Морская соль, русалочья кровь и жемчужные слезы

Большинство русалок повторило за ним этот приветственный жест, некоторые из них неуверенно переглядывались и хмурились, но были и те, кто не шелохнулся, по-прежнему испытующе глядя на Хайфэна.

Мужчина выпрямился и сдержанно улыбнулся.

– Вы очень похожи на свою мать, как две капли воды. Я уж было подумал, что ее наконец-то освободили из плена.

– Я пытался помочь ей, воздействовать на заклятие Цепей своей ци, но у меня не вышло, – с сожалением проговорил Хайфэн. – Но я обязательно спасу ее. Я желаю присоединиться к Восставшим, не только чтобы уничтожить Шэн Ли, но и возглавить род цзяожэней в этой войне.

– Ты всерьез думаешь, что мы захотим пойти за тобой, отродьем этого ублюдка Шэн Ли? – выплюнул один из русалов у стены, рядом с ширмой с изображением морских волн.

– Спросил бы нас, хотим ли мы участвовать в войне. Я вот просто хочу домой! – в отчаянии вскричала девушка, так и не вылезшая из воды. Ее сверкающие глаза мгновенно наполни злые слезы, и стекающие по бледным щекам струйки побелели, скатившись с дрожащего подбородка, и затвердели в крохотные жемчужинки, упавшие в воду.

– Я обещаю, что вы сможете вернуться в Бездонное море, – твердо проговорил Хайфэн.

– Да что ты можешь? – пренебрежительно фыркнул тот же юноша с острыми чертами лица. – На тебе же печать Истребителя! Может ее вовсе не удастся снять!

– Для этого ему и необходима ваша помощь, – произнес Шаньдянь. Цзяожэни обратили к нему озадаченные взгляды, а Хайфэн резко повернул к нему голову.

– Вы отыскали способ, как снять печать с Его Высочества? – уточнил мужчина с фиолетовыми волосами.

– Есть ритуал, который может способствовать пробуждению его сил и прорыву печати Гнета изнутри, – дернул плечом оборотень. – Для этого мне нужны четверо добровольцев, – сказал он таким тоном, что русалам стало ясно – если все откажутся, он их заставит. – И имейте в виду, – Шаньдянь усмехнулся. – Может быть больно.

Цзяожэни снова озадаченно переглянулись. Мужчина со шрамами внимательно смотрел им в глаза, будто вел с ними молчаливый разговор, убеждающий в необходимости помощи. Трое цзяожэней среди тех, что до этого поприветствовали Хайфэна, с готовностью кивнули.

– Мы готовы оказать услугу Его Высочеству, что бы нам это не стоило, – поклонился главный среди них. – Освободить от оков наследника нашего народа – честь для нас.

– Не говори за всех, Сунь, – огрызнулась угрюмая русалка с высокой прической. – Не забывай, что он сын Истребителя! – отчеканила она. – Вспомни, что его отец сделал с нашими сородичами!

– Он сын нашей Шуйму, – ответил Сунь, глядя в лицо Хайфэну. – Кем бы ни был его отец, он сам пострадал от него. Пусть он полукровка, он такой же цзяожэнь, как и мы, и он на нашей стороне.

– Неправда! – заспорил юноша, едва не брызжа слюной. – Он наполовину божество! Кровь Шэн Ли делает его проклятым! Кто знает, может он вовсе предаст нас после снятия печати, и с его помощью отец поработит нас всех до единого! И остальную нечисть тоже!

– Да как вы смеете?! – внезапно закричал Хайфэн так, что даже Шаньдянь удивился, разжав хватку у него на плече. – Я не выбирал своего отца! Я ненавижу его может даже больше, чем вы! Он превратил мою мать в марионетку, которая нужна лишь для того, чтобы быть его наложницей, опорочил ее, лишил воли, выбора и даже малейшего сопротивления! Превратил ее в живого призрака! Шэн Ли убил моего деда, вашего царя! Мне противна сама мысль, что я его ребенок! Если бы я мог, я бы избавился от его крови в своих…

Он задохнулся на полуслове, когда его оплела лиловая молния, вызвав судорогу по всему телу. Болезненно вскрикнув, Хайфэн повалился на колени и обхватил себя руками, сжавшись в комок и дрожа. Сквозь ткань рубашки проглядывали позвонки на его изогнутой колесом спине, по которой продолжали вспыхивать и бегать мелкие серебристые зигзаги тока.

– Молчать, – холодно и безжалостно приказал Шаньдянь. – И впредь не говори без спроса, пока я тебе не позволю. Тебе разрешено говорить, только когда тебя спрашивают.

В зале повисла звенящая, гулкая тишина, которую прерывали лишь сдавленные всхлипы Хайфэна. Десятки существ замерли, молча уставившись на тонкого, хрупкого, отчаявшегося юношу. Мелкие разряды ниточками продолжали прошивать его дрожащее тело.

Пересилив себя, он с трудом поднял голову и устремил к Шаньдяню огромные тусклые глаза, завораживающие настолько же, насколько пугающие. И в глазах этих таились нескрываемые обида и ненависть.

– Как бы ты не желал обратного, ты – сын Шэн Ли, и ничего не сможешь с этим сделать, – пугающе спокойно и безжалостно говорил Шаньдянь, глядя на русала у своих ног. – Грехи родителей лежат на плечах детей, об этом все знают. Ты должен целовать нам ноги, что мы еще зверски не растерзали тебя. И твои чувства никому не нужны, – слова слетали с его языка, будто остро заточенные ножи, и обращенное к нему лицо Хайфэна застыло белой маской. – Хочешь доказать, что ты чего-то стоишь – приложи все усилия для избавления от печати и уничтожь кланы вместе с нами. Только так ты можешь искупить свою вину.

Меж бровей Суня, стоящего напротив него, пролегла глубокая складка, но он не высказал своего возмущения из-за такого обращения с русалочьим принцем.

– Хватит терять время, у меня и без вас забот полно. За мной, – приказал Шаньдянь и развернулся, направившись прочь из зала.

– Как я могу быть виноват в том, что родился на этот свет?.. – тихо и глухо прозвучало за его спиной, когда он во главе цзяожэней шел по темным коридорам.

Шаньдянь промолчал, лишь скосил желтые глаза и ускорил шаг. Он не хотел думать о том, что мог быть несправедлив к Хайфэну. Шэн Ли отнял у него семью и друзей, заставил скрываться, сопротивляться и свирепо биться во имя свободы для всех существ. Шаньдянь не мог не испытывать злобу к крови от крови того, кто забрал его младшую сестру – из которого половину девушек выносили мертвыми после ночи с Истребителем, того, кто пустил его друзей и сородичей на мех или загубил их на непосильных работах. Поэтому в лице Хайфэна Шаньдянь видел лишь потенциальное оружие, красивую и интересную вещицу, источник крови и развлечения. Он и так был слишком добр к русалу и решил не пачкать руки его избиением, чтобы он был в силах развивать свою ци.

Они прошли сквозь оставшиеся залы и преодолели запутанные ответвления коридоров – раньше они были прямыми, теперь же намеренно обросли тупиками и тайными ходами. Призрачные огни окрашивали их в таинственную синеву, кромешный мрак резко контрастировал с их белыми раскаленными сердцевинами, слегка пульсирующими, будто маленькие сердечки. Грязный пол блестел от влаги, по тронутым бело-зеленым пятнами плесени стенам разбегались пауки, сколопендры и прочие уродливые насекомые, кое-где стелился черный туман.

Коридоры закончились широкой лестницей, уходящей во тьму. Ее сколотые, полуразрушенные, покрытые трещинами ступени поросли мхом. Подъем казался бесконечным, пока наверху не забрезжил алый свет замысловатой печати, которую сторожили двое демонов. Завидев Шаньдяня, те низко поклонились ему.

Барьер, который было видно только с внутренней стороны, вел к подножью покатого, заросшего бурьяном и сорняками кургана с иллюзорно обвалившимся зевом хода. Вокруг стелился белесый холодный туман, скрадывая очертания высокого сухостоя и черных, изогнутых в агонии деревьев. Время перевалило за час Собаки , и на Ониксовые горы, чьи темные вершины с заснеженными пиками вздымались со всех сторон, опустились сизые сине-лиловые сумерки, будто растворенные в мутной воде чернила. Не было слышно не птиц, ни зверей, могильный холм окружала ватная тишина, которая вместе с туманом глушила даже шаги Шаньдяня – босоногие русалы и так ступали плавно и бесшумно. Неуютное молчание не нарушал никто до самого конца пути, и никто не осмеливался спросить, куда они направляются.

Снаружи Курган хорошо охранялся – на всех близлежащих возвышенностях территорию патрулировали сильные демоны, которые в случае чего могли дать отпор заклинателям из ближайшего Клана Железного Щита и подать сигнал обитателям подземного города. На соседнем высокогорье к западу от могильника, надежно спрятанное за узкими и острыми, подобными устремленными вверх клинкам кипарисами находилось озеро. Пробираясь сквозь заросли и поднимаясь вверх по крутым склонам, над которыми угрюмо нависали черные сосны и ели с колючей мертвенно-синей хвоей, а во влажном воздухе веяло кислым запахом диких ягод и можжевельника, Шаньдянь привел русалок к неподвижному водоему, отражающему кроны деревьев как в зеркале. Вдоль его кромки росли ярко-синие, кобальтовые гиацинты с плотно растущими друг к другу лепестками-звездами.

– Насколько мне известно, вода и лунный свет – то, из чего вы питаете энергию, – Шаньдянь повернулся к стоящим перед ним похожих на статуй цзяожэням с задумчивыми глазами, обрамленными серебристыми ресницами, и одинаковым невозмутимым выражением на лицах. К этому моменту окончательно стемнело, небо налилось бархатистой ультрамариновой синевой, и лунный свет серебрил белые фигуры прекрасных существ – троих мужчин и одной девушки. – Мы попытаемся прорваться к запечатанной русалочьей крови Хайфэна посредством того, что эту кровь пробуждает. Тебе ведь не просто так не позволяли находиться у источников воды? – обратился он к слуге, прищурившись.

– Должно быть, господин, – процедил тот, не поднимая головы.

– Но еще более сильным катализатором послужит то, что уже содержит русалочью магию. Ваша ци, кровь и слезы, – расплылся в ухмылке Шаньдянь, обнажив клыки, и сложил руки на груди. – О, и я с удовольствием могу вам помочь!

– Нет нужды, уважаемый Черный Волк Ока Шторма, – без выражения произнес Сунь. – Мы поняли, что от нас требуется. Наша задача – создать резонанс с истинной сущностью Его Высочества. Это в самом деле может помочь.

По указанию Шаньдяня цзяожэни, ступая по влажной траве, медленно вошли в озеро. Их ноги вновь обратились в хвосты, и они отплыли в разные стороны, заняв позиции на севере, востоке, юге и западе. Хайфэн покорно сбросил с себя рубаху и штаны, открыв взору худые выпирающие ребра и стройные ноги, и тут же прикрылся длинными локонами. Русал прошел мимо цветов, потревожив пышные соцветия, и скользнул в воду следом за сородичами, постепенно погружаясь в нее по грудь и дрожа от холода. Он был единственным, чьи ноги не обратились в хвост.

Шаньдянь приказал ему остановиться, когда он достиг центра озера, и подал знак остальным русалкам. Убывающая луна, ясно проглядывающая сквозь деревья, светила прямо на них, подсвечивая серебристую рябь на озере. Сунь поднял свое запястье и провел по нему длинным ногтем, пуская себе кровь. То же проделали остальные, и град рубиновых капель расцвел на поверхности воды причудливыми цветами ликорисов.

Цзяожэни вытянули вперед руки, из глубоких порезов на запястьях которых продолжала струиться кровь, и закрыли глаза. Их тела засветились ярче, а изящные узкие ладони окутало бирюзовое сияние. Его рассеянные лучи медленно устремились к Хайфэну вместе с алыми струями, расцвечивающими озеро спиральными узорами. Цзяожэни жертвовали свою силу, отдавая ее беспомощному, растерянному наследнику их рода, который вытащил руки из воды. Она вливалась в его хрупкое тело, и, к удивлению наблюдающего на берегу Шаньдяня, белый и размашистый, похожий на шрам иероглиф на груди Хайфэна слабо засветился. У цзяожэня резко перехватило дыхание, и он шумно вдохнул, схватившись за сердце. Шаньдянь видел, что его сущность откликнулась на зов сородичей, но непреодолимая стена в виде печати причиняла ему боль.

Цзяожэни открыли глаза, с беспокойством посмотрев на него, но Шаньдянь махнул им рукой.

– Не отвлекайтесь, он потерпит. Я скажу, если нужно будет остановиться.

Они вновь опустили веки. Хайфэн тяжело дышал, обняв себя за плечи и наклонив голову, так что за локонами не было видно его лица. Девушка-русалка судорожно вздохнула и беззвучно заплакала. Ее собратья также погрузились в свои переживания, их светлые лица омрачились глубокой печалью и скорбью, и вскоре по их щекам тоже потекли слезы. Капая в озеро, они затвердевали в белые жемчужины, которые поплыли к дрожащему Хайфэну вместе с потоками ци и крови. Тот, сжав зубы, не давал вырваться рвущимся наружу стонам.

Вдруг прозвучал бархатистый мужской голос, и Сунь затянул протяжную, тоскливую песнь на одной ноте. Трое других высоких и звонких голосов тут же подхватили ее. Шаньдянь изумленно поднял брови, разглядывая цзяожэней, на чьих щеках, лбу, плечах, предплечьях, ключицах и ребрах поблескивали перламутром чешуйки. Пусть он знал, что на свете нет ни одного существа, пение которого было бы прекраснее и превзошло пение русалок, но даже он – бесчувственный, черствый и жестокий – не мог не признать, что оно было поистине чарующим, пленительным и божественным – будто они были небесными духами, а не нечистью. Их кристально-чистые голоса незримыми, шелковыми серебристыми лентами закручивались вокруг озера, как медленные и ласковые потоки воды. Они вливались в уши, заставляя все тело трепетать, а сердце сильнее биться в груди.

Впервые Шаньдянь задумался, что эти хрупкие, безобидные на вид существа могут быть не менее сильными союзниками, его подчиненные яо. Ранее он не был свидетелем проявления их сил – он и его подчиненные чаще бились вместе с гуаями и гуями, чем иными духами, которыми командовал генерал-якша Нань.

Но прошла минута, как Хайфэн вскрикнул и завалился назад. Плачущие цзяожэни распахнули глаза, и Шаньдянь дал им знак прекратить и махнул рукой Суню, который метнулся было к лежащему на глади Хайфэну. Русалки перестали отдавать свою ци и опустили руки в воду, чтобы дать ранам затянуться, а лан-яо вошел в озеро и, в пару гребков достигнув его середины, взглянул в лицо потерявшему сознание юноше, печать на чьей груди слабо пульсировала. Протянув руки ему под шею и колени, он вытащил его из воды и коснулся когтями метки, сосредоточенно нахмурившись.

На поверхности кожи, в центре иероглифа, проступила крохотная черная трещинка.

Шаньдянь поднял голову и обнажил зубы в усмешке.

– Работает. Печать ослабла.

Глава четвертая

Тоска по морю

Шаньдянь был первым испытанием, которое ниспослало Хайфэну Небо на его пути к восстановлению справедливости и благополучию морского народа.

Так он думал каждый раз, когда по утрам – а точнее в полдень – его поднимали пинком в бок, вздергивали за волосы или вовсе, как на следующий день после ритуала, вгрызались ему в шею. Хайфэн ахнул, когда звериные клыки острыми иглами вонзались в кожу, и Шаньдянь принялся пить сочащуюся из ранок кровь – не жадно, как оголодавший, не контролирующий себя цзянши, а медленно, смакуя, будто хорошее вино, которое нечисть продавала на своем рынке в больших залах. Едва пришедший в себя после распиравшей изнутри боли, возникшей во время ритуала, Хайфэн был слаб, но не смог стерпеть, что к нему относятся как к какому-то животному, словно он и не покидал Клан Священного Пламени. Сцепив зубы, он с силой ударил Шаньдяня кулаком по спине и попытался оттолкнуть от себя, но лан-яо даже не дрогнул, лишь медленно оторвался от его шеи.

В следующий миг тело Хайфэна прошиб разряд молнии.

– Ты же сам сказал, что был бы рад избавиться от крови Шэн Ли, – прошипел ему в лицо Шаньдянь. – А я мечтаю, когда смогу почувствовать ее вкус на языке. Так что не дергайся. Это небольшая плата за все то, что мы делаем для тебя, не находишь?

И Хайфэну снова пришлось терпеть.

Он не мог сказать, что боялся лан-яо с его молниями, но в душе его зрело темное, клокочущее, извивающееся как спрут чувство: смесь отторжения, неприязни, негодования, обиды, стыда и бессилия, который порой вызывал у него Шаньдянь своими речами, действиями и неизменным пронзительным, испытующим взглядом, который жгуче ощущался на коже и преследовал Хайфэна днем и ночью. Но это чувство не было похоже на ненависть, которую он испытывал к Шэн Ли, и не могло разрастись в полную силу – потому что оборотень был не только его похитителем и надсмотрщиком, но и освободителем и единственным защитником в этом копошащемся, скверном гнезде нечисти.

Хайфэн не выносил Шаньдяня из-за всех его издевательств и унижений, но понимал, что он был тот, кто больше всего стремился помочь ему добиться своей цели, цели всей его жизни. Раз в несколько дней, помимо ритуалов с цзяожэнями, он воздействовал на слабеющую печать Гнета темной ци – и пусть это приносило Хайфэну мучения, волк делал это не из прихоти, а чтобы как можно быстрее избавиться от подавляющей магии. Шаньдянь одновременно не щадил его, причиняя боль и позволяя Шисуань доводить своего ученика до изнеможения, и проявлял равнодушие к его чувствам, но в то же время способствовал восстановлению его энергии – приказывал освободить для него горячие источники и приносить к нему в комнату кувшины с водой, чтобы Хайфэн мог пить сколько хочет. Это вызывало в юноше противоречивые чувства признательности и горькой досады.

Нередко, лежа ночами на жесткой циновке, он задумывался о том, что Шаньдянь защищает его и в некотором роде заботится о нем лишь по причине того, что он был ценным боевым ресурсом и союзником в борьбе с кланами заклинателей. Если бы он не был сыном принцессы русалок, то его либо попытались бы обменять на информацию у заклинателей или освобождение пленных, либо жестоко казнили. И если впервые очнувшись в тюремной камере он был готов к смерти – потому что предпочитал полностью освободиться от земных оков, чем продолжать томиться во дворце, где к нему относятся как к грязи, то после согласия демонов снять с него печать Хайфэн решил бороться за свою жизнь – со своими врожденными силами он мог вновь поднять цзяожэней на восстание. Вот только если Шаньдянь мог лишь угрожать ему, и кроме ударов электричеством – его излюбленном методе наказания, редких ударов и укусов никак не вредил ему, так как Хайфэна нельзя было убивать, то другой нечисти было все равно на ценность русалочьей магии, потому что в первую очередь она видела в нем сына заклятого врага, объект для мести.

В тот день, когда лан-яо разбудил его укусом в шею, Владыка Кошмаров отправил Шаньдяня, Шисуань и Хэйин на очередные задания по нападению на заклинателей, поэтому, испив крови Хайфэна, лан-яо запер его в своей комнате с помощью барьера: предосторожность, чтобы ни он не сбежал, ни нечисть не попыталась напасть на него. Отсутствие свободы было тем, что претило Хайфэну с малых лет – должно быть, чувство страдания во время пребывания в заточении передалось ему с кровью матери, ставшей заложницей Шэн Ли. Он мрачных чувств юноша отвлекся с помощью медитации, в которой находился до самого возвращения Шаньдяня. Тот ввалился в комнату с шумным вздохом, и по металлическому запаху Хайфэн понял, что волк либо ранен, либо испачкался в чужой крови – а может, и то, и другое.

Он поднял голову, когда ощутил, что оборотень, покачиваясь, стоит перед его лицом.

– Помоги мне раздеться и обработай раны, – устало проговорил он. Прошуршала одежда, и Шаньдянь опустился перед ним на пол. – На столе есть крепкое вино, мазь и бинты.

Хайфэн пошарил рукой по столу неподалеку, случайно уронив пиалу и заслужив окрик:

– Поаккуратнее там!

Отыскав чашу с недопитым вином и пузатую баночку, из которой пахло чем-то травянистым и горьким, он также захватил кувшин воды. Сев на колени за спиной Шаньдяня, Хайфэн протянул руки вперед. Ладони ухватились за жесткий мех на плечах, потянули вниз, снимая с рук. Шаньдянь не выказал намерения, что собирается помочь ему – значит, не так уж сильно его раны кровоточили. Пересев и вытянув вперед пальцы, он коснулся голой груди в вырезе одеяния и ощутил, как они покрылись влагой.

– Куда в рану лезешь?! Идиот!

Хайфэн промолчал, поджав губы. Этот проклятый демон позабыл, что он слеп?

Он провел руками вниз, взялся за пояс, развязал его и раздвинул края одежды. Снимая ее с Шаньдяня, он понял, что это хлопковая рубаха с запахом и широкими короткими рукавами. Хайфэн даже не догадывался, как выглядит его похититель – только знал, что у яо есть клыки, которыми он иногда щелкал во время разговора, он очень высокий и подтянутый, но не особо мускулистый. А еще от него веяло животным, звериным жаром и таким же запахом.

За всю свою жизнь Хайфэн прикасался лишь к одному человеку – матери. Еще маленьким он изучал ее лицо ладошками, и даже наощупь понимал, что она красива – черты ее были утонченными, кожа – шелковистой, ресницы – длинными, а волосы, часть которых была острижена у подбородка – гладкими. Порой Хайфэн так же ощупывал свое лицо, рисуя в воображении, как выглядит со стороны, но ощущения говорили ему лишь одно – он очень похож на мать. Внешность других людей его никогда не интересовала – напротив, он радовался, что не видит их лиц, особенно лица Шэн Ли. Но к облику Шаньдяня неожиданно испытал любопытство.

Хайфэн отыскал еще две раны на его руках и, запомнив их расположение, промыл водой, обработал вином, что заставило оборотня зашипеть, наложил мазь и забинтовал. Действовал он механически, без какой-либо заботы, а прикосновения к грубой, шершавой коже Шаньдяня – покрытой потом, глубокими рубцами и росчерками старых шрамов – вызвали у него отторжение. Куда больше русала интересовало, где знаменитый Черный Волк Ока Шторма получил новые ранения.

К его удивлению, тот сказал по собственной воле.

– Владыка поручил мне уничтожить храм недалеко от Баолэя, главного города Клана Железного Щита… Я справился, но на помощь монахам подоспели заклинатели. Несколько пущенных ими стрел задели меня.

Хайфэн задумался, не боятся ли Восставшие, что экзорцисты могут выследить их и напасть на Курган, но, по-видимому, он и впрямь хорошо охранялся. Судя по тому, что он слышал, в том числе от Шаньдяня, отец выделил множество отрядов для его поисков, и теперь они прочесывали каждый клан. Сталкиваясь с ними, нечисть расправлялась с экзорцистами, но порой и погибала: среди жителей Кургана, отправляющихся на задания Владыки, регулярно кто-нибудь умирал.

Каждый день Хайфэну оставалось лишь молиться, чтобы люди отца его не нашли.

Внезапно Шаньдянь перехватил его запястье, и не успел Хайфэн опомниться, как клыки вонзились ему в кожу, прокусывая ее насквозь. Русал поморщился от боли, дожидаясь, пока лан–яо насытится. Отбросив его руку, тот насмешливо сказал:

– Твоя кровь неплохо насыщает. Мне стало гораздо лучше.

Хайфэн сжал челюсть. Каким же этот волк был раздражающим…

– Можешь помазать укус той же мазью, – снисходительно добавил Шаньдянь, и русал удивленно раскрыл глаза, подумав, что он, должно быть, ослышался.

Лан-яо сам оставил рану, но позволяет ему залечить ее? В клане, как бы над Хайфэном не издевались братья и отец, о его синяках никто не заботился. У заклинателей не возникало даже мысли, чтобы помочь ему. Но Шаньдянь, при всем его презрении…

Хайфэн нерешительно нащупал лежащую на полу баночку и, обмакнув в нее пальцы, растер ее по голому плечу, с которого постоянно съезжала рубаха. Пахнущая горькими травами мазь впитывалась в кровоточащие ранки, приятно согревая кожу. Это теплое чувство ввергло юношу в растерянность, которая усилилась только больше, когда Шаньдянь ничего не сказал.

Цзяожэнь понимал, что, должно быть, волк позволил ему позаботиться о себе исключительно потому, чтобы он не ослабел от ран, а это, в свою очередь, не сказалось на его тренировках. Но все же… Хайфэн ощутил благодарность.

Как бы то ни было, ему в самом деле лучше было держаться рядом с этим демоном. Это Хайфэн понял уже через несколько дней.

***

Цзяожэнь спал, свернувшись калачиком рядом с сундуками. По ночам его часто мучили кошмары: обрывки брошенных ему в презрении слов, крики, плач, вкус крови на языке и чувство холода, будто он лежит в снегу. Так на него действовала вездесущая темная ци. В очередной раз он рвано втянул в себя воздух, когда услышал, как тихо скрипит камень о камень.

Кто-то пробирался к ним в комнату.

Однако Шаньдянь тоже обладал чутким слухом, и не успел незваный ночной гость переступить порог, как в него уже летел кинжал, просвистевший в воздухе. Возле двери глухо охнули. Хайфэн поспешно сел, а из вечной тьмы перед его глазами раздался насмешливый голос оборотня, в котором звучали стальные нотки:

– Тебе никто не говорил, что пробираться в покои одного из генералов может привести к плачевным последствиям?

– Плевать! – ответил ему высокий, истеричный голос. – Я убью его, если этого не хотите делать вы!

Вспыхнула темная ци, устремившись к Хайфэну, но не успел он увернуться, как Шаньдянь закрыл его собой и парировал чужой удар трескучим разрядом молнии. Тишину коридора нарушило еще несколько взрывов ци, тяжелое дыхание и вскрики нападавшего, скоро сменившиеся полными отчаяния хрипами и стонами, сопровождаемыми шуршанием электрического тока. Повеяло палеными волосами и плотью, с глухим шумом упало на каменный пол чье-то тело.

На звуки быстро сбежалась другая нечисть, и Шаньдянь объявил им: