднялась на крыльцо. Рукой коснулась двери. Она дрожала – не дверь. Алиса.

Когда Алиса постучала в дверь, её сердце било так, будто сейчас вырвется наружу. Дом молчал. Пахло сыростью, как после долгого дождя. Минуту никто не открывал. Потом – шорох за дверью. Щелчок. Скрип. И в проёме появилась Серафима Калламира.

Бабушка. Худая, седая, с ровной осанкой и глазами, в которых не было узнавания.

– Вы пришли за каллами? – спросила Серафима, глядя сквозь неё. – Они ещё не распустились.

Алиса не ответила. Просто вошла и закрыла за собой дверь.

Серафима Калламира. Старшая из Калламир. Женщина, чьё имя когда-то произносили шёпотом – как молитву или предупреждение. Теперь её имя забывает она сама.

В прошлом Серафима была будто высечена из мрамора – строгая, осанистая, с гладкими чёрными волосами и глазами цвета выцветшего серебра. Говорили, что в юности она была слишком прекрасна, чтобы быть земной. Преподавала музыку, владела французским языком и цитировала Пастернака.

Никто не знал, кого она любила, откуда брались письма с чужим почерком, и почему она каждый год в одно и то же время уезжала к морю, хотя у самой дом стоял почти у самого океана.

Теперь она живёт в старом доме, где всё напоминает о её былой жизни – фарфоровые чашки, зеркала в золочёных рамах, цветы каллы, высохшие, но не выброшенные.

Она всё ещё носит свои длинные платья. По утрам путает Алису с сестрой, которая пропала много лет назад. Иногда зовёт кого-то по имени – “Эмиль”, но никто не знает, кто это. Может, он и не существовал.

Она смотрит в окно на сад, где уже давно ничего не цветёт, и говорит:

– Вы сегодня не полили белые каллы. Им холодно.

В её деменции есть странное благородство. Она не кричит, не рвёт волосы, не теряет себя в грубости.

Она теряет себя в красоте: в обрывках поэзии, фразах на итальянском языке, в воспоминаниях, которые не отличить от снов.

Её память – как треснувшее зеркало, где отражаются только самые сильные чувства: любовь, гордость, одиночество.

Иногда она думает, что ей снова семнадцать, и ждёт кого-то у калитки. Иногда она говорит, что вчера была на балу. Иногда зовёт мать.

Серафима Калламира – это женщина, чья память уходит так же красиво, как и жила её душа: не вспышкой, а тонкой дымкой, растворяясь в запахе пыльных духов и тени цветов, которых больше нет.

И всё же, даже забыв своё имя, она всё ещё знает, как держать чашку, как слушать вальс, как любить – без памяти, но всем сердцем.

Первые дни были странными.

Серафима жила в доме, как будто в другом времени. Иногда узнавала Алису – на минуту, на час. Вспоминала. Спрашивала, как мама, как отец. Иногда вдруг перепутывала её с сестрой, которой у Алисы никогда не было. Или с собственной матерью.

Алиса ухаживала за ней, как могла: убирала, готовила простые блюда, грела воду, следила, чтобы бабушка пила лекарства. Но это было тяжело. Не физически – душой. Потому что каждый день Серафима ускользала дальше, становилась всё менее собой. Её глаза, порой, были пустыми. Но иногда в них вспыхивал острый разум, и тогда она говорила с Алисой серьёзно, по-настоящему – словно на миг болезнь отступала.

– Ты всё-таки пришла, – однажды сказала она тихо, глядя прямо в глаза. – Ну, теперь не уйдёшь, слышишь?

Это прозвучало, как и обещание, и приговор. Но тяжело было не только из-за бабушки.

Первые дни в доме напоминали Алисе дни после болезни – когда тело вроде бы живо, но всё в нём ноет и горит. Только это была другая болезнь. Та, которую нельзя вылечить аспирином или травами.

Её ломало.

Бессонные ночи. Жар и дрожь. В ушах – звон, в глазах – туман. Казалось, каждая клетка тела кричала, требуя то, к чему она привыкла. К чему её подсадили.

В голове были звуки – будто кто-то царапал по стеклу. Иногда – лица. Иногда – голос. Но чаще всего приходило ощущение необратимости. Что назад дороги нет. Только вниз.

Однажды ночью она сдалась. Подошла к шкафу. Достала сумку. Потрогала подкладку. Пакетик был на месте. Лёгкий. Но в ту ночь он казался единственным весом в ее жизни.

Она села на пол и вспоминала мать. Как та когда-то бормотала себе под нос, не замечая, как сгорела каша. Как смотрела в никуда, будто что-то давно в ней умерло. И как Алиса тогда, совсем девочка, сжимала кулаки и думала: «Я не буду такой. Никогда». Но сейчас она сидела почти так же. Почти на том же полу. Только в другом доме. И страшно было – не от боли, а от того, как похоже всё это становилось.

Алиса не выбросила порошок. Она не смогла. Просто положила обратно. Зашила. И сказала себе: «Потом».

Дни шли, сливаясь один в другой. Алиса редко выходила – боялась, что Дмитрий найдёт её. Она почти не говорила ни с кем. Её мир сузился до одной печки, чайника, и тихих шагов бабушки. Ей становилось всё труднее справляться: Серафима могла проснуться ночью и пытаться выйти из дома, искать умершего мужа, плакать, когда забывала, что его больше нет.

Тогда Алиса поняла – ей нужна помощь. И спустя несколько недель, она сходила в местный хоспис, где нашла нужного человека. Так в их доме появилась Агата Тенецвет – сиделка.

Агата имела темные волосы, заплетённые в простую косу. Глаза – карие, с капелькой зелени, как тень в лесу. Она не носит украшений, но всегда пахнет чем-то растительным – хвоя, земля, полынь.

Агата выросла в доме, где всегда было слишком тихо. Мать – немая после инсульта, отец – ветеран, потерянный в своих воспоминаниях. С ранних лет она научилась говорить без слов. Чувствовать, что нужно человеку, не дожидаясь просьбы.

Она никогда не мечтала быть сиделкой. Просто начала помогать. Сначала соседке. Потом – в хосписе. Там и встретила женщину в чёрной шали – внучка Серафимы искала кого-то, кто сможет быть рядом с бабушкой. Агата пришла – и осталась.

В доме Серафимы она не командует. Просто есть. Как лампа, как дыхание, как добрый чай на ночь. Каждое утро она расчёсывает волосы Серафимы и тихо поёт – даже если Серафима не узнаёт её.

Сама Агата почти не говорит о себе. Алиса пыталась расспрашивать – та только улыбалась:

– Я – просто тень, чтобы свету было куда падать.

Сдержанная, но глубоко чувствующая. Умеет слушать не только людей, но и время, и боль. Иногда уходит гулять в сумерках – туда, где заканчивается сад, где тишина держит за руку. Пишет в блокнот, но никому не показывает. Возможно, это стихи. Или молитвы.

Серафима называла её разными именами – Луиза, мадам Жу, Белая женщина. Но однажды, в ясный момент, посмотрела ей в глаза и сказала:

– Агата. Это имя подходит. Ты – не из памяти. Ты – из глубины.

С её приходом дни стали чуть стабильнее. Агата взяла на себя часть забот – сдержанная, терпеливая, молчаливая женщина. Серафима её то принимала, то прогоняла, но Алиса, наконец, смогла спать по ночам. И впервые за долгое время – вышла к морю.

Но именно тогда и началась череда событий, от которой Алиса больше никогда не смогла закрыть глаза.

Глава 2

Жизнь с Агатой и Серафимой в старом доме сначала казалась Алисе невыносимо медленной. Всё было пропитано рутиной: лекарства по часам, старые одеяла, шорохи в ночи, запах ромашки и мяты. Серафима то узнаёт её, то называет чужими именами, то плачет над фотографиями, забывая, кто на них. Но в этой повторяемости – в этом вымытые до белизны днях – что-то в Алисе начало меняться.

Агата Тенецвет была особенной. Молчаливая, собранная, с руками, которые знали усталость, но не жаловались. Она никогда не задавала вопросов, но своим присутствием как будто утихомиривала тревоги, которые Алиса носила в себе. С Агатой можно было сидеть молча на кухне, пить чай с облепихой и не чувствовать пустоты. Только присутствие. Ненавязчивое, как тепло.

Алиса постепенно начала просыпаться. Сначала – в теле: перестала вздрагивать от каждого звука, от каждого прикосновения. Потом – в разуме: стала дольше задерживать взгляд в зеркале, стала выходить в сад, убирать листья, говорить бабушке ласковые слова, даже если та не всегда понимала.

Однажды, Агата принесла с рынка маленькие луковицы крокусов. Алиса помогала ей сажать их в землю за домом. И в тот день она впервые засмеялась – негромко, немного неловко, но по-настоящему, а потом вдруг замолчала. Вспомнила: в старом шкафу, в зашитом шве подкладки, всё ещё лежит то, чего она боится сильнее всего.

Это больше не звало её. Не трясло по ночам. Но… жило. Где-то внутри неё. Она не возвращалась туда. Но знала, что порошок там. Ждал. Терпел. И может быть, именно потому, что он там – она не до конца верит в своё "начинаю сначала".

Она ещё была поломана. Боялась сорваться. Внутри у неё всё ещё сидел страх. Её рука дрожала, когда она прикасалась к дверным ручкам. Она иногда просыпалась в холодном поту, вспоминая крики, запах железа, шум шагов за спиной. Но теперь рядом были две женщины, каждая по-своему хрупкая и сильная: одна – с памятью, исчезающей как пепел, другая – с молчанием, в котором было больше тепла, чем в сотне слов.

Жизнь стала медленно, но настойчиво её исцелять. Через домашние заботы. Через чай на веранде. Через разговоры о погоде. Через лук, мяту, лекарства, молчание и взгляд, в котором не было осуждения. Алиса не стала счастливой. Но она стала дышать. И пока она дышала – она была жива.

Алиса начала выходить в деревню не сразу. Сначала – из нужды: купить хлеб, кофе, соль. Иногда заходила в кафе, но даже тогда, переступив порог старого заведения с выцветшей вывеской, Алиса чувствовала, как каждый взгляд вжимается в её спину. В деревне чужие не исчезали – они прилипали к памяти надолго.

Кафе пахло кипячёным молоком, гвоздикой и чем-то ещё – пряным и тёплым, как детская зима. Алиса вошла, опустив взгляд: в Гардене чужие лица никогда не проходили незаметно. Она подошла к прилавку, тихо попросила чаю с мёдом и села у окна, за дальним столиком.

Она не спешила. Просто сидела и смотрела: на тёплый свет, который лился из подвешенных абажуров, на занятых делом женщин за стойкой, на пожилую пару, что делилась пирогом, и на мужчину в потёртом пальто, который рассказывал, как у него «опять завелась лисица в курятнике».

Посетители заходили и выходили, как будто это не кафе, а гостиная большого общего дома. Здесь все знали друг друга. Здесь говорили о погоде, о детях, о рыбе и о боли, не называя её по имени.

Алиса слушала, как один за другим люди рассказывали, как прошёл их день. Не громко, не торопливо, будто у них у всех было всё время мира. И как сотрудники – не просто слушали, а слышали, кивали, отвечали добрыми словами. Без спешки. Без притворства. Это было не обслуживание – это было участие.

Она уже собралась уходить, когда к её столику подошла молодая женщина с подносом и улыбкой.

– Ты, наверное, новенькая, – сказала она, мягко, будто не задавала вопрос, а делилась наблюдением. – Я – Мелисса. Можешь ничего не говорить, если не хочешь. Просто – держи.

Она поставила перед Алисой чашку с чем-то тёплым и пахнущим лавандой.

– Не продаётся. Домашний сбор. Мне его в детстве давала одна монахиня, когда я не могла уснуть. Помогает, – сказала она и уже почти ушла, но вдруг обернулась. – Я видела тебя. Несколько раз. Просто… рада, что ты пришла.

Она не спросила имени. Не спросила, откуда Алиса или зачем она здесь. Только кивнула, и растворилась обратно в ритме кафе – собирать посуду, вытирать столы, улыбаться.

Алиса смотрела ей вслед, держа в ладонях чашку. Лаванда пахла летом. Не тем, которое было, а тем, которое могло бы быть.

Атмосфера кафе оставалась с Алисой, даже когда она вышла на улицу. Воздух был уже вечерним, слегка влажным, с запахом водорослей от моря и дымом от редких печных труб. Алиса шла неспешно, стараясь удержать в себе ощущение тепла – того, что пронизывало разговоры посетителей, взгляды, чай с лавандой и спокойную доброжелательность людей, незнакомых, но таких, будто близких.

Она вдруг поняла, что засиделась. Дома её, возможно, уже ждут. Она ведь сказала – "скоро вернусь". Сердце сжалось от лёгкого укола вины. И всё же – в этом ощущении возвращения было что-то новое. Как будто она не просто шла "назад", а действительно – домой.

Дверь дома встретила её скрипом. Из кухни тянуло паром и чем-то пряным и там как всегда, было тепло.

– Это ты? – донёсся голос Агаты.

– Да, – отозвалась Алиса, снимая куртку.

Серафима спала в кресле, укрытая пледом. Агата стояла у плиты – в простом тёмном платье, волосы стянуты в низкий узел, движения плавные, без суеты. На столе уже лежали два прибора.

– Прости, я немного задержалась, – сказала Алиса. – Я была в кафе.

Агата кивнула, не оборачиваясь.

– Хорошо. Там сейчас шумно?

– Нет. Там… как-то по-домашнему. Все друг друга знают. Разговаривают. Слушают. Я даже не ожидала. Я… – она сделала паузу, – встретила там девушку. Мелисса. Работает там. Сказала, что выросла в монастыре.

Агата вдруг чуть повернула голову.

– Мелисса Лавандер?

– Да, – удивилась Алиса. – Ты её знаешь?

– Знаю. Она добрая. – Сказала Агата, наливая в миску суп. – У неё сердце открытое, но взгляд – будто из глубины. С ней не всегда легко, но с ней можно быть собой. Это редкость.

Алиса улыбнулась.

– Она угостила меня чаем с лавандой. Не из меню – свой.

Агата поставила миски на стол и села напротив.

– У неё всегда с собой какой-то сбор. Молчит, как ты, но когда говорит – это может быть надолго.

Они ели молча несколько минут. Только ложки звенели о керамику. С улицы доносился редкий крик чаек. Тишина между ними была не пустой – наполненной, как ткань с узором. Алиса вдруг почувствовала, что ей хочется рассказать ещё. О том, как пахло в кафе. Как будто – это важно.

– Там уютно. Как будто кто-то держит за плечо. Осторожно. Я не думала, что ещё могу чувствовать себя частью чего-то. Хоть немного.

Агата не ответила сразу. Только посмотрела на неё. Спокойно. Прямо. Без жалости.

– Может, ты не потеряна. Может, ты просто в пути, – сказала она тихо.

И в этот момент Алиса поняла: это и есть её первый настоящий вечер. Не после, а – заново.

После ужина в доме повисла тихая, спокойная тишина. Серафима спала глубоко, руки сложены на пледе, дыхание ровное. На кухне оставался только мягкий аромат чая и теплота после еды.

Агата мыла посуду, а Алиса стояла у стола, прибирая крошки от хлеба. Она всё ещё думала о кафе, о людях, о Мелиссе – её тихой улыбке, голосе, лавандовом чае.

Агата взглянула на неё через плечо:

– Тебе тем понравилось, да?

Алиса кивнула:

– Там хорошо. Спокойно. И Мелисса, она какая-то настоящая.

Агата чуть улыбнулась. Продолжая мыть, тихо сказала:

– Она сладкоежка. Хотя сама делает вид, что нет. Обманывает даже себя.

Алиса приподняла брови:

– Правда?

Агата кивнула:

– У неё слабость к песочному печенью. Хрустящему, с солью на краешке. Завтра, если хочешь, можем испечь. От тебя – как знак.

– Знак чего?

– Дружбы, – просто ответила Агата, вытирая руки. – Или хотя бы желания быть рядом. Это всегда начало.

Алиса задумалась, потом улыбнулась. Неуверенно, но тепло.

– Я давно ничего не пекла. Наверное, с детства.

– Значит, пора вспомнить, – сказала Агата. – Руки помнят больше, чем разум. Особенно, если это руки женщины Калламир.

Ночь прошла обычно. Тихо. Без происшествий.

Самой первой, как всегда, встала Агата. Её шаги были почти неслышны, но Алиса со временем научилась различать ритм: сначала ванна, потом плита, потом – лёгкое журчание воды, чайник, стук ножа о доску.

За ней, чуть позже, просыпалась Серафима. Бывало, она тихо сидела в кресле и смотрела в окно. Иногда – разговаривала с телевизором, иногда – с кем-то невидимым. Утренние часы были её временем: она казалась бодрее, яснее, почти прежней.

Алиса же вставала последней – обычно от того, что дом уже жил своей жизнью. Сегодня её разбудил голос бабушки и звон посуды: Серафима что-то оживлённо рассказывала, а Агата, судя по звукам, перебирала банки на полке.

Алиса подтянула на плечи тёплый кардиган, подошла к окну и остановилась. За окном был туман. Густой, плотный, как молоко. Мир будто исчез на несколько метров дальше стены дома – ни деревьев, ни дороги, ни даже очертаний забора. Только бледное, рассеянное свечение, как будто солнце тоже заблудилось.

На кухне пахло тмином, маслом и чем-то чуть поджаренным.

– Доброе утро, – сказала Алиса, заходя.

Агата кивнула, не оборачиваясь. Серафима сидела у стола, вся укутанная в шерстяной платок, и сияла.

– Сегодня будет бал, – сказала она серьёзно. – У нас соберутся гости. Будет музыка, и кто-то обязательно сыграет Шуберта. Или, на худой конец, Шопена. Надо только найти подходящие свечи. И отполировать зеркала. Вальс ведь – он требует отражения.

Алиса опустилась на стул напротив.

– А сад?

– Ах да! Конечно! – оживилась Серафима. – Я выведу всех в сад. Он будет как на открытке. Белые каллы, розовые кусты, фонтан… – она мечтательно замолчала. – Главное – успеть навести порядок. И предупредить Эмиля, чтобы не опаздывал.

Агата взглянула на Алису. Без слов. Но в её взгляде было: "Пусть говорит. Это её правда. Это её утро".

– Мы печенье собирались испечь, помнишь? – напомнила она вслух.

Алиса кивнула.

– Да. Для Мелиссы.

– Песочное, – уточнила Агата. – С морской солью и ванилью. Она это любит. Это хороший способ подружиться.

Серафима кивнула одобрительно.

– Девочка из монастыря. Я помню. У неё были белые колготки и голос, будто перо падает.

Агата выложила масло в миску и подала Алисе венчик.

– Начинай. Руки всё вспомнят.

Так они и начали. В доме пахло теплом и чем-то светлым, как будто туман снаружи только подчёркивал уют внутри. Серафима рассказывала, как на последнем балу у неё было платье цвета вина и туфли, в которых "нельзя было не танцевать". Алиса слушала, месила тесто и вдруг ловила себя на мысли, что ей спокойно. Не просто «не страшно». А – спокойно. И это было новым чувством. Почти забытым. Почти – своим.

Серафима, ещё минуту назад воображавшая бал и розы, вдруг замолчала. Она смотрела в окно, нахмурившись, словно впервые его замечала.

– Какой он… плотный, – сказала она тихо. – Туман. Он дышит. Он… живой. В таком можно потеряться. Совсем. Без следа.

Алиса обернулась. Туман и правда стоял, будто врос в землю, клубился и тянулся к дому. Белый, тяжелый, без формы. За ним всё исчезало.

– Надо закрыть окна, – встревоженно сказала Серафима. – Он может войти. Как сквозняк. Он не любит, когда его смотрят.

Агата, не споря, кивнула:

– Хорошо. Сейчас.

Они вдвоём обошли дом: одно окно, другое. Кухня, гостиная, спальня. Действовали быстро, слаженно. Старушка наблюдала, успокаивалась, когда слышала щелчки рам.

Вернувшись, они снова занялись печеньем. Вторая партия уже почти была готова. В духовке пахло карамелью и ванилью. Посуда вымыта. Тесто в миске почти закончилось. Осталось только остудить и упаковать.